LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Первая влюблённость - Часть 3. Без Неё
http://lesboss.ru/articles/80897/1/Iadaay-aepaeiiinou---anou-3-Aac-Ia/Nodaieoa1.html
Маша Дитя-Творца
Влюбляюсь в женщин, сколько помню себя. Много лет пыталась "стать нормальной". Теперь не хочу... Мой творческий блог: http://dnevnik-zazerkaliya.blogspot.com, http://vk.com/dnevnikzazerkaliya. Спасибо всем, кто заглянет. ) На сайте ищу возможности свободного самовыражения, доброжелательного общения, понимания и поддержки. Да, в 2015 я выкладывала свои эротические стихи и рассказы на сайте http://ero-story.com (сейчас заблокирован) под псевдонимом SvetlanaV; произведения SvetlanaV также мои. )) 
От Маша Дитя-Творца
Опубликовано в 16/07/2019
 
...Дело в том, что после Её отъезда от болевого шока у меня словно «повредилось» ощущение времени и стало казаться, что оно остановилось в своей тяжёлой окаменелости. Тогда я решила каждый день вычёркивать числа в календаре. По окончании второй четверти, посмотрев в календарь, я с удивлением обнаружила, что дни всё-таки идут (совсем как часы на стене в операционной много лет спустя) и более того – что, как песчинок, их утекло уже немало. Просто было у нас в детстве такое поверье: если потеряешь что-то, нужно набрать в ладонь песка и пойти в направлении, подсказанном интуицией, позволив песку неторопливо сыпаться из неплотно зажатой горсти; как только песок закончится, ты непременно отыщешь утраченное. Вот я и пережидала это время-песок, чтобы вновь обрести свою потерянную Возлюбленную...

14. После отъезда
 
…И вот прошли осенние каникулы. Потянулись трудные, серые, однообразные дни.
Я пыталась забыть Её, разлюбить, не думать. И разве это важно, что мне тогда только исполнилось тринадцать лет? Если бы я знала наверняка, что увижу Её еще, я готова была бы ждать и, стиснув зубы, терпеть. Но я этого не знала. И ничто не придавало мне силы.
 
«…То, что я испытала, когда моя возлюбленная – тридцатитрёхлетняя ухоженная и эффектная женщина – всё же уехала из этого затхлого села в областной центр со своей семьёй, стало, пожалуй, самым сильным до этого потрясением в моей внутренней жизни.
Я остро страдала, тяжело переживала разлуку. Тем более что эта учительница, которую многие считали высокомерной, холодной – тогда как я воспринимала Её как некое непонятое окружающими возвышенное хрупкое и ранимое существо, духовного близнеца меня самой, ­– всегда, а особенно в последнее время, тоже относилась ко мне хорошо».
(«Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
 
Боль не уходила, и я уже не сопротивлялась ей. «Только иногда я задавала себе вопрос: зачем же тогда были эти годы, долгие сложные годы моей любви, годы горькие, тяжёлые, наложившие на меня свой отпечаток, – зачем они были? Если Она уехала и всё прошло».
Хоть тогда мне и казалось, что я любила Её «многие годы», я предполагала, что когда-нибудь наверняка разлюблю Её и только память о Ней всегда буду хранить как самые светлые, самые сокровенные впечатления. Ведь Она всё-таки не была виновата в том, что я так остро и болезненно Её полюбила (а именно так обычно и влюбляются склонные к «эмоциональной аддикции»), и порой Она доставляла мне самые лучшие минуты. Так, в моей тогдашней жизни не было ничего прекраснее, чем те прощальные откровения с Ней.
 
Однако теперь, испытывая некоторое «отрезвление», я не могла понять – что это было? Какое грандиозное нашествие? Я повторяла вопросы своей подруги Милы: что я нашла в Ней для себя, чем Она меня привлекла?.. И если ещё вчера я страдала, плакала и страстно желала быть с Ней рядом, то сейчас боль закономерно начала понемногу притупляться.
Я знала лишь, что эти добрые, уже неясные воспоминания о Ней всегда будут со мной.
 
«Просто в той мерзкой и серой жизни (ведь никогда, находясь внутри замкнутого пространства, не знаешь, сумеешь ли выбраться из него, когда это случится и что найдёшь за его пределами) мне нужен был кто-то, кого бы я любила, о ком думала бы, ради кого бы жила. Ведь жить никем и ничем – нельзя. Брошенная матерью, я искала того (точнее, ту), кем могла бы жить, с самого раннего детства. И тогда, на тот период, это была Она.
Когда же я призналась себе в том, что эта старательно растравляемая мною из соображений «верности» боль постепенно меркнет, я поняла ещё больше. Когда Она уезжала, я сквозь слёзы шептала, что «всегда буду помнить и любить Её» и что «никого больше никогда не полюблю так, как Её». Но я была неправа. Да, я буду Её помнить, но любить всегда той же яркой и острой страстью – конечно, нет. И теперь я верила, что в моей жизни вновь будет кто-то, ради кого стоит жить, – так, как прежде я жила ради Неё».
 
Порой мне казалось, что если я опять встречу Её наяву («Говорят, мир тесен, хотя ещё ни разу я не встречала вновь человека желанного»), то чувство возвратится: «Ведь эти воспоминания искорками будут храниться в самых дальних уголках моего сердца, так что стоит их выпустить – я знаю, они разгорятся, и любовь вернётся. Ведь моё чувство охладевает и отдаляется лишь потому, что мы не вместе (“С глаз долой – из сердца вон”)».
Тогда я начинала слёзно каяться в том, что «предаю» Её своим забвением. «Предаю, поклявшись, что никого больше не полюблю». Предаю тем, что мне уже смутно начинает нравиться кто-то другой. «Как я смогу променять свою чистую любовь и купиться на ласки какой-то другой женщины?.. Но ведь Она никогда не могла бы дать мне искомого!»
 
В общем, всё перепуталось тогда в моём сердце и смешалось в моей голове. Чего ждать, к чему стремиться, какие чувства поддерживать в себе, а какие – подавлять?
«Это внутренний ад, какой-то циклический вязкий затягивающий кошмар. Не могу так больше! Я выбегаю на улицу. Тяжело дыша, прислоняюсь к стене. Жарко. Я набираю в руку горсть снега и подношу его к своему пылающему лицу. Дома так тесно, мрачно и жутко, и на улице уже темнеет, а завтра опять в школу, и нужно делать уроки…»
 
«…Когда Она ушла из нашей школы, это грянуло “как гром среди ясного неба”. Мне было невыносимо плохо – даже жить не хотелось, честное слово.
Но потом я решила (ведь в том возрасте мы ещё полны сил и быстро восстанавливаемся всеми доступными способами), что вырасту, найду свою “прелесть” и всё Ей расскажу; мы подружимся, станем общаться, и вся эта история завершится “хэппи-эндом”».
(«Открытым текстом», 2014)
 
Русский язык и литературу после Её отъезда у нас продолжила вести Её мама – Г. Т., так что мне было легче принять ту «новую учительницу», к которой я была настроена враждебно «по определению», – ведь сначала я думала, что вести Её предметы будет у нас другой педагог, с которым в одном из своих рассказов уже «воевала»:
«С этой новой учительницей мы, наш класс, сразу не поладили. Точнее, она-то пыталась заручиться нашим расположением и дружбой, но мы её отвергали. Лично я постоянно сравнивала её со своей любовью, и, конечно, она казалась мне намного хуже. Хотя потом я и думала: может, «новенькая» не виновата в том, что не сумела заменить мне Её? Только я всё равно не смогла с этим смириться…»
 
Здесь, в восьмом классе, в сочинении по повести И. С. Тургенева «Ася» я впервые попыталась выразить собственные мысли о любви, которую уже «познала» и которую могла бы определить как «самое прекрасное и самое мучительное в мире чувство».
И дальше стала искренне раскрываться в своих письменных работах, так что строгая учительница нередко хвалила меня, не пропуская, впрочем, явных ошибок.
 
…Когда же несколько позже (после Нового года, с третьей четверти) – едва его родители и сестра немного обустроились на новом месте – в город переехал и Её сын, на котором после Её исчезновения ещё останавливался мой безумно блуждающий взгляд (хотя бы потому, что у него были «красивые карие – совсем как у Неё» – глаза), от тоски и безысходности «я словно “с цепи сорвалась” и начала влюбляться напропалую: чуть ли не каждый месяц – новый человек, и всякий раз – мучительно, страстно, феерично».
Я искала хоть какой-то эмоциональной «зацепки», которая помогла бы мне пережить эти долгие серые будни. По моим тогдашним «влюблённостям» как на конкретном примере, честное слово, можно изучать психоанализ с его подсознательными переносами.
 
Сначала меня привлекла кареглазая учительница обслуживающего труда, у которой было то же имя, что и у моей уехавшей возлюбленной, – за это я, кажется, и «ухватилась» от сильного страдания. Но и она со своей семьёй вскоре (тоже, кажется, после второй четверти) уехала из села, что неудивительно: оттуда вообще старались сбежать все более или менее развитые и адекватные люди, особенно попавшие туда «случайно», как я.
«Это была просто симпатия, в которую я ударилась, чтобы отвлечься после Её отъезда, так что влюблённостью в полной мере я это и назвать-то не могу. Она меня и привлекла только совпадением имени и цветом глаз – лично о ней я почти совсем ничего не знаю».
 
Затем меня «пленила» учительница математики, которая преподавала в параллельном классе и у которой я сама училась в пятом. Зимой того года (как раз после отъезда «трудовички») она заменяла нашу заболевшую классную руководительницу (которая вела математику у нас), и я «перенесла» своё затаённое чувство уже на неё. Опять же, на том простом основании, что её также звали Ирина и что у неё тоже были карие глаза, хотя и совсем другие (потом это станет частью моего «довольно устойчивого типажа»).
«Она относительно немолода (за сорок), довольно высокая, очень худая. По-моему, добрая и симпатичная, хотя моё мнение часто не разделяют. Она «математичка», но не «сухарь», как это принято считать; быть может, немного нервная. В ней особенно пленят и пугают меня большие чёрные глаза (светлые не привлекали никогда – отталкиваясь от родителей). Я обратилась к этому чувству после отъезда и преподавательницы труда».
 
«Мы позже, через полгода, были вместе на «площадке» (она воспитателем, я вожатой) и тогда очень сошлись. Я не отходила от неё ни на шаг, мы постоянно доверительно разговаривали на самые разные темы, а потом я ещё написала ей несколько писем (причём она мне даже на них отвечала) из города и как-то курсе на первом приходила в гости».
Но в ней-то я как раз (что и тогда осознавала) искала скорее «старшую подругу», потому что объектом «романтических» и «эротических» переживаний для меня по-прежнему оставалась уехавшая из села учительница русского языка – И. В.
 
«…В восьмом классе, который тоже надо было как-то переждать, я вообще стану удивительно много влюбляться. Вереницей потянутся в моих стихах и дневниках другие женщины, которые чем-то будут похожи на Первую (плевать, пусть родители читают, больше я ничего не стану жечь – даже в полстены углём, в отсутствие мела и краски, напишу Её имя на серой стене заброшенной кочегарки, хотя мне и нисколько не станет от этого легче), чувство к которой будет ещё довольно долго тлеть в моей душе – вплоть до нашей реальной встречи в другом городе целый год спустя после Её отъезда.
Почему я так и не написала о Ней ни одной законченной повести?..»
(«Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
 
Как я относилась к этой своей особенности менять симпатии, которая удивляла подруг?
«…Ну, а в принципе, до конца лагеря осталась одна неделя; через неделю вся эта игра останется в прошлом. Слишком уж легко меняю я сейчас свои «игрушки»; судьба уделяет мне на них так мало времени, что я даже не успеваю как следует к ним привязаться».
 
И да, ещё один показательный момент.
После Её отъезда стало особенно отчётливым моё сильное желание иметь дочь (промелькнувшее уже после седьмого класса), которую я могла бы назвать Её именем и любить, как Её. Из психоанализа хорошо известны все эти «переносы», когда своих детей мы пытаемся любить как самих себя, недолюбленных в детстве, и заботиться о них так, как хотели бы, чтобы когда-то заботились о нас, словно через них додать самим себе то, что не получили от родителей. Или же другой распространённый вариант – когда на своих детей мы переносим чувства к любовному «объекту» (у «нормальных» женщин здесь чаще встречается – родить сына, воспринимаемого как продолжение любимого мужчины).
 
Когда однажды, в четырнадцать лет (я уже не жила с родителями), моя мама сказала, что я не нормальна и не способна к созданию полноценной семьи, а потому я «должна» в восемнадцать лет родить им ребёнка взамен себя, после чего могу убираться на все четыре стороны, меня накрыла дикая паника. Я ответила, что свою дочь я им ни за что не отдам!
Подобное обращение со мной в детстве, подростковом периоде привело к тому, что, едва достигнув совершеннолетия, я уехала в другой город далеко от «отчего дома» и до сих пор тщательно скрываю от «дорогих родных» любые подробности своей частной жизни.
 
15. Вторая четверть восьмого класса
 
…Итак, я поняла, что с момента психического «перелома» (который «спровоцировали» моя сильная первая влюблённость и острая боль от Её внезапного отъезда), резко и безвозвратно разделившего мои детство и отрочество, мне стал постоянно требоваться кто-то, «ради кого» я могла бы жить. Типичная позиция зависимого.
Ради этой Женщины я «пожила» – осознанно – всего каких-то полгода, пока она была рядом. Когда же Её больше не было в моей жизни, я не представляла, для чего мне жить.
 
Но я решила, что всё-таки буду жить. Хотя бы для того, чтобы посмотреть, что произойдёт потом, – из чистого любопытства. Как если бы читала увлекательную книгу.
А спасением станет для меня ночь.
 
«…Как натура поэтическая и настоящая «сова», я всегда с особым сладостным удовольствием жду ночи, чтобы предаться тому чудесному миру грёз, который помогает мне выжить и наяву. Здесь и Она, и взаимная любовь, и настоящая верная дружба, и добрые родственные отношения – всё, чего отчаянно недостаёт мне в реальности.
Увы, лишь в мечтах я могу жить так, как мне хочется, свободно любить, быть ответно любимой, и виртуальное воплощение этих странных желаний происходит только под прикрытием тёмно-синего с золотыми звёздами бархатного покрывала ночи.
 
И пусть наяву будет так, как есть. Но в Душе у меня никогда не померкнет огонёк надежды. Теперь ничто не связывает меня с этим селом, и вскоре я без всякого сожаления покину его и уеду далеко-далеко, где, вероятно, найду мою Любимую с чёрными мерцающими огоньками глаз. Может быть, к тому времени я уже отвыкну от Неё, забуду Её внешность и характер, Её слова и поступки – но знаю, что эти глаза и через много лет, как факелы, будут светить мне из глубины вселенской ночи.
“Нет, я всё-таки люблю тебя, прелесть моя!”…»
 
Вечерами я, как одичавшая, бродила одна (мне действительно хотелось быть одной и растравлять, лелеять в раненом, болезненно отзывающемся сердце своё сладостное страдание) по пустынным улицам и всё повторяла про себя не нужную теперь фразу.
Это стало чем-то вроде моей мантры, доставляющей странное наслаждение: «И пусть Она уехала, и пусть Её нет больше с нами, но я всегда буду помнить и любить Её».
 
«…А если Её не будет и там, куда я теперь устремляюсь, – порой в страхе и сомнении думала я, – и я окажусь в чужом незнакомом месте совершенно одна?» Это опасение отнимало у меня последнюю надежду. И тогда я предательски думала, что ведь нам всё равно пришлось бы расстаться, рано или поздно. Так какая разница, сейчас или потом, когда я окончила бы школу (если бы Она осталась здесь), – мне одинаково трудно было бы пережить разлуку. А сейчас уже становится немного легче, так не лучше ли всё забыть?
«Но нет же, нет! – отвечала я тогда себе самой. – Чего бы мне это ни стоило, я найду Её – и тогда мы навсегда будем вместе».
 
Так начиналась уже восьмая неделя. Восьмая неделя без Неё…
Дело в том, что после Её отъезда от болевого шока у меня словно «повредилось» ощущение времени и стало казаться, что оно остановилось в своей тяжёлой окаменелости.
 
Тогда я решила каждый день вычёркивать дни в календаре. По окончании второй четверти, посмотрев в календарь, я с удивлением обнаружила, что дни всё-таки идут (совсем как часы на стене в операционной много лет спустя) и более того – что, как песчинок, их утекло уже немало.
Просто было у нас в детстве такое поверье: если потеряешь что-то, нужно набрать в ладонь песка и пойти в направлении, подсказанном интуицией, позволив песку неторопливо сыпаться из неплотно зажатой горсти; как только песок закончится, ты непременно отыщешь утраченное. Вот я и пережидала это время-песок, чтобы вновь обрести свою потерянную Возлюбленную.
 
«…По окончании второй четверти для школьников была устроена традиционная дискотека у нелепо наряженной ёлки в актовом зале (он же столовая). Наивные песенки конца девяностых, тайные записочки с неумелыми рисунками наполовину высохшими фломастерами, примитивные стихотворные пожелания. Красная блузка, короткая юбка, длинные сапоги, неумелый макияж яркими фиолетовыми тенями и «столетней» тушью.
Оставшаяся незамеченной мною симпатия парнишки из маминого класса коррекции, который, чтобы обратить на себя моё внимание, даже надел белую рубашку, чего никогда не случалось с ним прежде. Ближайшая подружка, которая уже начала курить «сигаретки с фильтром», попивать винишко и обжиматься в подъезде с мальчиками».
 
«Потом эти каникулы, где единственная цель – пережить каждый следующий день: густой, серый, тягостный, нескончаемый, мучительный. Одно желание – уехать отсюда.
<…> Дома никого нет. Мне тринадцать. Сидя в кресле за журнальным столиком в зале с претенциозным «театральным» лепленным потолком и фотообоями, я развлекаюсь тем, что под пластинку «Ласкового мая» неторопливо покуриваю «Приму» (в доме всё равно всё насквозь пропитано табачным дымом, так что никто и не заметит, что я курила) и внимательно рассматриваю отцовы «неприличные» карты «с голыми бабами», которые случайно обнаружила под крышкой запылённого проигрывателя. Я почти никогда не занимаюсь подобными вещами в компании сверстников (ну, может, на Дне рождения близкой подруги позволяю себе выпить бокал шампанского), где всё напоказ и где вслед за сигаретой следуют разговоры о парнях и поцелуях, которые мне совсем не интересны.
 
Я «псих-одиночка» на своей волне и не становлюсь зависимой от того, что у многих становится «вредными привычками»; мне это скучно, ведь есть на свете удовольствия и более изощрённые; у меня будут свои способы – я «подсяду» на эмоции и творчество. Меня не удовлетворяют современные песни (в какой-то момент я пойму, что как минимум слова могу придумать сама, чтобы полнее и точнее выразить собственные чувства).
Я ощущаю себя всем чужой здесь. Мне нравится фантазировать или вспоминать, и теперь перед моими глазами мелькают то остро счастливые мгновения уже отдалившегося прошлого, то тягостные обрывки ещё недавней реальности».
 
И потом – «Новый год, где я пытаюсь разгадать своё будущее по излюбленному томику А. С. Пушкина – выпадает строка из «Евгения Онегина»: «Его нежданным появленьем…»
Ох, если бы «его»… Мне тринадцать, я учусь уже в восьмом классе и мучительно влюблена во взрослую женщину, которая два месяца назад навсегда уехала из этого села».
 
(«Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
 
16. Я делаю выбор
 
…Так, в тревогах и раздумьях, прошла вторая четверть, хотя поначалу мне и казалось, что время перестало течь. Примерно к Новому году наступило время для того, чтобы определить, как сложится дальше моя на тот момент сумбурная, полная страдания жизнь.
На этих каникулах зимой 1998-1999 года после долгих раздумий я приняла решение уехать, и оставалось лишь пережить это время, отделяющее меня от его реализации.
 
«Ты не сможешь поехать, – сначала сказала мне мать, когда я объявила ей о своём желании (собственно, она никогда в меня не верила). – Ты очень плохо знаешь физику, у тебя ужасные отметки по химии – в городе ты даже на «тройки» не окончишь девятый класс и останешься на второй год!» (Не хвастовства ради, а для контраста замечу здесь, что я была отличницей и окончила «городскую» школу с золотой медалью).
 
Моя мама была человеком технического склада ума, а я – гуманитарием, поэтому ей всегда казалось, что я глупа, раз так мало не понимаю в точных науках, хотя училась я не столь плохо. Но после этих её слов я решила с того же дня ещё настойчивее взяться за уроки, чтобы не позволить «какому-нибудь дурацкому амперметру сломать мне судьбу»!
Теперь мне было легче, потому что я знала, что всё зависит от меня. Окончу восьмой класс на одни «пятёрки» – буду счастлива. И я действительно стала заниматься больше и успевать ещё лучше, потому что мне нужно было непременно уехать в этом же году.
 
Однако существовал во мне и кто-то другой – этакая мягкая и послушная «домашняя» девочка, которая тотчас же почувствовала моё неимоверное, разрушительное по силе стремление в город и начала вкрадчиво меня отговаривать, заманчиво и талантливо рисуя никогда не существовавшие наяву идиллические картинки.
Уеду ли я? «Подумай, чего ты лишишься, если скажешь «да». Ты лишишься близости мамы и уюта семьи. Ты лишишься горячих домашних пирожков. Любви, ласки, заботы. У тебя не будет всего того, что было раньше. Подумай, подумай хорошенько».
И я чуть не раскрыла рот, чтобы сказать ей «нет», но вовремя вспомнила, что всё это: материнская любовь, семейная ласка, домашний уют – существовало только в грёзах.
 
А ещё остановила молниеносно промелькнувшая в голове мысль: а что, если я скажу «нет»? Чего лишусь я тогда? – Всего, чем жила последнее время. Своей любви. Своей мечты. Я навсегда лишусь Её. И я сама сделаю этот выбор! И я сказала: «да».
Сказала это, прежде всего, самой себе – родители о моих противоречиях ещё не знали.
 
17. «Дни моей тревоги»
 
…Но чем ближе по времени я была к достижению своей цели, тем больше я начинала бояться. Чего? Прежде всего, того, что физически не найду Её. А и найду – зачем?! Что мне даст это? Ведь «отношения» между нами, разумеется, невозможны. Чтобы всю жизнь любить её «чистой любовью» – со стороны, платонически, безусловно, без «права обладания»? Но нужно ли мне это? Я ведь уже восемнадцать недель живу без Неё.
И если я всё-таки не смогу Её отыскать, что тогда? Вернуться, забыть? – Не-ет! Ни за что! Я не отступлюсь от желаемой цели, когда я уже так близка к ней.
 
Вечерами я смотрела в синее окно «детской» комнаты во двор – и забывалась.
Я видела там не сугробы снега, не голые ветви озябших деревьев и не замёрзших, жалко чирикающих птиц, а «галлюцинации» собственных фантазий. Не закрывая глаз и не засыпая, я видела, словно наяву, что мы с Ней опять вместе, что снова всё хорошо.
 
Однако, когда, оставаясь одна (а я чаще всего и находилась одна, ибо сама непрерывно искала этого – уединение было для меня теперь самым желанным состоянием, потому что в нём никто не мешал мне ни мечтать, ни творить), я подолгу маниакально смотрела на Её «священную» подпись, меня порой охватывал необъятно-огромный страх по поводу того, что у меня почти совсем ничего нет в память о Ней (если угодно – в доказательство реальности Её существования) – только эта Её подпись да мои непрочные воспоминания.
И тогда меня окатывала холодная, липкая волна безнадёжности: а что если Её вообще не существует, вдруг я Её только придумала, всего лишь увидела во сне – кого тогда мне предстоит искать? Да и сам переезд – вдруг всё это тоже мечты, надежды, а на самом деле этого не будет (да элементарно родители не отпустят в город), я лишь обманываю, успокаиваю себя? «Я одна. Мне жутко. Она далеко. Неужели всё это лишь сон?!»
 
Тогда мне казалось, что я начинаю сходить с ума, – это опасение особенно отчётливо проявится будущим летом, в выездном районном лагере:
«В эти же значимые тринадцать, летом после восьмого класса, за который я чудовищно повзрослею в эмоциональном плане, меня впервые посетит мимолётное, но крайне неприятное ощущение раздвоения, отрыва Души (с которой я уже тогда соотносила собственно «себя») от материальной реальности. Эти пугающие вопросы: «Почему “я”?», «Что я вообще делаю здесь?», «Почему я не такая, как они все?» В целом, не только в плане «ориентации», которая была ещё довольно путаной, трудноопределимой. Иногда мне будет казаться, что «я» как человек, которого видят окружающие, – это только оболочка, потому что моё внутреннее содержимое не соответствует той роли, которую я вынуждена играть. Примерно как в одном фильме, где известная певица с трудом выходит на сцену под воздействием наркотиков и изо всех сил пытается грамотно поздравить важную персону. И ответ на все эти вопросы станет приходить не менее странный: «Что ж, “я” – это я «. «“Я” есть “Я”» – есть в Хо’опонопоно такая «формула»; точнее, молитва.
Впрочем, весьма вскоре я уеду в новый город и перейду на совершенно другую «линию жизни», где столь явное ощущение раздвоённости на время оставит меня в покое».
(«Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
 
Тогда же, в третьей четверти, когда до этого непростого лета было ещё очень далеко, я старалась тут же отбросить от себя предательские мысли (и мне это пока относительно легко удавалось) – нет, я на самом деле Её люблю, всё сложится благополучно.
Даже если сейчас порой кажется, что «жизнь несправедлива».
 
Когда я случайно улавливала Её черты в других людях, меня отчаянно тянуло бежать: «Непонятно куда, неизвестно в какую даль – лишь бы к Ней, к Её насмешливым чёрным глазам (эти глаза всё бы поняли, без них нельзя), к улыбке на Её тонких бледных губах (она бы утешила), к своей безумной, безысходной, бесконечной любви!..»
Трудно не признать, что «первая любовь» так часто предопределяет всю нашу последующую жизнь, методом «переноса» – все дальнейшие влюблённости.
 
«…Я не хочу и не могу жить так! И порой мне хочется исчезнуть. Но жаль уходить сейчас – в тринадцать лет, в каких-то шести месяцах до возможного счастья.
Шесть месяцев! Иногда мне кажется, что я ни за что их не перетерплю. Но я перенесу – я уверена, я перенесу всё это, и тогда – я буду счастлива.
 
В моей жизни встречалось и ещё встретится бесчисленное множество совершенно разных людей, но Она – всего одна. И Она была, есть и всегда будет в моём сердце, хотя бы Её и не было больше в моей жуткой реальности.
О, любимая!..
 
Сейчас, когда я знаю, что Ты существуешь, мне легче жить с этим знанием, что Ты есть где-то, и вся моя жизнь – ради Тебя одной. Без Тебя мгновенно опустела бы для меня вся наша Вселенная. Не представляю, как бы я перенесла момент «перелома», если бы Тебя вдруг не оказалось рядом, чем я заполнила бы внезапно разверзшуюся пустоту в Душе.
Но только для чего Ты вонзила в моё странное сердце яркие острые стрелы коротких и метких взглядов своих неповторимых чёрных глаз, так что я не могу больше жить без Тебя, – и скрылась из вида? Где же ты, любимая?!…»
 
18. «За синими окнами»
 
…Это было что-то вроде «стихов в прозе» или же нескончаемых жутких бессюжетных и никому не нужных «лирических сказок» – то, что, как безумная, неизбывно писала я ночи напролёт в своих дневниках и вообще на первых попавшихся обрывках бумаги.
 
«…А за окном яростный ветер наметал огромные сугробы вокруг чужого мне дома и отчаянно хлестал в хрупкое, заиндевевшее на морозе стекло. Он то вдруг затихал – но лишь на миг, чтобы перевести дух, то снова завывал в трубе.
И мне казалось, что он рассказывает трагичную историю безысходной любви кого-то, мне неизвестного. И горсти белых острых ледышек, почти как в сказке Г. Х. Андерсена, были печальными игрушками этого неведомого странника. И зябкий воздух на улице был так безнадёжно колок, что я сама поёживалась в тепле комнаты и отходила от окна.
 
Но к моему лицу, как и к сердцу, всё равно уже подкатывали волны безнадёжной грусти, и я чувствовала их нежные, прохладные прикосновения. Я безвозвратно тонула в океане вселенской печали, и только один человек во всём мире мог бы протянуть мне во спасение свою тёплую руку и вытащить меня из этих бушующих сизых волн.
Этим человеком, конечно, была Она. Но Она была теперь далеко – так далеко, что даже этот шумливый ветер-гуляка не мог донести до Её нежного лица моего робкого поцелуя.
 
…Какому счастливцу дарит Она сегодня милую печальную улыбку своих прекрасных тонких и бледных губ?
Нет, я боялась не расстояния, ожидания, грусти – я опасалась чего-то иного, а чего – не могла сформулировать сама. Может быть, Её непонимания, насмешки, отвержения?»
 
Месяцы спустя, я всё думала и думала о Ней, словно окаменев в своём ожидании, но Она была бесконечно далеко. За окном всё тянул свою хриплую песню бродячий ветер, и в те минуты, на самом дне моего подросткового страдания, когда ещё не знаешь, что повзрослеешь и навсегда уедешь отсюда, мне иногда казалось, что всё – это и есть конец.
Однако всякий раз после этих художественных падений в неизмеримое отчаяние откуда-то находились силы; я поднималась с кровати, на которую обрушивалась, и снова шла вперёд, шаг за шагом, день за днём, постепенно подбираясь к своей заветной мечте…
 
19. Я не могу по-другому
 
«…Ты не вернёшься никогда, любимая, Ты не вернёшься никогда. Я проклинаю тот день, когда Ты села в пыльно-зелёный вагон с сумками и чемоданами, не забыв прихватить с собой свою нежную улыбку на бледных губах, а заодно и моё сердце.
Ты еще подумывала о том, чтобы, всё бросив, остаться, Ты ещё сомневалась, но вот «колёса застучали, в окошке замелькала луна», и Ты поняла, что назад дороги нет.
 
Ты приедешь в далёкий чужой город, обустроишься постепенно (ведь не всё же сразу!), а потом начнешь забывать всё, что было с тобою прежде.
Ты будешь звать «своим» этот незнакомый мне город. У Тебя будут «своя» школа, «свои» ученики, а мы станем далёкими, ненужными и «не Твоими».
 
Как сказал В. Ф. Потанин, «поезда не возвращаются».
Уедь Ты на автобусе, я была бы уверена, что мы ещё будем вместе, но «поезда не возвращаются». Путь назад отрезан. Они только мчат людей в притягивающую неизвестностью заоблачную даль.
 
Я ненавижу поезда за то, что они разлучают любящих людей на асфальтированном перроне под пронзительные гудки и тихий шелест осеннего моросящего дождя.
Я ненавижу осень за эти дожди на перронах, и за серое небо, и за разбитые мечты.
 
И ведь Ты сама сделала этот выбор. Что только манило Тебя туда? Желание «лучшей доли»? «Усталость от старого»? А может быть, тоже когда-то потерянная любовь?..
Ведь был момент, когда Ты могла выбирать, и Ты сказала «да» – так же, как и я совсем недавно – может быть, этим лишив кого-то смутных надежд. Но я не люблю никого другого и хочу быть такой же, как Ты: гордой, твёрдой, независимой.
 
Ты ничего не сказала мне тогда, хотя я видела, что Ты хочешь мне что-то сказать.
Но ведь и я хотела сказать о многом Тебе, но не смогла, не сумела. Я хотела сказать «люблю», а сказала лишь привычное «до свидания». И Ты, Ты тоже, наверное, желала произнести не это простое, будничное слово, а что-то большее, но Ты также промолчала.
 
Я не видела Твоих глаз, ведь мои застилала пелена слёз. Я лишь взглянула на Тебя в последний раз уже у выхода и на всю жизнь запомнила Тебя такой: отвернувшейся, склонившейся с ручкой над журналом. Даже и эту Твою ручку я запомнила и тоже полюбила. А потом я бросилась из класса. А ещё потом Ты села в этот вагон, и он навсегда умчал Тебя из моей жизни, сделав её серой и тусклой, а Ты…
Ты теперь далеко.
 
Ну, почему все так? Почему так несправедливо?..
И всё же, Любимая, ты со мной! Ты всегда со мной. Вот сейчас я снова говорю с Тобой – я не могу по-другому. И завтра мы будем вместе, и всегда. И всё будет хорошо, когда я приеду к Тебе. Тем более что за окном – первый день весны, и ничего не случилось…»
 
20. Моё «Зазеркалье»
 
…Сначала были полубредовые дневниковые записи и письма, а потом потекли стихи.
«Я ненавижу поезда…» – с тем же мотивом и другие, подобные, бессчётные, с повторяющимися названиями, проникнутые то безнадёжностью («За синими окнами», «Дни моей тревоги», «Тебе», «Безнадёжный вечер», «Не судьба», «Ты не со мной», «Отчего всё не так?», «Шелест дождя», «Счастье, где оно?» и так далее), то предвкушением («В ожидании счастья», «Ветер перемен»», «Синие дали», «Сад надежды» и прочие) – уже все эти заголовки хорошо передают мои настроения того периода.
 
Позже я никогда не понимала тех, кто, будучи уже членами Союза писателей и вполне «признанными» авторами, с трудом «выжимали» из себя по несколько стихотворений, ценимых ими «на вес золота», на посредственный сборник, который «по обязаловке» должны были выпустить раз в полгода.
 
Я тогда (как и дальше всякий раз, страстно влюбляясь) против своей воли (совсем не считая это своей заслугой) писала их столько, что не знала, куда девать, так что однажды даже совсем «отдала» почти незнакомому человеку, который попросил меня об этом, целую тонну, огромную стопку текстов, которых, наверное, хватило бы не на одну книгу, и сразу забыла об этом; не знаю, правда, как он ими распорядился.
Когда два знакомых мальчика, ещё в школе, обратились ко мне с просьбой «сочинить» для них по небольшой подборке стихов для какого-то конкурса, я легко и быстро сделала это, и они, подписав мои стихи своими именами, заняли в нём первое и второе места.
 
Кто-то счёл бы такую способность бесценным даром, а меня это порой даже тяготило (отсюда и более поздние понятия «жрица», «крест»), потому что бывали периоды, когда я не могла заниматься ничем другим, кроме как писать, настолько всё это стремилось из меня наружу, тогда как надо было и как-то жить, что-то делать, где-то находить время и силы после бессонной ночи над тетрадями выполнять свои обязательства в «реальности».
 
«…Если начать анализировать мою тогдашнюю психическую жизнь, может возникнуть ощущение, что меня, по большому счету, не интересовало ничего, кроме…
Во-первых, поисков любви и теплоты – сначала от родителей, преимущественно от матери (ибо она была сильнее отца, и я вынуждена была «идентифицировать» себя с ним вместо того, чтобы продолжать тянуться к нему, ища защиты), затем от своей Первой Возлюбленной, «возвышенной и утончённой», и, далее, от всех тех взрослых женщин, которыми, начиная с подросткового периода, я неосознанно пыталась Её заменить…
И, во-вторых, «вдохновлённого» странными чувствами «творчества», в котором я смело и широко воплощала свои мечты за неимением возможности реализовать их наяву».
 
По поводу «утаивания» и «переиначивания», кстати, приведу здесь один простой и любопытный пример из своего подросткового «литературного творчества», которое так же, как и мои чувства, может стать кладезем для заинтересованного психоаналитика.
 
«В тринадцать лет я написала стихотворение, которое назвала «Иве», но мама, прочитав его (она тогда, как строгий цензор, читала все мои стихи, порой не гнушаясь и дневниками, и перепиской), велела переделать заголовок на «Подружке».
Не помню, включала ли я это стихотворение (как часто делала это) в свои школьные сочинения по литературе или отправляла ли в местную газету, но помню только, что те, кто его прочёл (прежде всего, подруги, учителя), приняли мои строки за обращение наивного и восторженного ребёнка к весеннему дереву, которое олицетворялось и становилось другом, поскольку ему поверялись смутные переживания и сердечные тайны.
 
Ахаха.
В моих черновиках стихотворение это изначально называлось «ИВ-е» (точнее даже: «И.В.-е») и посвящено оно было отнюдь не гибкому тонкому деревцу, а реальному человеку – взрослой женщине, в которую я была тогда страстно влюблена.
 
Это Ей, уже уехавшей из нашего населённого пункта, я излагала свои сокровенные мысли, с Ней делилась переживаемыми чувствами. Однако зная, что стихотворение будет неизбежно подвергнуто бдительной родительской цензуре, я психически переместила своё обращение с дорогого адресата на безразличный природный образ по созвучию…
«Им» (родителям – прежде всего, маме) было «удобно», когда я лицемерила и стремилась если не быть, то, по крайней мере, казаться «нормальной». Поэтому для собственного спокойствия примерно так же поступала я и со всем остальным».
 
Что ж, зато вот так, с притворством и отыгрыванием ролей наяву и периодическими спасительными погружениями в волшебное «Зазеркалье», я мало-помалу и добралась до долгожданного лета, всё ещё не забыв о Ней, как показывают мои обширные дневники.
 
«…О чём бы я ни думала, мои мысли постоянно возвращаются к Ней даже теперь, эти несколько месяцев спустя. Вот, заполняю анкету и задумываюсь после вопроса о цвете, с которым можно ассоциировать испытываемые мною на данный момент чувства.
Если обратиться к цветовой символике, то любовь, по-моему, можно изобразить как сочетание чёрного, белого и бледно-розового. Почему так? Всё очень просто. Именно это сочетание напоминает лично мне о моей первой страстной влюблённости отроческого периода – нашей бывшей учительнице литературы. Её чёрные волосы, глаза и костюм, Её аристократическая светлая кожа и Её нежные бледно-розовые губы и скулы».
 
Или: «…Эта Женщина, которую я по праву могу назвать своей первой настоящей влюблённостью вообще… Она «случилась со мной» в двенадцать лет, и я до сих пор не могу забыть Её до конца, хотя Она уехала отсюда уже три учебных четверти назад.
Возвышенная, утончённая, прохладная, несколько даже «надменная», углублённая в себя и предназначенная явно не для этого села. У Неё прекрасные, особенные карие глаза. С Ней у меня связано два с половиной года «предощущений», «осознаний», бурных страстей, отчаянных желаний, жестоких обид, коротких радостей, острых мучений».
 
Кроме того, в тот непростой период, как только «выкристаллизовалась» основная мысль, у меня возникла любопытная, постепенно поглотившая меня в творческом плане идея написать «роман» в трёх частях («Она», «Две недели без Неё» и «Она покидает нас»), к которому я в течение своего восьмого класса и летом после него сделала множество набросков и даже создала несколько довольно наивных вариантов предисловия.
 
«Здравствуй, мой дорогой друг!
Ты открыл эту книгу, и я так завидую тебе…
 
Сейчас тебе предстоит узнать что-то важное и интересное. У тебя впереди знакомство с новыми, неизвестными тебе героями. Судьбы их так несхожи, характеры так различны!
Кто же они – те, кому я посвящаю эту книгу? Куда ведёт их жизнь? И почему именно их выбрала я в качестве действующих лиц для этого романа?
 
Да и о чём он? О тринадцатилетней девочке, о её первой любви – её учительнице, которая весь роман учит девочку взрослеть, жить – безмолвно, но учит. О том, как юная героиня пережила расставание с Той, которая раскрыла для неё грани нового чувства. О том, как она продолжала жить без уехавшей любимой, о её мыслях и ощущениях…
И, конечно, есть в жизни счастье. Оно есть!
 
Прочитай эту книгу; не осуждая её «странных» героев, присмотрись к ним внимательнее и постарайся меня понять, потому что чувства свойственны всем.
Я буду очень рада, если моя книга чем-нибудь поможет кому-то в жизни».
 
На страницах этого своего «романа» я день за днём воспроизводила воспоминания, управляла временем и воплощала мечты; погружаясь в вымышленную действительность, я хотя бы в периоды «творческого процесса» испытывала сладкие, приятные чувства.
И так прошёл целый год…
 
20. «Не сложилось»?
 
…Правда, был момент, когда я чуть окончательно не «разочаровалась в жизни».
«Я уже решила, что никуда не уеду, несмотря на мою любовь и мои мечты, – ведь ничто не могло устоять перед этим строгим родительским «нет». «Нет», – сказала мама, поскольку для неё мой переезд был сопряжён с известными трудностями, - и моя розово-голубая, кажущаяся неисполнимой мечта оказалась на краю бездны. «Нет», – повторил вслед за матерью и папа, на чьё понимание я ещё рассчитывала, – и моя мечта полетела вниз и если не разбилась, то, по крайней мере, сильно поранилась об это каменное слово.
 
Я не умела сдержать слёз, а они не могли поверить, что я плáчу из-за того, что так хочу учиться в городе. Но мне ведь нужно без «троек» окончить девятый класс (а в городе у такой неспособной и нерадивой девочки, как я, это вряд ли получится), так что «ради меня» ещё год они «помучаются» – потерпят рядом с собой «ненормальную» меня.
О Боже!.. Как много в этой жизни делается «ради меня»! Но, стараясь «для моей пользы», они не знают самого главного: мне совсем не нужны их «подвиги».
 
Я просто хочу своего собственного счастья. Свободы. И любви.
Будь я рядом с Ней – я была бы счастлива. Меня не интересуют ни город сам по себе, ни какой-то неизвестный мне «литературный лицей», ни успешно сданные выпускные экзамены… Совсем недавно Её мама на уроке сказала, что Серёжа теперь учится в городской школе № 39, и теперь мне нужна только эта школа.
 
Почему мама считает меня такой глупой и никчёмной?.. Вот поехала бы я на годик раньше – другое дело. За два года я бы привыкла на новом месте и смогла бы не остаться на второй год в девятом классе, а теперь, когда до выпускных испытаний остаётся всего год, она не может так рисковать – я должна получить аттестат за девятый класс.
В общем, так мы с Ней никогда не увидимся. И никогда я никуда не поеду. И теперь я не хочу жить. Но, боюсь, расправиться со всем этим у меня просто не хватит сил.
 
Я бы ушла из дома, где меня никогда не поймут, но мне не к кому идти. Бабушка, конечно, будет с ними заодно. Ведь, разумеется, они «хотят мне добра». Однако учёба – далеко не самая важная вещь в жизни: я окончу школу – и будет уже неважно, как я там училась. Тем более что учусь-то я хорошо и что это для мамы только нелепый предлог.
Ещё бы, ведь их жизнь так или иначе сложилась, а на меня им плевать. Лишь бы им выражали благодарность за мои «отличную учёбу и примерное поведение». Чтобы никто не сказал, что они плохие родители, – это для них главное, хотя родители они так себе.
 
Уж лучше бы вообще никогда не забирали меня сюда.
Если бы я продолжала жить с бабушкой, я была бы гораздо более счастлива, потому что она очень живо помнит свои детство, юность, молодость, свои мечты и свою любовь.
 
Я их ненавижу. Всех, кроме Неё. Она одна для меня – богиня. Если бы Она была моей матерью, Она никогда не издевалась бы надо мной, не оскорбляла бы меня, не разрушала бы мои мечты и не заставляла бы так страдать. И я ни за что от Неё не откажусь.
Любимая! Только вернись в мою жизнь – и я забуду их всех, лишь бы ты снова была со мной. Где же ты?..»
 
Мне ничего не оставалось «во спасение», кроме как снова попытаться Её забыть.
«…Не считала я больше недели. Нет, не считала. Зачем считать то, что уже не поддаётся счёту? Вот смотрю сейчас на эти записи («наброски для романа») – и не верю, что всё это было. И вся эта любовь, такая внезапная, такая странная и совсем не нужная никому. И все эти мучения, и все мои бессмысленные мечты. Как вспомню, что подолгу не могла заснуть, лежала в кровати и всё думала, бесконечно думала. И думала о Ней.
 
Горькая улыбка сама просится на губы, но я никогда не улыбнусь.
Исчезла Она – и как-то незаметно ускользнуло вслед за Ней и то ощущение, которое неуловимо составляло суть всей моей тогдашней жизни. К чему теперь красивые фразы?
 
До сих пор не могу понять, кем же была эта Женщина.
Вот до чего же странное чувство – любовь. Интересно, что она есть в сущности своей? Только ли желание получить то, чего недостаёт, от того, в ком мы это разглядели или почему-либо предположили? Или всё-таки что-то несравнимо большее, «возвышенное»? Для чего надо «выбрать», «уловить», «распознать» человека и отдать ему свою Душу? Возвращаешься потом домой и хочешь просто пораздумывать о чём-нибудь отвлечённом, а нет, нельзя – самое сокровенное осталось у любимого, и невольно думаешь лишь о нём.
 
Или о ней. Любопытно, почему у меня – «о ней»? И ещё – почему конкретно о Ней?
Почему Её можно лишь ненавидеть (что испытывает большинство остальных, «не дотягивающих» до Неё) или любить до беспамятства? Третьего отчего-то не дано.
 
Мне не позволено уехать, и я пытаюсь убедить себя в том, что не нужна Она мне больше, что я могу без неё жить. И тогда безумная любовь моя переходит в ненависть и отчаяние. Зачем я полюбила Её? Почему я так страдала по Ней? И для чего Она уехала от меня?
На многие вопросы никогда не найти мне ответов в этой безумной круговерти жизни. А если и найти – то лишь приблизительно и нескоро. Боюсь, все эти вопросы – из таких.
 
И сама Она тоже затерялась для меня в хаосе существования.
Она и сейчас живёт где-то, что-то делает, о чём-то думает, но это и Она, и вместе с тем не Она. По-прежнему Она просыпается по утрам, облачается перед зеркалом в свои лучшие платья, накладывает макияж и привычно идёт в школу. Её всё так же зовут Ирина. Но это уже не «Она». Не та Ирина моего детства и отрочества, которую я знала и любила.
 
Что в Ней изменилось? Ну, может, внешне прибавилось пара морщин да несколько седых волос от чрезмерной эмоциональности и излишних переживаний.
Всё? На первый взгляд – пожалуй, всё.
 
Дело не в Ней. Изменилось вот что: в моих мыслях не стало для Неё столько места; мы перестали быть нужными друг другу; более того – мы стали слишком далеки друг от друга, чтобы моя влюблённость оставалась прежней яркой и острой страстью.
Я думала, что сдохну после Её отъезда от той боли, что переполняла меня тогда и жестоко резала по сердцу. Но не умерла, осталась я жить, причём по-прежнему здесь.
 
Изменилась ли я? Не знаю, как по сути, а внешне, для других, я стала жёстче и сильней.
Я тщательно спрятала в себе это чувство к Ней, избавилась от вещей, напоминавших о Ней: запрятала подальше, или разорвала, или просто выбросила. Я сделала новую стрижку, начала краситься и носить ботинки на модной платформе. И никогда, ни разу больше не надевала те брючки, жилеточку и кольцо, которые носила на Её уроки.
 
Да, наверное, я изменилась. Но отнюдь не главным были эти видимые перемены. Не то, что я наружно изменила себя и порядок своей жизни, стараясь о Ней забыть.
Главным было то, что я перестала жить «ради Неё». Усомнилась в том, что мне стоит к Ней ехать, – ведь теперь, на расстоянии полугода и больше, я уже не желала лишней боли и слёз. Я знала, что «случайно» вряд ли Её встречу, и задумалась о том, а нужно ли мне намеренно искать Её теперь, искусственно растравлять затянувшиеся старые раны.
 
 У меня даже появились новые влюблённости, которые я меняю легко и «с завидным постоянством» – с периодичностью не реже раза в месяц…»
Я и потом, уже во взрослой жизни, нередко прибегала к этому «спасительному приёму», пока не поняла, что никаким количеством нелюбимых людей, новых знакомств не заменишь одного, единственного нужного и любимого человека.
 
«…Мне смешно и горько, когда, перебирая свои многочисленные бумаги, я нахожу этот листок, записи на котором были сделаны три четверти назад.
Что это – тоже часть моего обширного, нелепого, неоконченного романа?
 
“Она…
Кажется, никто никогда не видел истинного Её лица. Никто никогда не добирался до глубин Её души; никто не знал, что думает и что чувствует Она на самом деле. Ни с кем Она не была откровенна, ни перед кем не сняла маски равнодушия ни на миг, а в Её мерцающих чёрных глазах – лишь холод. Её тёмные очки, из-за которых не видно глаз; Её косметическая маска лишь подчёркивают этот кажущийся холод Её души.
 
Её ненавидят или обожают, но в обоих случаях Она действует как магнит, притягивая к себе людские Души. Непохожие на Неё постоянно говорят и думают о своей ненависти, зависти к Ней; любящие – тоже говорят и думают лишь о Ней, но только с любовью («Маятнику всё равно, что вы будете испытывать, – лишь бы вы излучали на его частоте»).
Сначала многим Она не нравится, но со временем кто-то начинает тянуться к Ней. Так, например, случилось со мной. Первые дни ты стараешься освободиться от Её ига, но потом ты становишься рабом, а Она – госпожой твоей Души, и Она уже управляет тобой как хочет, словно ты в Её руках – всего лишь безвольная тряпичная марионетка на нитке.
 
Она исчезает так же неожиданно, как и появляется. Она исчезает, но в твоей душе Она остаётся навсегда. Ты не знаешь о Ней ничего, кроме Её имени. Ты никогда больше не увидишь Её, не найдёшь и не встретишь, но память о Ней навсегда останется с тобой.
Отныне ты – Её раб.
 
Вот теперь Она исчезает из моей жизни. Хотя я – может быть, одна из немногих людей, кого Она для чего-то вызвала на откровенность сама.
Мельком, в разговоре, Она указала на город, где будет жить; даже упомянула какой-то лицей, где мне, по Её мнению, следует учиться. Теперь мне, как Луна сомнамбуле, мучительно нужен этот незнакомый город.
 
Кто она? И почему – неужели по чистой случайности – судьба столкнула меня с Ней?..”»
«Вы меня мифологизировали», – как в 2017-м сказала мне СВ.
 
21. Лето после восьмого класса. Серёжа
 
…«Тридцатое мая.
 
Сегодня не день, а просто «природный уникум». Ходили с братом на концерт, и я видела… Уж кого-кого, а его я никак не ожидала увидеть! Серёжку!!!
Радости, конечно, собственно от этого никакой – просто хотелось посмотреть, каким он стал после полугода жизни в городе. Убедилась: изменился он не сильно. Взгляд его остался всё таким же презрительным; как и раньше, активно строит из себя «крутого». А глаза у него по-прежнему красивые такие – карие, как у мамы. Как у Неё. Жаль, что я Её саму не видела. Может быть, Она тоже приехала в село вместе с ним? Хотя вряд ли: у Неё ещё работа, а у него уже начались каникулы, вот и приехал погостить к бабушке с дедом.
 
А честно сказать, несмотря на весь «аутотренинг», я хочу Её увидеть.
Завтра будет семь месяцев с того дня, как Она уехала. Вернее, с того дня, как я видела Её в последний раз перед их отъездом.
 
Как сказано у Д. Карнеги: вспоминать то, что уже прошло и чего нельзя вернуть назад, – это всё равно что пилить опилки. Может, это и правда. Она давно в моём прошлом, так стоит ли поднимать в себе то, что уже почти улеглось?
Так, раньше я думала, что не переживу, если Она уедет, что умру от «разочарования в жизни». Не представляла себе без Неё не то что своего будущего на дальнюю перспективу, а даже и завтрашнего дня. А сейчас вот забыла, и страсть уже не столь остра.
 
Серёжа, конечно, очень гордится, что учится в городской школе со спортивным уклоном. Он шёл весь такой напыщенный, и на лице у него было написано презрение к нам всем. Я хотела сказать ему, чтобы не очень-то задавался: видела я по телевизору в городских новостях его хвалёную спортивную школу, которая на областных соревнованиях «Весёлые старты» заняла всего лишь третье место.
Но не сказала. Прошла мимо и сделала вид, что он меня не интересует».
 
…Потом, в июле-августе, мы с Серёжей вместе были в районном лагере.
«Тогда мне внезапно пришла в голову совершенно дикая мысль, что если бы я смогла влюбиться в Её сына, то, возможно, потом мне удалось бы выйти за него замуж, чтобы, таким образом, всегда быть рядом с дорогой моему сердцу женщиной. Но Её сын был ужасен: некрасив внешне, высокомерен и груб. Как-то в лагере мы с ним сидели в обнимку вечером, и я попросила его подарить мне свой браслет, а он ответил, что подарит, если я позволю ему потрогать мою грудь. Нам уже по тринадцать лет тогда было». Мне вдруг стало всё это невыразимо противно, и я оставила свою безумную затею.
 
Зато в лагере, благодаря «дружбе» со старшей вожатой, по просьбе которой я постоянно писала стихи для всех мероприятий, мне удалось получить доступ к тетрадям со сведениями об отдыхающих и узнать их новый городской адрес.
Я аккуратно его выписала, вытвердила наизусть и, когда после восьмого класса меня всё-таки отправили учиться в город, первым делом разыскала заветный дом.
 
В ту осень, прежде чем решиться прийти и поговорить с Ней явно, я часто приезжала по этому адресу и долго сидела на скамейке рядом с драгоценной пятиэтажкой.
Но всё это было немного позже…
 
22. «Мой мир»
 
«…За окном – тёплый солнечный июль, и всё у меня сейчас нормально, но почему-то появилось такое дурацкое свойство – все радости, дарованные мне жизнью, в отсутствие чего-то главного, «стержневого», я принимаю как должное; от пустоты в Душе не могу, не умею больше радоваться удаче, благоприятному стечению обстоятельств.
Впрочем, это же свойство (как уже писала, значительно позже, году в 2005-м, я назову его «паралгезией» – «аномалией восприятия чувства боли») меня и выручает – мне настолько всё равно до текущей жизни, что меня не убивают больше горести и несчастья.
 
У меня вообще такое странное ощущение, что вся моя жизнь – это кино, и на саму себя я смотрю тоже как бы со стороны и всё, что только происходит со мной, воспринимаю лишь как продолжение какого-то затянутого поднадоевшего сериала. А себя – ну, то есть себя по существу, свою Душу, в которую не верит моя мама, – я ощущаю даже не актёром, а словно зрителем (причём равнодушным), созерцателем собственной судьбы.
Не замирает больше сердце при виде чего-то удивительного, необыкновенного, и у меня такое ужасное ощущение, что этот фильм, который разворачивается перед моими глазами, я смотрю уже не в первый раз. Я не знаю, как выразить словами это чувство, но оно кошмарно, и я не хочу находиться под его властью, но выйти из-под тяжкого гнёта не могу, как будто меня закрыли в комнате с этим «телевизором», а пульт управления унесли с собой, и мне просто ничего больше не остаётся, кроме как находиться перед экраном.
 
Когда я хочу описать то, что чувствую, слова как-то сами собой просто ускользают из головы; со мной творится что-то неладное: иногда посреди обыденного разговора я забываю, о чём шла речь, не слышу порой собственного голоса, я потеряла счёт этому пустому однообразному времени – когда же я прихожу в себя, то ужасно боюсь всего этого («терять себя», как я это называю). Раньше со мной никогда не было такого.
И любить со всей пылкостью и верностью я тоже больше не умею – сплошные «игры».
 
Я как будто перенесла какую-то сложную операцию и потеряла после неё что-то невозвратимое… способность мыслить, умение рассуждать, не прерывая логической цепочки, и тому подобное. Нет, мне кажется, что я пережила не операцию, а какое-то тяжёлое моральное потрясение, но вот какое? Как ни силюсь, вспомнить не могу…»
«Я хочу всё забыть, я хочу всё забыть…»
 
«…Я и раньше, кажется, чувствовала, что потихоньку схожу с ума (а ум, как приучила меня думать моя мама, потому что «Душа» для неё – лишь абстрактный термин, – самое главное в человеке, в жизни), – такие мысли впервые посетили меня ещё при И. В.
Или нет, не с ума схожу, а словно нахожусь под влиянием чего-то непостижимого, что постоянно меня испытывает, отчего я чувствую себя, как подопытная мышь в клетке. И это ощущение порой так невыносимо, что хочется умереть, но сделать это мне не дают и как будто подсказывают выход, когда я нахожусь в не разрешимой сознанием трудной ситуации. И я ни на секунду не чувствую себя свободной.
 
Я ощущаю себя «просто жрицей» (как в романах Урсулы Ле Гуин) и тогда, когда пишу свои строки: мне кажется, что я не сама их пишу, а кто-то словно диктует их мне («А может, в неё вселилась душа Есенина?» – как сказала однажды моя мама).
Мне постоянно приходится притворяться и делать вид, что я «такая же, как и все».
 
И когда мои стихи читают и восхищаются ими, я испытываю чувство вины; это чувство неясное, смутное, но мне кажется, что меня хвалят ни за что, как будто я пользуюсь чьими-то чужими стихами, хоть и знаю, что писала их сама.
Но вот писала-то, или лучше передавала, воспроизводила, – не осознанно и намеренно, как человек, а непроизвольно, как приёмник, который случайно настроился на некую удачную волну и мимолётно ухватил обрывок какой-то другой реальности. Порой, перечитывая собственные строки, я и сама восторгаюсь ими как не своими и «умом» даже представить себе не могу, как это обыкновенная я, зачастую столь «косноязыкая» при личном контакте, могла так хорошо – красиво и вдохновенно – написать.
 
И все эти мысли угнетают меня, мешают мне жить, загоняют в угол, но убежать от них некуда, и даже рассказать обо всём этом я никому не могу. Даже Ей не смогла бы.
Потому что, я хоть и сумасшедшая (так с уверенностью, настойчиво утверждает моя мама, то и дело пугая «психушкой»), но не хочу, чтобы меня таковой считали и, тем более, изолировали или пытались «лечить».
 
Говорят, что все поэты, художники, вообще «творческие люди» ненормальны. И это точно, я теперь здорово ощутила это. У меня есть «свой мир», просто «войдя» в который, я могу мечтать и творить столько, сколько захочу, – «никаких ограничений».
Это, наверное, как у наркоманов или алкоголиков; мой отец алкоголик, и я хорошо себе это представляю. Таким людям, «не от мира сего», просто чужд несовершенный людской мир, где их не ждали их матери, где их всю жизнь презирают и ненавидят окружающие и где они никак не могут найти себя, хотя и очень хотят этого. Их не принимают, изгоняют своим чудовищным отношением, и они вынуждены бежать, жалкие одиночки, – вот только куда им ещё бежать, как не в свой собственный, ими же выдуманный мир?
 
Один раз, на Дне рождения у подруги Вики, мы пили игристое вино – вот после этого у меня было примерно такое же ощущение, как сейчас.
Какие-то несколько бокалов запретного напитка распахнули для меня двери в новый волшебный мир, где всё хорошо и легко, где я сама себе хозяйка и исполняю свои мечты, где Она рядом со мной и я угощаю её шампанским «на роскошном кожаном диване»…»
 
Позже я не раз испытаю подобное состояние:
«…Ты не представляешь просто, что со мной происходило. Как-то, лет в девятнадцать, мы с Милой попробовали сварить так называемую «манагу», конопляное молоко. Ну, многие ребята у нас в городке так развлекались в этом возрасте. И, когда мы это выпили, у меня получился очень интересный эффект. Я лежала на кровати, смотрела в потолок, и мне казалось, что я еду на велосипеде по фиолетовому небу и поднимаюсь всё выше, к самой луне. Было так легко и свободно, что я постоянно смеялась. И всё время пыталась что-то записывать, хотя наутро ничего вразумительного в своей тетради не обнаружила. Но тогда казалось, что это блестящие мысли, настоящие озарения, способные преобразить жизнь, и что зафиксировать их нужно непременно». («Открытым текстом», 2014)
 
«…Мне нравится находиться в моём мире, ведь там всё происходит так, как придумала я. Ведь это МОЙ МИР, и он в моих глазах именно такой, как я хочу; я вижу и ощущаю его таким, о каком мечтала. Теперь, когда я научилась «входить» в состояние «вдохновения» (это не труднее, чем научиться летать во сне), дверь в «мой мир» всегда остаётся для меня открытой, и я легко возвращаюсь и погружаюсь в него тогда, когда этого захочу.
Моему папаше приходится прибегать к «помощи» рюмки для того, чтобы открыть наглухо заколоченную дверь в «прекрасный новый мир»; мне же достаточно зацепить в себе какие-то эмоции, чтобы вызвать некое подобие влюблённости, «вдохновиться» ею и начать писать. Моя мать так боится, что я возьму пример со своего отца, – но нет: для меня дорóгой в светлый мир станет творческое «сумасшествие». Она это словно чувствует – может быть, потому и запрещает мне писать (отцу тоже приходится делать это тайком).
 
Вот когда Она была рядом, мне, наоборот, не хотелось покидать реальный мир, потому что в эти минуты я была счастлива в нём, здесь мне хватало тепла и света.
А теперь мне его «катастрофически» мало, поэтому приходится всё чаще и чаще обращаться к «своему миру». Я вхожу в него так глубоко и неподдельно, что порой даже забываю, что было на самом деле, а что я придумала для себя сама, отсюда и это странное состояние. Думаю, наша встреча вновь исцелила бы меня от мнимого «сумасшествия»…»
 
23. Переезд в город
 
…Поскольку мама весной сказала, чтобы на переезд я и не рассчитывала, к августу я не то чтобы думать о нём забыла, но надежды оставалось мало. Однако по моему возвращению из лагеря мама неожиданно объявила мне, что бабушка в этом году переберётся в свою квартиру в наш областной центр и что я тоже поеду жить туда с ней и пойду учиться в новую школу. Они с отцом долго думали и решили, что будет лучше отправить меня от себя подальше, потому что наши отношения в последнее время стали просто невыносимыми: постоянные крики, оскорбления или «тотальный игнор».
Сказать, что я была сильно удивлена, – значит, что называется, «ничего не сказать».
 
Сначала мне было довольно грустно уезжать и разлучаться со своими подругами, классом, школой, потому что я уже настроилась на продолжение жизни здесь, и новый перелом оказался слишком резким… Но тут я собрала все свои ресурсы за короткое время; решила, что еду искать свою любимую, и эта мысль придала мне силы.
Я уезжала тем более легко, что ненависть матери, деградация отца и нервное расстройство брата усиливались и жить в той обстановке было уже настолько нестерпимо, что порой мне казалось, что я схожу с ума, а иногда меня даже посещали мысли о том, чтобы «покончить со всем этим». Бабушка же всё-таки по-своему любила меня, хотя потом нередко упрекала тем, что я живу на её пенсию. О самом же селе, куда меня в шесть с половиной привезли из родного города, я тем более не жалела. Жить там было жутко.
 
«…Я даже не ожидала, что это будет так просто – легче некуда. Сегодня с утра мама была в школе и забрала мои документы. Что это значит? Это значит, что я больше не ученица *ской средней школы, и что я никогда больше не войду под её своды, и что мои учителя больше не мои, и что даже наша грозная классная старушка мне теперь не указ.
Те, с кем я училась доныне, больше не являются моими одноклассниками, и даже ту трехэтажную рухлядь, которую мне приходилось посещать почти ежедневно, начиная с первого сентября и заканчивая двадцать пятым мая на протяжении восьми лет, я больше не могу назвать «своей» школой.
 
На данный момент я вообще не являюсь ученицей никакой школы – я полностью свободна, так как меня еще не определили в школу в том городе, куда «с благими намерениями» отправляют надоевшую дочь «любящие» родители. И это «подвешенное» состояние, кстати, мне даже нравится: приятно чувствовать, что ты – человек-птица…
Сейчас же всё прекрасно – для меня открыта дорога в манящий неизведанный мир; дорога, по которой мне предстоит идти к своему счастью, и, может быть, она будет состоять из одних извилин и поворотов, но рано или поздно ей всё равно придет конец, и тогда я окажусь у истоков того, к чему шла весь последний год, ради чего вообще жила.
 
Мне многое предстоит: получить образование, встретить свою «вторую половину»… а может быть, мне удастся даже отыскать «в хаосе существования» следы Той, ради которой, собственно, я первоначально и нацеливалась на этот отъезд, – следы И. В.
Я знаю, мне многое придётся пережить, многие препятствия на своей дороге преодолеть, и самое первое из них – это беседа с директором моей новой школы в эту среду, но я здесь ощущаю, как банально и обыденно это звучит, и все эти трудности почему-то меня не страшат; о чём бы я ни думала, я постоянно совершенно спокойна.
 
Я собираюсь «по полной программе» загрузить свою жизнь в городе: школа, экзамены, потом лицей, колледж, институт… Различные кружки: литературный, журналистики, компьютерный и так далее. Несколько библиотек, горы интересных книг…
А если прибавить ко всему перечисленному ещё то обстоятельство, что там учатся по субботам, и то, мне нужно будет самостоятельно, без чьей-либо помощи, выполнять домашние задания, и ни родителей, ни подружки Милы, ни каких-либо просто знакомых людей рядом со мной не будет… думаю, скучать мне не придётся.
 
Да и пути назад, собственно, уже нет.
«Пожитки» давно уложены в чемоданы и дорожные сумки, контейнер с мебелью для переезда бабушки на свою городскую квартиру заказан – чего уж тут отступать.
 
Предложи мне этот переезд несколько месяцев назад – я бы согласилась, не раздумывая. Я бы не испугалась ни одной трудности, и в моих тогдашних рассуждениях не было бы никакого здравого смысла – я тогда уехала бы только ради Неё, ведь все мои мысли в то время были заняты лишь Ею…
Могла ли я в тот сложный период представить, что за эти несколько месяцев уйду настолько далеко вперёд, что даже достану Её адрес и буду сама готовиться к переезду?..
 
Ну, и вот ещё что хочется мне сказать.
Перед своим отъездом, как перед вступлением в новую жизнь, я постараюсь простить вообще «всех и вся», какие бы горести и страдания они мне ни принесли, ведь все они остались теперь в прошлом, оказались на перевернутой страничке моей «Книги Жизни», а в своё будущее я хочу войти очищенной и ничем более не запятнанной; уехать, оставив вместо себя лишь неуловимые воспоминания. А всё, что бы ни было в моей прежней жизни плохого и злого, я хочу уничтожить сейчас и никогда больше не вспоминать о тех трудностях, которые мне пришлось пережить за свои почти четырнадцать лет.
 
Мысли мои отныне чистые, чувства прекрасные, а притязания высокие, и я, светлая и спокойная как никогда, легко вступаю и медленно погружаюсь в прозрачные, глубокие, полные воды моей будущей счастливой жизни…»
Записав в своём дневнике эти строки размеренным душным вечером «прежней жизни» в самом начале августа, наутро я вместе с бабушкой села в автобус и отправилась в город.