LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Первая влюблённость - Часть 2. Осознание
http://lesboss.ru/articles/80896/1/Iadaay-aepaeiiinou---anou-2-Iniciaiea/Nodaieoa1.html
Маша Дитя-Творца
Мой творческий блог - http://vk.com/dnevnikzazerkaliya. Спасибо всем, кто заглянет. ) 
От Маша Дитя-Творца
Опубликовано в 14/07/2019
 
...Внезапно мне совершенно определённо стало ясно, из-за чего я столько мучилась, скучала, страдала, ревновала, переживала. Сквозь серую пелену прежней ограниченности во мне словно прорезалось осознание, и мне раскрылась простая истина; всё многообразие страстей, эмоций, фантазий, бушевавших во мне в тот месяц, легко уместилось в простые слова: Я – ЕЁ – ЛЮБЛЮ! Люблю!!! И вот это самое чувство и есть то, чего я столько времени ждала и что наивно боялась «пропустить»...

7. «Две недели без Неё». Концерт. «Я Её люблю»
 
…А потом, после торжественного концерта в честь Девятого мая и нашей случайной встречи с Ней, был одинокий субботний вечер, было полное надежд воскресенье.
 
Идя с мамой в школу во вторник утром (во вторник – потому что День Победы пришёлся на и без того «выходную» субботу, так что отдых перенесли на понедельник), я молчала, боясь, что по моим словам, настроению мама может о чём-нибудь догадаться (теперь мне действительно интересно, замечают ли родители тот момент, когда их ребёнок впервые влюбляется), смотрела под ноги и натянуто успокаивала себя тем, что, может, всё обойдется, что Она никуда не делась и что я только зря переживаю.
 
Были минуты, когда я даже злилась на себя: казалось бы, какое мне дело, ушла на больничный наша учительница русского языка или нет. Ну, мне-то что до этого?
Если бы это касалось какого-нибудь другого педагога, я бы, наверное, такому обстоятельству только обрадовалась – однако в связи с Ней почему-то волновалась, боялась, что долго не увижу её, заранее тосковала и глубоко переживала.
 
В эти сорок минут по дороге от дома до школы я готова была простить Ей всё.
Какими мелкими казались теперь все Её «странности» и «недостатки»: и то, что порой Она «отталкивала» меня какими-нибудь холодными колкими замечаниями, не подпускала ближе, и то, что ставила иногда отметки ниже ожидаемых, или ругала за почерк, или публично иронизировала над моими сочинениями (по поводу того, например, что у меня ни одно сочинение не обходится без стихов, хотя должно быть написано в ином жанре)…
 
В школе первым делом бросилась к расписанию – литература в расписании была! Стояла третьей. Первые два занятия я отсидела, как на иголках, а потом со всех ног радостно бросилась к заветному девятому кабинету на вожделенный урок…
Но я зря надеялась – завуч просто ошиблась. Сельхозтруд, английский, география… Домой шла чуть не плача: значит, всё-таки Она ушла? На целых две недели?!
 
…Спасением для меня в эти сложные дни неожиданно стало литературное творчество.
Я и до этого примерно лет с девяти время от времени писала стихи, но строки эти были, признаться откровенно, «так себе», потому что они не были никем «вдохновлены». Это были скорее просто рифмованные мысли «о природе, о школе, о родном крае». Однако их с удовольствием публиковали в местной газете, и каждый год я выступала в качестве «чтеца» на «отчётном» майском концерте Дома детского творчества в районном Доме Культуры, а однажды мою «декламацию» даже пустили на радио заставкой перед местным утренним включением, так что мои подруги искренне считали меня «звездой».
 
На упомянутые выше концерты собиралось всё село, поскольку они были главным событием местной культурной жизни. И Она как учитель тоже неизменно их посещала.
Так что, несмотря на серьёзный страх перед публичным выступлением (ибо ребёнком, подростком я была очень скромным), я всё-таки ждала этой пятницы (неужели прошла уже неделя?) – потому что концерт давал мне искомую возможность увидеться с Ней.
 
Перед долгожданным событием я попросила отца (матери не было дома, да она и не стала бы тратить время на подобную «ерунду») впервые завить мне волосы при помощи плойки: мне хотелось выглядеть красиво. Мы долго старались и с трудом получили на моих непослушных тонких волосах некоторое подобие так нравившихся мне кудрей.
Однако по дороге «в центр» (а идти было далеко) все мои локоны раскрутились и растрепались от сильного ветра (каких-либо средств фиксации результата у нас тогда просто не было, мы о них даже не знали). Когда я зашла к маме в школу (она на концерт не собиралась) и взглянула на себя в зеркало, то чуть не расплакалась.
 
Тем не менее, едва я оказалась на знакомой сцене Дома культуры и начала читать своё стихотворение, я не только перестала волноваться, но и вдруг обрела глубокое, полное спокойствие. Просто в этот момент я представила себе, что вхожу в кабинет литературы, где мы наедине, и впервые читала со сцены лишь для Неё одной и не смотрела в зал: на этот раз меня почти не волновал зал – только Её образ стоял у меня перед глазами.
Нечто подобное (как и многое другое) семнадцать лет спустя повторится у меня с прекрасной СВ совсем в другом городе, где на защите дипломной работы я прочту – что также весьма показательно – стихотворение «о птице Див»: Д. И. В. – это были Её инициалы, и строки мои отчасти были посвящены и этой самой моей «первой любви».
 
Потом раздались аплодисменты. Я вздрогнула, пришла в себя, взглянула со сцены вниз и сразу, будто в переполненном зале никого больше и не было, встретила знакомый взгляд этих удивительных карих глаз…
Я не знаю до сих пор и не узнаю уже никогда, Она ли это была или так лишь показалось бедной Душе, отчаянно жаждавшей встречи.
 
Размышляя после, я сказала об этом так:
«…В отроческом возрасте я неожиданно поняла, что признать человека могут другие люди, если этого не способны были сделать его родные (прежде всего – мать). С этого момента и начался период моих многочисленных влюблённостей во взрослых женщин, которые были не похожи на мою мать: мягких, деликатных, добрых, с гуманитарным складом ума и возвышенной Душой, а ещё – с красивой утончённой внешностью.
Ради них я не только занимала первые места на олимпиадах, но и начала отправлять свои творения в газету, а также выступать на отчётных концертах ДДТ со сцены РДК.
 
Тогда я не понимала источников этого «перфекционизма», стремления «блистать» (вплоть до юношеских грёз о «мировой славе») и во всём быть лучшей, ибо я не тщеславна в принципе, довольно стеснительна и даже замкнута в реальном общении.
Но лучшей наградой, к которой я подсознательно стремилась, была улыбка Той, которая и вдохновляла мои строки и достижения. Отношение сверстников меня, по большому счёту, никогда особо не интересовало, хотя всегда были среди них друзья».
 
…За домашними делами, приготовлением уроков, общением с подружками прошли очередные выходные после этой знаменательной пятницы. Началась и новая неделя.
Понедельник, вторник, среда… Это только кажется, что две недели невозможно пережить. На самом же деле дни, на удивление, шли довольно быстро, размеренные поминутно привычными событиями школьной жизни, но всё равно оставались какими-то пустыми и бессмысленными без Неё. Я скучала, я мучилась… Четверг, пятница…
 
Пятница! Что это был за день!..
Замечу тут, что моя ближайшая подруга и одноклассница Мила была моим «поверенным лицом» в этой истории и с самого начала знала практически всё о моих странных чувствах к Ней. Я совершенно этого не стеснялась, ибо сила страсти была такой, что преодолеть, подавить, «не заметить» её было бы невозможно, даже если бы я и захотела это сделать. Скрывать свои эмоции я также не умела вообще – мне всегда требовалось «рассказать всему миру». Даже родные, кажется, были «в курсе и в ужасе».
 
Так вот, в пятницу (уже две недели спустя с момента объявления Ею об уходе на больничный!) моя подружка, порядком утомлённая моими бесконечными разговорами о Ней, словно мимоходом спросила: «Ну, за что ты Её любишь? Что ты только в ней нашла? Вот что в этой женщине такого особенного?»
И меня вдруг озарило!
 
Внезапно мне совершенно определённо стало ясно, из-за чего я столько мучилась, скучала, страдала, ревновала, переживала. Сквозь серую пелену прежней ограниченности во мне словно прорезалось осознание, и мне раскрылась простая истина; всё многообразие страстей, эмоций, фантазий, бушевавших во мне в тот месяц, легко уместилось в простые слова: Я – ЕЁ – ЛЮБЛЮ! Люблю!!!
И вот это самое чувство и есть то, чего я столько времени ждала и что наивно боялась «пропустить».
 
«Она такая странная, высокомерная, отстранённая, надмирная какая-то – в общем, не похожа на остальных; впрочем, совсем как ты сама», – вот по какому наитию я Её нашла.
 
Возможно, вместе с радостью понимания, обозначения пришёл и страх: ведь я так долго желала этого чувства, столько искала «объект» приложения своих эмоций, но представляла всё совсем не таким – что со мной «не так», как я могу любить взрослую женщину?
Однако сомнений больше не оставалось, и отступать было некуда.
 
Тогда я перестала задаваться этим вопросом (это произошло довольно естественно), и всё сразу стало просто и понятно; от этого осознания сделалось спокойно, как-то радостно на Душе. Я с классом ездила «на картошку», училась, получала отметки, и мне было хорошо и легко, и делать всё хотелось, и замечательным виделось жить.
И все выходные я была уверена: теперь, когда я всё поняла, ничего больше не случится. Теперь-то я сумею удержать Её в своей жизни, найду слова объяснить Ей всё, и мы всегда будем вместе – неважно, в каком качестве…
 
…А в воскресенье в селе случился пожар. У нашей учительницы английского – но не у той, которая делила «Тик-так»: в новом классе этот язык вела другая преподавательница. Она жила на соседней, параллельной улице, совсем неподалёку от нас; я смотрела на происходящее со второго этажа наших надворных построек, и мне было жутко.
Тогда я не смогла бы объяснить это словами, но этот по-своему «красивый», величественный в своей природной мощи и стихийной неукротимости и одновременно страшный, разрушительный порыв пламени словно материализовал и показал мне то, что происходило внутри меня, «олицетворил» мою тайную бурную страсть. Я ощутила, что если не выпущу своих чувств наружу, языки этого огня просто сожгут меня изнутри.
 
Значительно позже, когда я стала старше и попыталась подавить в себе склонность влюбляться в женщин, я обнаружила интересный эффект, хотя тогда не связала этих событий и вышла на них лишь много лет спустя благодаря углублённым занятиям психоанализом: я вдруг потеряла способность изучать английский язык, хотя прежде занималась им весьма успешно, даже хотела в девятом классе сдавать по нему экзамен.
Тогда я решила, что у меня просто нет способности к языкам, но ведь это очевидно было неправдой, так как другие языки давались мне легко. Подсознание способно совершать необычные переносы, и вот страстная любовь к женщине в тот день связалась для меня с пожаром, а поскольку пожар случился у учительницы английского, то и вытеснение страсти – внутреннего пожара – неожиданно задело мои способности к изучению этого языка. Само понимание такого факта разблокировало препятствие.
 
8. Долгожданная встреча
 
…Так и прошёл последний день разлуки. Последний день эпохи слёз и горя. А потом…
Потом было завтра! Всё, от начала до конца наполненное радостью, как воздухом, и ничто не могло его омрачить. Ничто. И никто! Так всё было хорошо, так чудесно! Счастье, наверное, тем и прекрасно, что оно приходит неожиданно. Разве могла я знать, что будет в этот день? Последний день учёбы перед первым днём летних каникул.
 
Я увидела Её неожиданно: в коридоре. До этой встречи я вообще не знала, что Она опять в школе. Не мечтала даже. Потому что в расписании русского не стояло – и вот…
А он был. И был, как праздник. Любимая учительница казалась мне великолепной, чудесной, необыкновенной: Она была свежа, нежна, Её щёки покрывал лёгкий румянец, и Ей ужасно шло то лёгкое чёрное платье, которое было надето на Ней. Хотя, наверное, на мой взгляд, Ей бы сейчас вообще всё подошло! И я снова видела над Ней какой-то неземной слабый и нежный розовый свет…
 
Много лет спустя я так опишу это чувство в одной из своих повестей:
«…О «Ней» я могу долго рассказывать. Таких шквальных чувств я до того ещё никогда не испытывала. Ей было немного за тридцать, и Она лишь два года назад вышла на работу в школу. Среднего роста, стройная, с обжигающими пламенем яркими карими глазами, несколько восточными чертами лица и модно подстриженными тёмными волосами, Она преподавала нам литературу и представлялась мне каким-то возвышенным существом. В отличие от большинства своих гораздо более приземлённых коллег, Она всегда носила очень женственную, стильную, облегающую одежду. У неё была такая аристократически бледная кожа, едва подрумяненная и особенно прекрасная в свете утреннего солнца».
(«Лето. Море. Облака…», 2014)
 
…Да, это был замечательный день! Она сказала, что хочет взять на память мои тетради. Даже не знаю, зачем они только Ей понадобились и надолго ли Она их сохранила. Разумеется, я была на всё согласна: «Берите, забирайте что угодно – только, пожалуйста, не уходите больше так надолго!» – только это, само собой, я уже думала про себя.
Всё время урока я словно пила Её огромными жадными глотками, и постоянно боялась, что у меня вновь отнимут этот чудесный источник, и всё не могла напиться этим голосом, этим взглядом, этим присутствием и этим Светом. Как в медитациях по биоэнергетике, Он переполнил меня, и я сама начала растворяться в Нём. Теперь я думала о Ней всегда и даже не пыталась этому сопротивляться. Это подхватило меня и несло, несло…
 
Конечно, по окончании урока пришло болезненное «отрезвление», опустошение, потому что страсть была слишком сильной, а совместно проведённое время – слишком коротким, тем более что учебный год закончился и новых встреч вскоре не предвиделось.
Как в известной песне, мне было «катастрофически» Её мало.
 
В этот мучительный день, в котором глубокий эмоциональный спад последовал за грандиозным подъёмом, перед сном я долго лежала с открытыми глазами и мечтала…
Видела перед собой Её великолепную улыбку, тонкие губы, изящный нос, большие карие глаза – красивые, блестящие, мягкие волосы, гибкие руки; стоял в голове голос, такой родной и знакомый. Я видела себя рядом с Ней, вспоминала, мечтала, думала. Снова вспоминала, снова мечтала, и всё было хорошо. Очень хорошо. И так будет всегда.
 
А потом растворилась в дымке фантазий Её фигура в плотно облегающем чёрном платье, нежные руки, мягкие губы; далеко ушёл Её томный протяжный голос. Остались только глаза. Огромные, сверкающие. И я подумала: «Есть в Ней что-то дьявольское…»
С этой самой ночи про себя я и начну называть Её «She-Devil», потому что «простая, обычная женщина» (как после моих признаний назовёт себя СВ в 2017-м) едва ли сумела бы настолько завладеть всем моим существом.
 
Но потом и глаза исчезли.
Она уходила в ночь…
 
9. «Площадка»
 
Очень чётко отграничены друг от друга в моём восприятии наши седьмой и восьмой классы, но лето 1998-го ещё примыкает к наивному полудетскому седьмому.
К своим тринадцати годам я уже безвозвратно перешагну границу между детством и отрочеством как «морально», так и физически; самоощущение, восприятие мира значительно поменяются, душевные целостность и гармония будут утрачены.
 
…В ожидании «площадки» моё Подсознание тешилось «циклическими» сновидениями, в которых постоянно являло мне Её образ и воплощало мои самые тайные мечты.
Сны увлекали меня уже тогда, хотя способом понять своё Подсознание они стали лишь много позже, в 2014-м, в связи с СВ и благодаря «Толкованию сновидений» З. Фрейда.
 
Не зная, чем ещё «развлечься», после того, как одна из моих одноклассниц по имени Ася, гостившая у бабушки и деда недалеко от нас, во время совместной прогулки на заброшенной стройке написала на бетонной плите какую-то ерунду о нашей учительнице русского, мне в голову пришла безумная идея, которую я, недолго думая, и воплотила.
«…Я никогда не могла целенаправленно, планомерно жить и работать на одном месте, «как все нормальные люди». Мне постоянно, как минимум с юности, требуются риск, адреналин – иначе становится «скучно», я начинаю задыхаться. Мне всегда нужны были большие достижения, «грандиозные инсталляции»: вспомнилось, как в тринадцать лет, впервые влюбившись, я несколько дней летних каникул посвятила тому, чтобы почти в свой рост запечатлеть «Её» имя – за неимением других материалов, куском угля на серой бетонной стене недействующей кочегарки, хотя Она и никогда не ходила этой дорогой…»
 
Тогда же я написала и свои первые рассказы: «Санькина любовь» и «Всё бывает лишь раз», причём последний изначально писался как сценарий фильма, то есть в жанре драмы – насколько это было возможно, захватывающе, динамично, «остросюжетно».
Показательно было бы проанализировать этот наивный «сценарий» в духе З. Фрейда.
 
Недавний пожар у учительницы английского натолкнул меня на мысль о войне, которая в моей фантазии внезапно и разгорелась в нашем селе. Безжалостные «банды», стремительные и жестокие мотоциклисты в чёрных «кожанках», выстрелы, кровь…
Моя любимая спасает учеников, Её ранят; я остаюсь с Ней до прибытия машины в город, и здесь следует очень волнительный эпизод.
 
Потом «захватчики» уводят в плен моих родных, жить с которыми наяву мне было очень тяжело, а меня забирает обратно в родной город любящая бабушка.
После «войны», правда, моих родителей и брата отпускают, и они возвращаются обратно в село, однако я остаюсь жить далеко от них, потому что к этому времени становлюсь взрослой и самостоятельной, оканчиваю филфак и работаю в школе.
 
У меня даже рождается дочь, которую я называю именем любимой учительницы.
Тем не менее, мысль о последней всё не даёт покоя, и однажды я отправляюсь в те места, чтобы узнать хоть что-то о Ней. Но где мне Её найти? В раздумьях я иду по улице и вдруг вижу под своими ногами «что-то красное», какой-то документ.
 
Поднимаю: паспорт! На Её имя! (Ахаха).
Тогда я иду по указанному в паспорте адресу, встречаюсь с Ней, Она радостно меня узнаёт и приглашает в гости, а я знакомлю Её с дочерью и рассказываю о своей жизни.
 
Хотя потом я и уезжаю, мы продолжаем общаться ещё многие годы…
Большего, видимо, в двенадцатилетнем возрасте моя «эндопсихическая цензура» не допустила.
 
…Потом, наконец, снова школьный лагерь.
Каждый день мне казалось, что «сегодня Она была необыкновенно хороша и такой невообразимо прекрасной я видела Её в первый раз». «Неестественно белое, бледное лицо; томно полузакрытые глаза, полные чёрного огня; распущенные пышные тёмные волосы… Ах, как мучительно Она была хороша! Легко сбежала по ступенькам крыльца, подошла к ребятам. Нет, Она подошла не к нам. Увы, на этот раз я была не в Её отряде».
 
Как и каждый год, я проводила первые два месяца этого лета после седьмого класса на «площадке» – в пришкольном лагере «Улыбка». Здесь всё, вроде бы, было хорошо и как всегда, вот только новое изнуряющее чувство никак не давало мне покоя.
Однако тут я, по крайней мере, хоть издалека могла на Неё смотреть, могла ежедневно здороваться с Ней в коридоре и слышать пару приветливых слов в ответ.
 
Как теперь помню, в первый день лагеря Она была занята на экзамене, но спустилась вниз набрать воды. Такой роскоши, как проточная вода, в сельской школе середины девяностых не имелось, зато был большой жестяной бак с кипячёной водой и прилагающаяся к нему эмалированная кружка в каморке на первом этаже. Если кто-то хотел напиться в жару, он шёл сюда, а кабинет нашего отряда находился как раз напротив.
И вот – я вышла зачем-то в коридор и неожиданно увидела Её! Она была в прекрасном светлом облачении, и романтической атмосферы не нарушал даже чайник в Её руке. Когда в ответ на моё бурное приветствие она ответила всего лишь: «Здравствуй, Маша. Тоже на “площадке”?» – я была так счастлива, что от радости чуть не подпрыгнула до потолка!
 
Вне уроков Она словно стала как-то проще, роднее; здесь я чаще видела Её улыбку. В ажурной вязаной белой кофточке и облегающей белой юбке, Она казалась мне такой «прелестью»! Она часто смеялась, очень красиво, немного запрокидывая голову назад.
Я бы, наверное, ходила за Ней по пятам, если бы не опасалась выглядеть навязчивой. И хорошо, что в Её отряде оказался мой брат, так что я могла ходить к Ней в кабинет под видом того, что навещаю брата. Ей, не избалованной любовью учеников, наверное, тоже было приятно, что кто-то так рад Её видеть, что, наверное, завилял бы хвостом, если бы тот у него был, так стремится к общению с Ней.
 
Впервые Она так близко и отчётливо предстала передо мной заботливой по-матерински. Она привела в лагерь свою пятилетнюю дочь и очень трогательно к ней относилась. Они и потом, когда Её дочка была старше и я встречала их уже в другом городе, были очень дружны и постоянно ходили, держась за руки. Столь же близка была Она и со своей матерью, на которую была так похожа внешне и внутренне.
А мне оставалось лишь смотреть со стороны на Неё и Её дочку и снова невольно повторять про себя бессмысленное «Ну, почему?..». Ведь за это «мимолётное виденье» я увидела в Ней больше, чем знала прежде, и ещё глубже, ещё крепче Её полюбила. Её – но уже другую, Её – нежную и милую, Её – мать. Потом-то мы с Ней будем много говорить о материнстве как о «предназначении женщины». А тогда это было ещё одним моим открытием: полюбить как мать ту, что нравилась как прекрасная учительница самого интересного для меня предмета и, более того, привлекала как красивая тонкая женщина.
 
В Её отряде оказалась капризная дочка моей бывшей классной руководительницы (которая плохо приняла в школе мою мать), и однажды во время какого-то конкурса, где ей должны были покрасить зелёной гуашью лицо, так как девочка представляла лягушонка, ей нечаянно опрокинули краску на платье – как теперь помню, белое в мелкий красный горошек. Она подняла громкий рёв; её мамаша, которая была «начальником лагеря», тут же прибежала и бестактно и незаслуженно накричала на «мою прелесть» прямо при детях, сильно расстроив этим впечатлительную молодую учительницу.
Мне было только двенадцать лет, и я не представляла, что нужно делать и говорить в подобных случаях, да и жутко стеснялась, но, тем не менее, весь этот день ходила вокруг да около своей возлюбленной, и всё моё поведение, должно быть, выдавало наивное желание как-то её утешить, хотя со стороны это, скорее всего, и выглядело нелепым.
 
Но что мне было до мнения окружающих? Она была так мне дорогá, что для меня даже обычные дни, проводимые рядом с Ней, как нарочно выдавались сплошь солнечными и тёплыми на редкость, хотя обычно в той местности лето проходило прохладным и пасмурным, под низким серым застланным облаками небом и моросящим дождём.
Я мучилась, я страдала Ею; словно от духоты, изнывала, изнемогала от безысходности. Смотрела – и не могла насмотреться, слушала – и не могла наслушаться, как будто воздуха не хватало мне, чтобы надышаться. Я не знала тогда, что это почти последние наши совместные дни и что недолго мне остаётся смотреть на Неё – но, может быть, чувствовала и потому-то старалась «налюбоваться впредь»?..
 
Когда Её не было в лагере, своеобразным развлечением для меня стало посещать школьный музей – после того, как однажды нас с отрядом сводили туда на экскурсию и я поняла, что музей работает и летом и приходить туда можно свободно, по желанию.
Понятно, что первое, к чему я бросилась тогда, были учительские фотографии, помещавшиеся под стеклом. Я отыскала среди них тот снимок, на котором была и Она, и, так как столь сильного впечатления, как в первый раз, он на меня не произвёл, рассмотрела его внимательно. Даже взяла в руки и прочитала на оборотной стороне дату: 4 октября 1996 года. Четвёртое, а восьмого я перешла в шестой «Б» класс и узнала Её…
Когда я стала чаще сюда приходить, заведующая школьным музеем, пожилая и очень интеллигентная женщина, была искренне тронута таким интересом с моей стороны.
 
Но и это было не единственным моим «достижением» в те месяцы на «площадке».
Однажды я заполняла чью-то анкету и, перелистывая её, обнаружила записи своего бывшего одноклассника Серёжи. Машинально я прочитала их и так узнала Её адрес. Расспросив «хозяйку анкеты», я убедилась, что живёт он точно там.
 
Дом этот по улице Озёрной, недалеко от сельского рынка, я разыскала легко.
У кого угодно действительность могла бы рассеять те романтические видения, которые невольно проносятся в голове при мысли о возлюбленной, но только не у меня. Старый двухэтажный с растрескавшейся штукатуркой дом отнюдь не разрушил прекрасной грёзы, в которой я представляла себе огромный старинный диван (разумеется, чёрный, кожаный и прохладный), Её, неимоверно прекрасную, в длинном облегающем вечернем платье, и высокий тонкий бокал искрящегося шампанского со стремительными колкими пузырьками и медленно поднимающимся кусочком горького шоколада в Её длинных изящных пальцах, – не помню теперь, встретила ли я подобный эпизод в какой-нибудь книге или придумала его сама, но почему-то именно такой видела я тогда Её жизнь.
 
Ещё немало времени пройдёт до того момента, в который «богиня» перестанет быть «богиней» – Она опустится на землю и сделается «обыкновенной женщиной», а я смогу принять этот факт, не испытав при этом разочарования и не разлюбив Её.
Но в те двенадцать (а может, и значительно позже) мне требовалось сочинять красивые сказки, погружаться в них с головой и хотя бы виртуально жить на этом привлекательном вымышленном пространстве.
 
10. «Белые розы»
 
…Когда в июле Она ушла в отпуск, а я ещё месяц продолжала ходить на «площадку», где были уже другие воспитатели, я чувствовала себя подавленно и одиноко, потому что мои подружки в школьный лагерь почему-то не ходили – скорее всего, у них были другие, «семейные», развлечения: поездки в санаторий, к родственникам в другие сёла.
Тогда я нашла себе придуманного «друга» и «понимающего собеседника» в лице одного талантливого исполнителя «душещипательных» песен и бывшего воспитанника детского дома, с которым нас объединяли «недолюбленность» и «маргинальность».
 
«…Когда мне было двенадцать лет, я «отдыхала» в пришкольном летнем лагере. Там мне, в общем-то, нравилось всё, кроме того что иногда нужно было ходить в кинотеатр. Кино я не люблю с детства, поэтому, когда наш отряд уходил на просмотр фильмов, я всегда под разными предлогами старалась остаться в школе.
В кабинете у нас были разные книжки, игры и пластинки, так что я никогда не скучала одна. Вскоре воспитатели привыкли к этому и даже стали доверять мне проигрыватель. Если кто-нибудь из малышей плохо себя чувствовал и не мог пойти в кино, то оставался со мной, и мы слушали сказки и песенки. <…>
 
Вот уже несколько недель я носила в себе какой-то удивительный трепет. Лишь недавно разбросанные частицы и предощущения стали направленной волной. Я не вполне понимала себя, мне требовался кто-то близкий, и подсознательно я искала такого «друга».
Я поняла, что нашла его, как только услышала этот голос – высокий, чистый, прекрасный – с найденной случайно в старом шкафу потёртой неподписанной пластинки. В этот миг для меня перестало существовать всё вокруг. Он о чём-то пел, и голос его уводил меня в красивую светлую сказку по дорожке, усыпанной лепестками белых роз… Там я наверняка могла бы найти и таких, как я, – тех, кто сумел бы меня понять. Глаза мои наполнялись небом, а сердце – ощущением полёта, и за спиной распускались огромные сильные крылья. Это было необычное чувство сопричастности, когда твои мысли, чувства, желания так пронзительно и точно угаданы и выражены кем-то другим!..
 
Я слушала пластинку много раз, пока воспитатели, вернувшиеся из кинотеатра, не дождавшись от меня ответа, не выключили проигрыватель. Больше я не видела этой пластинки. Закончилась смена, и мы разошлись по домам.
Я даже толком не запомнила слов этой песни, хотя, наверное, могла бы её узнать, если бы услышала снова. Но что-то высокое и чистое было теперь всегда со мной. Я не знала и того, кто был исполнителем той волшебной песни, – но разве я могла теперь забыть?..»
 
Наверное, нетрудно догадаться, что певцом, голос которого я впервые услышала со старой пластинки на «площадке» после седьмого класса, был солист «Ласкового мая» Юра Шатунов, а песня, которую я много раз прослушала тогда, называлась «Белые розы».
Я сразу прониклась безотчётной симпатией к её исполнителю, и моё увлечение его творчеством продолжалось довольно долго – по крайней мере, всё отрочество и юность. Мне казалось, что эти «жалостливые» песни были в каком-то смысле и обо мне тоже.
 
В восьмом классе, разбирая однажды на выходных от нечего делать разную рухлядь, я случайно нашла у нас дома поцарапанную пластинку «Ласкового мая», где «легенда конца восьмидесятых» исполнял, кроме «Белых роз», ещё «Я откровенен только лишь с луной», «Тающий снег» и «Лето». Это было настоящее сокровище! На другой стороне пластинки оказались записи Разина и Шурочкина, и они мне не понравились.
А летом после восьмого в районном лагере я услышала ещё и «Седую ночь».
 
Лишь в десятом классе у меня появились «бэушный» плейер и кассета с первыми «Юркиными» записями, и потом я ещё года два постоянно слушала эти песни, автором которых был талантливый Сергей Кузнецов.
Песни других поэтов и композиторов, даже исполняемые тем же певцом, больше не казались мне такими близкими.
 
Я уже окончила школу и училась на первом курсе института, когда Юрий Шатунов приехал в наш городок с концертом. Мы с подружкой Оксаной, которая также увлекалась когда-то творчеством «Ласкового мая», чуть с ума не сошли от счастья. Мы купили билеты в первый ряд, хотя стоимость одного из них равнялась моей месячной зарплате.
Ну, а затем неизбежно совершилось взросление, властная реальность наполнила нас более «заземлёнными» чувствами и устремлениями, и песни «Ласкового мая» перестали так сильно трогать наши очерствевшие сердца. Однако я и теперь узнаю их с начальных нот, так как для меня они связались с тем периодом моей первой острой влюблённости.
 
11. Лето 1998
 
…Не помню, как я пережила без Неё это лето. Целыми днями писала и фантазировала о Ней, а вечерами то и дело приходила к Её дому в надежде случайно Её встретить или даже приезжала туда на отцовском велосипеде, чтобы под Её окнами продемонстрировать освоенные «трюки»; несколько раз я даже действительно видела Её издалека.
Чувство в сердце то затухало, то разгоралось, подчиняясь, мучая, сопротивляясь…
 
Иногда мне снова казалось, что Она не просто женщина, а какое-то высшее существо, потому что прежде ещё никому и ничему не удавалось так захватить мои мысли и эмоции.
Мне почему-то вспоминалось, как однажды, ещё в шестом классе, Она сопровождала нас на медосмотр. Моя подруга Мила, выйдя из кабинета, в котором сдавали кровь, недовольно сказала, что учительница постоянно смотрела на пробирку, «как самый настоящий вампир». Войдя в процедурный с такой «подготовкой», я не отводила от Неё глаз. Задумавшись о чём-то своём, Она действительно неподвижно смотрела на кровь, стекавшую в пробирку. Она неотрывно смотрела на кровь, а я зачарованно наблюдала за Ней, и, наверное, обе мы в тот момент должны были выглядеть довольно странно.
 
…Ещё потом я спонтанно нашла себе новое «спасение».
У моей подружки Оксаны мама работала в детском садике, и иногда мы приходили туда вечерами поиграть на площадках. Однажды я забралась на лестницу и обнаружила, что отсюда раскрывается вид на прилегающий к территории садика огород матери моей любимой учительницы. Сделав такое открытие, я стала приходить сюда чаще и терпеливо наблюдала за двором, так что иногда мне удавалось увидеть свою радость вне уроков.
 
«…Вообще-то Она со своей семьёй, как я уже говорила, жила в благоустроенной квартире. Поэтому у Неё не было ни грубой обветренной кожи на руках, ни земли под ногтями – ничего такого, что порой имеет место у измождённых семейной жизнью и бытом, считающих блажью элементарный уход за собой женщин в сельской местности.
Так что, будучи с отроческих лет натурой романтичной, я получала от созерцания этой молодой прекрасной женщины наслаждение глубоко эстетическое.
 
Я уже тогда не могла спокойно думать о том, что Она спит со своим мужем (которого я также видела порой в том огороде, и это был не самый ничтожный мужчина), что Она родила от него двоих детей. Это казалось оскорбительным для объекта моего обожания.
Уж я бы не позволила по отношению к Ней ни резкого слова, ни грубого прикосновения! Я бы окружила Её заботой, романтикой, поэзией. Со мной Она непременно почувствовала бы себя настоящей Королевой… Проблема состояла только в том, что мне было двенадцать лет и что я родилась девочкой».
 
(«Открытым текстом», 2014)
 
Уже в период раннего отрочества в этом селе, но особенно потом, лет в пятнадцать-шестнадцать, совсем в другом городе и среди совершенно других людей, я не раз видела Её в своих волнующих снах. Кому-то, может, это покажется несерьёзным, но я действительно очень страдала и много говорила о Ней в своём дневнике и в творчестве (проявлять себя для других людей – скажем, в школьных сочинениях – я начала чуть позже, уже после Её отъезда, и именно в связи с переживаниями по этому поводу).
Мне ещё повезло в том, что эта учительница выделяла меня из класса, то есть на самом деле воспринимала как умного и перспективного человека (к чему я, честно говоря, не привыкла в своей семье), советовала уехать в город, в лингво-гуманитарную гимназию… Может, Она просто жалела меня как не вполне обычного ребёнка, чем-то неуловимо отличающегося от большинства подростков с типичными интересами и устремлениями?
 
12. «Она покидает нас»…
 
…Потом вновь наступила серая и пасмурная осень.
В эту осень мне исполнилось уже тринадцать лет.
 
Первый день моего тринадцатилетия начался неважно, предвещая мне непростой год. Впрочем, начался он очень даже «важно» – с поздравлений подруг, а вот закончился…
А все мои неприятности начались на четвёртом уроке. Четвёртым у нас по средам русский язык. Вообще-то, это мой самый любимый предмет, и учительница – самая лучшая и любимая, но сегодня…
 
Прозвенел звонок, и Она, как обычно, вошла в кабинет. Класс тоже вёл себя, как всегда: никто даже не соизволил подняться, все были заняты своими делами. Я одна встала, и Она привычно махнула рукой, прибавив обычное: «Садись, пожалуйста».
Я опустилась на свой стул и жадно наблюдала за Ней. Казалось бы, всё было как всегда, но что-то висело в воздухе мрачным предчувствием; я невольно отмечала тревожные детали, теперь особенно чуткая к Ней, изучившая Её до мелочей.
 
Всё началось так странно! Вместо обычных вздохов и сокрушений по поводу нашего поведения Она сразу начала вызывать к доске. Ученики выходили, не очень успешно справлялись с заданиями и, не особо расстраиваясь, возвращались на свои места.
Я посмотрела на Неё умоляющими глазами и подняла руку. Обычно Она «не замечала» поднятой руки, выбирая отвечающих на своё усмотрение, но тут вызвала меня.
 
Я благополучно выполнила задание, и Она, кивнув мне, чтобы я села, со вздохом оглядела класс. Все «бесились» и не смотрели на Неё. Мне было Её так жаль, но чем я могла помочь? Сердце разрывалось; если бы Она только поверила мне!
Двух особо шумных девочек Она неожиданно попросила выйти из класса – спокойно и вежливо, но достаточно твёрдо, что вообще-то было мало Ей свойственно. «Правильно, прелесть моя», – с удовлетворением подумала я.
 
«Знаете, меня успокаивает то, что придёт новая учительница – и занимайтесь тогда, как хотите», – эти слова поразили меня. «Но… Почему?» – спросила я.
«Потому что в девятом у нас будет другая учительница», – радостно крикнула с задней парты противная Наташка. «Она уже в восьмом у вас будет», – тихо сказала Она.
 
Я с ужасом смотрела в лица не скрывающих радости одноклассников. В отчаянии повернулась к своей подруге Миле, надеясь найти поддержку хотя бы в ней, но и её лицо лучилось наивным мстительным «счастьем» – как будто кто-то другой мог быть лучшим учителем для этих глупых, грубых сельских восьмиклассников!
Зазвенел звонок. Как же некстати он был! Я с трудом вышла из ступора, собрала книги. «До свидания!» – сказала я. Она не ответит – изучив Её привычки, я знала это. Но Она ответила. «Что с Ней произошло? – подумала я. – Почему так, что значит всё это?»
 
Ответ вскоре пришел сам собой: Она уезжала. Я уже слышала об этом, но мельком и когда-то давно, и как неправдоподобно это казалось тогда, как далеко, и как ошеломило теперь! Я не могла сдержать горьких слёз, с трудом произносила обычные слова.
Лучше бы я ничего не знала, как было бы хорошо! А теперь – эти короткие встречи с Ней как последние глотки живительной влаги, а дальше – гибель от иссушающей сердце, мучительно стягивающей боли. Я ещё не знала, но уже предчувствовала эту жуткую боль и, ожидая, никак не могла ни предотвратить её, ни защититься от предстоящего.
 
Эти мысли уже не покидали меня, а вечерами, когда я ложилась пораньше в надежде уснуть, забыться и не думать больше о происходящем, просто оглушали меня.
Я ведь уже знала, я всё это знала! И зачем только Она появилась в моей жизни? Теперь Она уедет, и как будто вообще Её не было. А я совсем ничего не знаю о Ней, кроме Её имени и ненужных формальностей; у меня даже не останется Её фотографии (сейчас в это трудно поверить, но тогда лишь раз в год в школу приходил фотограф и делал снимки классов и коллектива учителей; те, у кого были деньги, заказывали фотографию, только у моей семьи их никогда не находилось на подобную «дребедень»), и я однажды забуду Её лицо. Мы никогда не встретимся. Только извечные воспоминания останутся о Ней…
Я зарывалась с головой под одеяло и плакала неостановимыми, безысходными слезами.
 
Тогда, узнав об Её предстоящем отъезде, я решила нарисовать Её портрет, чтобы мне на память осталось от Неё хоть что-то «материальное». Рисовала и на уроке, и дома по памяти, и до сих пор среди Её фотографий, сделанных позже, взятых из соцсети, хранится этот первый, странно похожий портрет, старательно вырисовываемый мною несколько дней. Я и теперь думаю, что довольно удовлетворительная для человека тринадцати лет без особых способностей к рисованию вещь у меня тогда получилась.
Я приходила на урок, тайком в учебнике на полях делала наброски отдельных черт – к примеру, беглыми штрихами обозначала Её губы, а потом, дома, добавляла их к портрету; так и остальные детали. Когда Она уехала (а Она уехала, и чуда тут не произошло), я носила с собой этот рисунок, каждый день смотрела на него и разговаривала с Ней.
 
Потом был ещё один портрет – маленький спонтанный набросок, неожиданно тоже довольно похожий, отражающий «схваченную суть».
И большой, «плакатного» формата, силуэт – чёрный на розовом фоне, перерисованный с одного пакета по той причине, что женщина там показалась мне похожей на Неё.
 
…Это были наши последние дни. Она вдруг сбросила маски, потому что теперь Ей было всё равно, и осталась перед нами открытой, ранимой. Никогда не забыть мне Её глаза, когда Она говорила со мной серьёзно, по-человечески, без своей обычной усмешки.
С той среды Она вообще сильно переменилась. Весь урок Она смотрела теперь на меня, чувствуя неподдельный интерес к Её предмету; я смотрела на Неё. Я охотно отвечала на все Её вопросы; я не знала, что ещё могу сделать, чтобы продлить эти дни, чтобы удержать Её, оставить рядом. Больше Она почти ни к кому лично и не обращалась.
 
И здесь Она уже не казалась мне неземным созданием. Она была простой, милой, славной и усталой; я очень любила, жалела Её и сильно мучилась этим состраданием.
Я готова была бы вырвать из груди сердце, если бы так Ей, готовившейся к переезду, стало легче этой непростой, полной неопределённости, серой дождливой осенью.
 
Однажды после урока, когда я, с тоской попрощавшись с Ней, направилась к выходу, Она вдруг сказала: «Маша, подожди». Я обернулась. «Подойди ко мне». Я подошла.
Мы говорили долго. Впрочем, говорила Она, а я с удивлением слушала. Она словно напутствовала меня напоследок: советовала мне уехать в областной центр; говорила, что я ничему не научусь тут; расспрашивала о том, какое образование я хочу получить. Почему-то решила, что я собираюсь стать педагогом. И отчасти была права!
 
Я ответила тогда, что хочу быть, как Она, учителем русского языка и литературы.
Признаться, в своей тогдашней жизни я не знала больше ничего хорошего, кроме школы и литературы, а потому и представить не могла себя в чём-либо другом.
 
Так что намного позже, четыре года спустя, поступая по маминому настойчивому, не терпящему возражений желанию в социально-экономический институт на совершенно чуждую мне специальность «Экономика», я чувствовала, как предаю дорогого мне, любимого человека – а может, с Ней и себя саму…
Впрочем, ещё через шесть лет я всё-таки вернулась на этот путь и благодарна Ей за это.
 
А тогда мне с трудом верилось, что Она могла увидеть в забитой своими родителями, замкнутой и, по всеобщему мнению, «вообще странной» мне что-то, отличавшее меня от остальных учеников восьмого «Б» класса сельской средней школы.
Я давно мечтала о разговоре с Ней, но ограничивалась вопросами по предмету, а Она сама сделала шаг мне навстречу. Она – «высокомерная», «надменная», сосредоточенная в своем внутреннем мире, неразговорчивая, насмешливая и чём-то так похожая на меня саму. Как строго судила я Её раньше, даже не предполагая, что Она может быть такой простой, откровенной, искренней.
 
Мне всегда казалось, что Она относилась ко мне, как и ко всем, – недоверчиво, снисходительно-пренебрежительно. «И только час разлуки между нами / Порой вскрывает скрытое годами…» К сожалению, не помню, чьи это строчки.
Но как же сильно всё изменилось! Подумать только: мы были на расстоянии десяти сантиметров друг от друга, и Она говорила со мной!..
 
13. Осенние каникулы
 
«…А потом закончилась первая четверть. Она уехала и никогда больше не вернётся сюда. Что же ты наделала, прелесть моя; почему ты не подождала, ничего не узнала!»
Всего каких-то полгода досталось моей «первой любви»: меня неожиданно «накрыло» в начале мая, а сменить место жительства они решились в конце октября 1998-го.
 
«Я никого никогда не полюблю так, как Её. Никого. Никогда…»
Увы, в отрочестве, юности мы все склонны давать неисполнимые клятвы.
 
«Здравствуй…
Я так долго хотела поговорить с Тобой наедине, но всё время что-то мне мешало: то страх упасть в Твоих глазах, то стеснение. Мне давно нужно было с Тобой объясниться, но я так и не сделала бы этого, если бы не Твой отъезд.
 
Я люблю Тебя. Впервые за два года я могу честно признаться в этом.
Хотя и неосознанно, я полюбила Тебя, наверное, уже в тот самый день, как узнала. Я хорошо помню этот день. Ты не изменилась – теперь изменилась я. Ты была тогда в белой ажурной блузе, в белых пиджаке и юбке. Ты почему-то всегда предпочитала чистые, контрастные цвета: белый и чёрный. Ты была прекрасна тогда, прекрасна Ты и сейчас.
 
Теперь Ты уезжаешь. Ты уходишь из моей жизни так же внезапно, как и появилась в ней. Мне очень жаль, что всё так получилось. И что мы с Тобой никогда больше не увидимся. Какое страшное слово – «никогда»…
Я помню, как однажды Ты ушла на больничный на две недели. Как я переживала! Как я ждала тебя! Эти две недели показались мне вечностью. Ахаха, две недели! Что это в сравнении с тем, что мне ещё предстоит пережить, когда «времени больше не станет»?
 
Зачем я только узнала и полюбила Тебя? Скажи, зачем?
Ведь уже завтра всё будет кончено. Мы расстанемся навсегда. И зачем же мне тогда жить? Раньше я жила и училась «ради Тебя», а теперь? Даже надевая новую блузку, я первым делом думала: а что подумаешь Ты? Но зачем мне это теперь? Вот, мне нужно подточить ногти, но я не делаю даже этого. Зачем? Ведь Ты уезжаешь.
Настало Время Великих Перемен, так я его окрестила.
 
…Неужели всё закончится уже завтра? Мне даже не верится в это.
Что будет теперь? Мы будем входить в класс, и с нами войдёт другая. Это будет как бы насмешкой: Твой класс – и без Тебя. Поверь: никто никогда не заменит мне Тебя. Ещё не родился такой человек, который смог бы тебя заменить. Но завтра Ты в последний раз войдёшь в наш класс, в последний раз заговоришь с нами.
 
А может быть, Ты сейчас тоже думаешь об этом? И Тебе становится грустно от того, что в Твоей жизни не будет больше ни этого мела, ни этой доски, ни Васьки и Андрюшки, ни Наташки, ни Милы, ни меня? Ты никогда не скажешь нам: «Здравствуйте», – одарив своей прелестной улыбкой, и никто из нас больше не ответит Тебе.
Да нет; Ты, наверное, только рада. И из-за чего Тебе грустить на пороге новой жизни? Из-за меня? Но кто я такая?
 
Ты уезжаешь, а мне кажется, что уезжаю я. И никогда больше не будет у меня ни восьмого «Б», ни Тебя. Неправда, я остаюсь, и остаются они, эти Наташки, Васьки, Андрюшки, все такие пустые и ненужные без Тебя. Исчезаешь только Ты.
Но может быть, всё это не так; может, я просто сплю? Нет. К сожалению, это правда. Тебя больше нет. И мне следует раз и навсегда жирной чертой перечеркнуть Твоё имя в своём сердце.
 
Сначала мне будет трудно.
Везде, куда бы я ни пришла, будешь Ты. Я буду помнить, что Ты писала на этой доске, этим мелом, сидела на этом стуле или стояла вот так и смотрела в окно. А теперь это делает другая, и я ненавижу её за это.
 
Сегодня Ты вошла, скрипнув дверью, а меня это больно резануло по сердцу: Тебя не будет. Скрипит ручка, стучит об пол мяч, а мне слышится: Тебя нет.
Я знала, что это случится, но не знала, что это будет так быстро. Я ничего не скажу Тебе на прощанье – Ты всё поймешь и без слов.
 
Мне всё равно, что будет завтра, – ведь Тебя там уже не будет.
Сегодня мы с девчонками давали друг другу «торжественную клятву» – со второй четверти начать учиться лучше. Но я знаю, что всё будет только хуже: не будет Тебя – не будет смысла в жизни. Сейчас я повторяю правило, а сама думаю: зачем мне это?..
Почему Ты уезжаешь?!
 
…Что ж, Ты разбила мою жизнь, но я не хочу винить Тебя ни в чём.
До свидания. Пусть всё у Тебя сложится благополучно. Дай Тебе Бог, чтобы и там Тебя любили так же, как люблю Тебя я (напоминает обожаемого нами обеими А. С. Пушкина, не так ли?). Не беспокойся ни о чём.
 
Моя жизнь всё равно не закончилась. Так или иначе, она продолжается.
И Ты всегда будешь рядом со мной – на работе в будущем, в школе теперь, дома вечерами. Спустя долгие годы Ты по-прежнему будешь в моей Душе. И пусть Тебя уже нет рядом в реальности – обладая развитой художественной фантазией, я ведь легко могу вообразить, что Ты есть?
 
Нас обеих окружает жизнь. Так будь счастлива. Покоряй людские сердца, неси в мир свет и ласку, и впредь дари другим тепло и доброту.
Прощай…»
 
Так в тот день, двадцать девятого октября 1998-го года, писала я Ей в, разумеется, никогда не отправленном письме. И плакала, не скрываясь. До этого мне, конечно, много раз было больно – и не только физически, – но я переносила эту боль не плача, а вот столь острую и неожиданную душевную боль разлуки с любимой перенести я была не в силах.
Когда в прошлом, 2018-м, году, также примерно в конце октября, я сидела однажды за столом холодным пасмурным вечером, пила чай с лимоном под шум ветра и шелест жёлтой листвы и неожиданно поняла, что с тех пор, как в моём дневнике были сделаны эти записи, прошло целых двадцать лет, мне отчего-то сделалось страшно!
 
…На выходных после первой четверти я написала один рассказ, который как будто служил целям «координации намерения» (понятие из Трансерфинга реальности В. Зеланда), то есть где я приблизительно «воплотила» то, о чём тогда наивно мечтала.
 
«…Прошла первая четверть; начались каникулы, на которых Она уехала в город.
На этих же каникулах и мои родители решили, что нечего мне делать в этом селе, так что в один из дней мы также поехали в областной центр – оформлять мои документы в городской лицей. Я блестяще выдержала вступительные испытания, и меня приняли туда учиться. Поселилась я в съёмной комнате недалеко от лицея и должна была хорошо учиться, иначе после второй четверти меня отправили бы домой. Я, конечно, обещала.
 
В понедельник у нас стояло шесть уроков.
Класс мне попался замечательный, «новенькой» в нём я оказалась не одна. В первую очередь познакомилась со второй вновь прибывшей ученицей, и мы весьма сдружились. Сидели мы рядом, вместе знакомились и с «окружающей средой».
 
Классную руководительницу свою я ещё не видела, даже имени её пока не знала. Только краем уха слышала, что она лишь недавно пришла в эту школу, переехав сюда из какого-то другого населённого пункта, и что преподаёт она русский язык и литературу.
Русский язык был у нас третьим. Я вышла было из кабинета, но тут зазвенел звонок, и мне пришлось вернуться. Тогда я села за парту и принялась повторять домашнее задание. Вдруг дверь открылась, и я, ещё не успев поднять головы, услышала с порога знакомый голос: «Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста». Какая до дрожи привычная фраза!
 
Я вздрогнула и подняла взгляд от книги… Счастье есть! И пусть не говорят, что его не бывает на свете!
Она смотрела прямо на меня, удивлённо и радостно. Я чуть приоткрыла рот и застыла на месте. А Она, улыбаясь, сделала шаг мне навстречу».
 
Что ж, год спустя я действительно отправлюсь в Её город и отыщу Её там, среди незнакомых серых улиц. Приду в Её школу (хотя и не в качестве новой ученицы, а просто «в гости») и дождусь в коридоре сумеречным сентябрьским вечером.
Она сразу меня узнает, даже почему-то на самом деле обрадуется мне. И я буду ездить к Ней, изобретательно подыскивая предлоги, – сначала часто, по несколько раз в неделю, потом всё реже и реже, пока, наконец, в начале первого курса своего первого института не упущу Её из вида на несколько лет.
 
И той осенью Она будет позволять мне провожать Её домой после занятий. Будет доверительно делиться со мной своими сокровенными мыслями. У нас войдёт в привычку медленно гулять вдвоём по осенним улицам; Она будет едва заметно касаться моей руки своими прохладными тонкими пальцами, отчего я буду против своей воли ощущать приятную дрожь, а вслух станет старательно внушать мне благие мысли о «женском предназначении».
Но всё это будет ещё не скоро.
 
Тогда же, после первой четверти восьмого класса, в мои непростые тринадцать…
Внезапная пронзительная боль была очень острой, я испытывала настоящий шок и на какое-то время перестала адекватно ощущать реальность. Как могли, «спасали» меня только сны, грёзы, дневники и творчество, которое вдруг не только стало удивительно интенсивным, но и вышло на новый уровень качества, так что я и теперь не стесняюсь много из написанного в тот период.
 
Вот тогда-то, со второй четверти, я и стала посещать краеведческий кружок, чтобы иметь возможность хотя бы раз в неделю бывать в школьном музее и смотреть на Её единственное там фото в числе других учителей – ведь тогда не существовало не то что смартфонов и «цифровиков», но и обычный плёночный фотоаппарат был редкостью.
У меня и теперь есть только одна совместная наша фотография с Ней, сделанная уже в городе, на вручении медалей в конце моего одиннадцатого класса, хотя Её отдельных фото из соцсети имеется немало – лучшие из них я до сих пор зачем-то сохраняю.
 
В том памятном 1998-м Ей было всего тридцать три. Столько, сколько мне сейчас.
И Она была такой красивой тем прощальным ранним октябрьским утром в облегающем стройную фигуру чёрном платье с орнаментами; со своими глубокими карими глазами, тонкой и до прозрачности бледной кожей, нежными розовыми губами.
 
«…А когда Она уехала в другой город, что мне могло от Неё остаться?
Мне и не осталось ничего, кроме воспоминаний, дневниковых записей, стихов, рассказов, пары неумелых портретов, фото учительского коллектива в школьном музее, мистического сушёного чайного гриба, который в порыве сочувствия дала мне тогда одноклассница Вика и который, если правильно осуществить все многочисленные и сложные ритуалы, якобы способен был исполнить одно заветное желание (смешно? мне в тринадцать лет было не до смеха!), – и Её рукописного текста.
 
По окончании шестого класса Она подписала мне похвальную грамоту за хорошую учёбу. В моих тетрадках можно было найти кое-какие пометки. Также, особенно в восьмом, Она иногда давала мне дополнительные задания – компьютеров тогда тоже не было, и Она писала их от руки, а я ещё училась на досуге повторять Её «ровный и правильный» почерк… Боже мой, я до сих пор, более двадцати лет спустя, помню особенности начертания Ею букв; так и вижу эту характерную для Неё «разорванную» букву «а», овал и вторую часть которой Она всегда почему-то отделяла друг от друга!
А кроме того, были отметки и подписи в дневнике. Надо ли повторять, что Её подпись (как и многое другое, связанное с Ней) была для меня «священной»?..»
 
С чем я могу теперь сравнить своё тогдашнее состояние?
Когда мне было года четыре, мы с бабушкой поехали в гости к дяде в другой город, и там она повела меня в детский парк. Мне захотелось прокатиться на аттракционе «Солнышко» (что-то вроде «Колеса обозрения», но невысокое и с открытыми кабинками), и, хотя других желающих сделать это не было, бабушка купила билет, так что кататься стала я одна. И вот когда моя кабинка оказалась на самом верху, колесо неожиданно остановилось. Бабушка, конечно, испугалась, начала меня утешать; попросила сидеть неподвижно и поспешила за помощью. Вскоре она вернулась, вслед за ней пришёл мастер; аттракцион привели в движение, и меня благополучно спустили вниз.
 
Да, всё обошлось. Но как описать то, что я, четырёхлетняя девочка, испытала за короткое время на самом верху остановившегося колеса, в незакрытой кабинке, одна – особенно когда и бабушка ушла за помощью и исчезла из поля моего зрения?
Наверное, что-то подобное должна была переживать Мюу – страдающая «раздвоением» героиня романа «Мой любимый sputnik» Х. Мураками.
 
Так и в те тринадцать.
Это теперь я знаю, что пройдёт год и я уеду из того села, что я найду эту женщину и смогу снова видеть Её и говорить с Ней. Но тогда – я этого не знала; дни казались бесконечными, а мука виделась безысходной. Имея опыт преодоления боли, легче воспринимаешь жизненные испытания, поскольку понимаешь, что, согласно мудрости царя Соломона, «и это тоже пройдёт». Однако когда ты подросток и подобное случается с тобой впервые, когда ты находишься внутри своего страдания и не видишь выхода наружу… Я чувствовала себя так, словно вновь находилась наверху сломанного аттракциона, на открытой площадке, непристёгнутая, подвластная всем ветрам.
 
Нечто подобное я испытаю много лет спустя, когда рядом с любимой женщиной, «отношения» с которой окажутся невозможными, поднимусь с катера на парашюте над серебрящимся Чёрным морем.
«…И вот там, наверху, я как-то ощутила, что ничего нет. Внутри была какая-то пустота, а всё вокруг казалось просто картинкой. Я смотрела на неё, на море под нами, и, как говорил герой Мураками, “мне было как-то не по себе от того, что я живу в этом странном мире”». («Цветным пятном в глубокой синеве», 2017)
 
В какой-то момент страха не осталось, страдание дошло до самого пика – и отпустило; я перестала ощущать и только монотонно вычёркивала в календаре однообразные дни, удивляясь, что время всё-таки идёт, словно обтекая меня в непроницаемой ауре пустоты.
«Паралгезия» – аномалия восприятия чувства боли – так я назову подобное состояние примерно семь лет спустя…