24. Август в городе
 
…В августе 1999-го, в неполные четырнадцать лет, я уехала из села в областной город.
У меня был Её адрес и номер школы, но ещё с полмесяца я просто бродила по улицам рядом с этими местами, морально готовясь и не решаясь вдруг, так легко исполнить давнюю и заветную свою мечту, казавшуюся недостижимой в реальности.
 
Это и потом было мне знакомо: приехав за любимой в далёкий город и придя по чудом доставшемуся адресу, не войти сразу, а долго бродить неподалеку, считая этажи, отыскивая окна и представляя, что видит она и думает, глядя в это окно…
Но тогда, в 1999-м, всё это было в первый раз.
 
«Четвёртое августа.
Сейчас мне всего жаль, даже школы… Я без конца вспоминаю обо всём, мысленно вижу школьные коридоры и кабинеты. Что странно – так это то, что среди этих воспоминаний в моей голове ни разу не промелькнул девятый кабинет, кабинет И. В.
Наверное, это потому, что запоминается обычно произошедшее утром, когда ум ещё чист и всё, что ни случается, записывается на него, как на плёнку, а всё происходящее далее уже не запоминается так отчётливо – «плёнка» занята и «записывать» впечатления детально некуда; у нас же ни разу, насколько я помню, Её уроки не стояли первыми…»
 
«Шестое августа.
…Вот ещё что хочу рассказать – событие действительно стоящее; случись оно девять месяцев назад, я назвала бы его «событием жизненной важности».
Сегодня я находилась буквально на расстоянии одного метра от Её дома (девять месяцев назад я сказала бы здесь: «от моего счастья»), и пришла я сюда намеренно – с тем, чтобы увидеть этот дом; однако зайти к Ней я, разумеется, не решилась. Да и что бы я сказала, если бы у меня хватило смелости позвонить к Ней в квартиру?
Надо заметить, что их улица – одна из центральных, самых главных в городе. Дом их уютно расположился среди деревьев, но я его, признаться, толком не рассмотрела – мы были с бабушкой. Точно увидела я только то, что этот дом – пятиэтажный, причём весь первый этаж занят под ателье, магазины и так далее; подробности тут не столь важны».
 
«Семнадцатое августа.
… Мама говорит, что я никчёмна и обречена на серое существование, и не понимает, что это она затравила меня своей ненавистью и отбила всякую охоту к достижениям.
Может быть, теперь, когда я вырвусь из-под тягостного гнёта своей матери, и жизнь у меня пойдёт совсем по-другому? Может, я встречусь в круговороте этой бурной новой жизни с Ней и зажгусь от Неё, как солома от спички, ярким чувством и новыми идеями?»
 
«Двадцать первое августа.
 
Вот и наступила ночь… Подумать только – уже подходит к концу и это лето. Впрочем, я получила от него всё, что хотела, - мне не о чем больше даже мечтать.
Мне хорошо сейчас, но всё-таки как-то неспокойно на Душе… Я вспомнила Её, беспокойство связано с Ней, не случайно Её образ возник вдруг в затуманенной памяти.
 
Внезапно вспомнилась минувшая осень, вся серая и тоскливая, - наверное, самая несчастная в моей жизни. Какой-то «энный» серый день, какая-то пустая затянувшаяся минута и, как всегда, серый моросящий дождь и серое, низко нависшее небо. Всё вокруг серое, и мысли тоже серые. Серые, грустные. Я всю осень «проревела в подушку» - ни один день не запечатлелся в моей памяти иным. Ведь в эту осень Она уезжала.
Я сидела за столом и переводила упражнение по английскому языку. Мне встретилось сочетание «to leave us», и, наверное, до этого ничего в жизни не поражало меня так, как оно, как ни странно это прозвучит. «To leave us»… «Покидать нас»… Я разревелась, когда смысл этих слов дошёл до моего взбудораженного сознания. Я пришла в отчаяние!
 
В тот день, когда Она сообщила нам о том, что вскоре уезжает, что-то внутри меня словно оборвалось, полетело вниз и разбилось, ударившись о Её слова. «Покидает нас»… Мне хотелось кричать, что этого не может быть, что Она не должна, просто не имеет права так меня покинуть! Хотелось вскочить, схватить стул, разбить им стекло в окне.
А за ни в чём не повинным стеклом шёл привычный в тех местах, как дыхание, серый дождь, и на глазах у меня были слёзы отчаяния, ярости, безысходной тоски.
 
Это была самая первая в моей жизни трагедия – когда Она уехала. В один какой-то миг мне показалось, что всё, что я только имела в жизни, я потеряла; в одну секунду мир стал для меня совершенно пустым и ненужным; ещё секунду спустя мне не хотелось жить.
Всё, всё, что ни окружало меня теперь, ещё было совсем как при Ней. И… уже без Неё. Во всех звуках, которые только ещё касались моего слуха, я читала лишь одно: Её нет.
 
Тогда я придумала себе спасительное развлечение: влюбляться в тех, кто были на Неё хоть чем-то похожи, легко «меняя» их через короткие промежутки.
Может, это и помогло мне выжить, но окончательно заменить мне Её не смог никто из «них». Любовь к Ней так и не исчезла тогда – она лишь была вытеснена в Подсознание, временно забыта, а теперь, спустя длительное время, когда возможность встречи стала реальной, вновь обнаружилась в самых укромных уголках моего сердца.
 
Что ж, значит – пришло её время, настала пора вызволиться этой «отложенной» любви из своего заточения и опять развернуться в моей новой жизни в полную силу.
Я нашла Её и теперь-то постараюсь во что бы то ни стало вернуть Её в свой мир, ведь это – выбор моего сердца, которому всегда следует доверять. Меня не страшат возможные трудности – напротив, Она только притягивает меня своей труднодостижимостью, отстранённостью, ведь мы всегда посягаем на что-то более высокое – цели, идеалы.
 
Для меня пока Она безупречна в своей неприступности. Её внутреннего мира я не знаю, Её качества мне не знакомы. Непокорённая высота, богиня, Она станет целью моей жизни.
Возможно, Она и перестанет быть для меня идеалом – но лишь когда раскроется передо мной, целиком и полностью. Может быть, когда-нибудь я и пожалею об этом выборе, но теперь я приняла решение. Я решила достичь совершенства и покорить сердце богини».
 
25. Сентябрь возле Её дома
 
«Второе сентября.
Сегодня в первый раз была на занятиях в школе. Психолог встречала всех входящих у школьных дверей и громко приветствовала. Она спросила меня, как настроение, и я честно ответила, что ужасно. Она удивилась, а потом сказала: «Наверное, это из-за погоды! (Погода, и правда, оставляла желать лучшего: дождь, слякоть). Но ведь, если задуматься, погода-то прекрасная: дождь смоет все минувшие печали…» Я чуть не разревелась. Как же я скучаю! Так грустно без «своих», а без Неё – сильнее всех.
Мне сегодня вдруг показалось, что я Её увидела – меня так и обожгло внутренним огнём (в то время как утром я, напротив, чувствовала, как по жилам у меня медленно расползается холод – так я боялась идти в новую школу)! А потом эта женщина (не Она, конечно) прошла, а я так и осталась стоять как истукан. Вот разве я нормальна?..»
 
«Пятое сентября.
Сегодня опять проходила рядом с Её домом, причём дважды.
В следующее воскресенье намереваюсь сходить к Ней в гости (буду настраиваться всю неделю). Её адрес я узнала, когда шёл девятый месяц со дня Её отъезда, а встретиться с Ней думаю именно 9.09.1999 (удивительно логично), пока же осталось только ждать».
 
«Десятое сентября.
Завтра собираюсь поехать к Ней «в гости». Вряд ли зайду, но хотя бы снова побываю рядом, посижу в Её дворе (а вдруг Она случайно выйдет?). Мне немного жутковато, ведь я впервые поеду на автобусе одна (ахаха). Но, по крайней мере, бабушка не будет мне мешать в моей затее. Я её обманула – сказала, что поеду посмотреть город; дала обещание не садиться ни на какой другой автобус, кроме нашего «двенадцатого». Объяснила, что просто доеду до конечной остановки, а потом вернусь обратно. Как бы ни так: мне что, больше делать нечего, как кататься на «двенадцатом» по всему городу? Разумеется, я доеду до заветной улицы. Просто посижу в их дворе. И всё, потом поеду назад.
Честно говоря, у меня был этот план на вчерашний день, но, как я ни старалась, мне не удалось уговорить бабушку остаться дома, а не могла же я поехать ТУДА с ней. Ведь у неё слишком длинный язык – она уже и так рассказала маме, что мы ездили смотреть «Серёжин» дом. Совсем не умеет хранить тайны! Она думает, что я влюблена в Серёжу, и при всяком удобном случае делает мне «тонкие» намёки: не хочешь ли ты увидеть Серёжу и т. п. Конечно, нет! Серёжа для меня – лишь повод, на самом деле мне нужна Его мама».
 
«Одиннадцатое сентября.
Сегодня побывала на этой улице, около часа просидела на остановке перед их домом, но ни Её, ни даже Серёжу не видела. Сначала я наугад зашла в четвёртый подъезд, но там оказались квартиры с сороковой по шестидесятую, так что я вышла и отправилась на остановку перевести дух. Если бы кто-нибудь наблюдал за мной, то наверняка подумал бы, что я идиотка. Я и так-то чувствовала себя ужасно, а тут ещё какой-то парень привязался, хотел познакомиться, выражал свою симпатию. Слава Богу, вскоре подошёл его автобус, потому что мне было до такой степени неловко, что я сама готова была прыгнуть в какой угодно автобус, лишь бы только его не видеть. Когда двери автобуса, наконец, закрылись за ним и я могла не бояться больше его попыток со мной сойтись, я ещё раз взглянула на его лицо в окошке, а он, радостно поймав мой взгляд, махнул рукой.
Мне стало очень грустно: я поняла, как же мне, всё-таки, не хватает любимого человека рядом. Так захотелось, чтобы наяву появилась та, кто любила бы меня, оберегала от всех невзгод, утешала в трудную минуту. Чтобы она верила в меня и чтобы я верила ей…
В общем, настроение стало отвратительным. Я вздохнула облегчённо из-за того, что парень уехал; встала, ещё раз обошла их дом, зашла во второй подъезд, где и оказалась искомая квартира, постояла возле драгоценной двери, вздохнула, улыбнулась чему-то, потом вышла, добрела до первой остановки, села в автобус и поехала домой…»
 
«Четырнадцатое сентября.
Вчера – уж не знаю, что на меня нашло, - в ответ на бабушкины расспросы неожиданно для себя выдала остросюжетную историю (ох уж эта художественная фантазия!) о своих мнимых «многочисленных похождениях».
К примеру, секрет моего стремления к этому переезду кроется в том, что об этом мы договорились с учительницей математики (моей третьей симпатией в селе): якобы, я уеду, сдам экзамены в любую из школ, а вслед за мной приедет её сын и поступит в лицей, после чего она попытается нас "свести". Сама не пойму, как такая чепуха вообще могла прийти мне в голову, но раз соврала – не отступать же, пришлось придумывать продолжение, в котором учительница труда (вторая симпатия) «сватала» за меня своего сына. А как же: они ведь хотели, чтобы мне нравились мальчики, – так пусть и получают.
Ну а потом (уже совершенно неизвестно, зачем) я рассказала ей, что действительно ищу И. В. только для того, чтобы сойтись с Серёжей (как она и предполагала), НО Серёжа нужен вовсе не мне, а одной моей знакомой из лагеря, причём не из-за того, что он ей нравится, а чтобы через него узнать об одном его близком приятеле, которого она любит.
Кроме того, в руки бабушки попала одна записка, и мне пришлось придумать целую душещипательную историю жизни ещё одной моей «знакомой», которой я и приписала события из предательского послания. И откуда у меня такие сочинительские способности? Завралась вконец! Только бы бабушка не вздумала рассказать весь этот бред кому-нибудь – в частности, маме. Наверное, это или луна подействовала, или бабушка подсыпала мне в пищу какого-нибудь вещества – не пойму, как я могла намолоть столько всякой чепухи?
Главное теперь, чтобы дневник никто не прочитал; придётся брать с собой в школу».
 
«Пятнадцатое сентября.
Сегодня на одной из перемен к нам в кабинет заглянула какая-то учительница и сказала, чтобы «шефская группа» (в которой каким-то образом оказалась и я) пришла в 12:40 на сбор в комнату досуга.
После сбора проводившая его завуч по воспитательной работе спросила у меня как у новенькой, чем я люблю заниматься, какие предметы предпочитаю, куда планирую поступать после школы. Я ответила традиционное «филфак», и она сразу начала меня уговаривать перейти в «пресс-центр»: писать статьи, ездить по школам. Я и так-то не возражала, потому что люблю писать и всё свободное время только этим и занимаюсь, а тут ещё последнее обстоятельство сыграло свою роль: я подумала о школе И. В. и тут же записалась в «пресс-центр». Теперь вместе с пацанами из параллельного класса буду ездить на занятия в редакцию городской газеты – кстати, совсем недалеко от «их» улицы».
 
«Девятнадцатое сентября.
 
Сегодня на пять часов приезжали мои родные на попутной машине.
В числе прочего в разговоре «зацепили» с мамой И. В. Сначала речь шла просто о моей новой классной руководительнице, которая как раз преподаёт русский и литературу, и я сказала, что она не очень мне понравилась. Мама ответила, что она кажется мне плохой, потому что я сравниваю её с сильным учителем (мамой И. В.), а если сравнить её с тем, кто послабее, - например, с И. В., то, может быть, она и не будет казаться такой ужасной.
Я постаралась взять себя в руки, чтобы не выдать своего волнения и не нарваться на мамины насмешки и оскорбления, и сказала, что И. В. ни в какое сравнение не идёт с нашей классной, что Она намного лучше той. «Ну, может быть, и лучше. Аккуратнее хотя бы», - ответила мама, поскольку перед этим мы говорили о неряшливости классной. После этого она не стала больше ругать И. В., но я уже была задета тем, что она привела Её в сравнение с этой взбалмошной женщиной. Да, если я попытаюсь общаться с Ней явно, то мама может вскоре узнать об этом от Её матери, с которой вместе работает… неприятно.
 
Как же мне Её не хватает – моей И. В. Её глаз, Её голоса, Её улыбки. Мне уже не верится, что когда-то я владела бесценной возможностью каждый день видеться с Ней на уроках. Появись Она сейчас в моей жизни – я, наверное, восприняла бы Её возвращение как сошествие на землю некоего божества, как… как что-то неземное.
О, Она не просто «аккуратна» - она всегда безупречна. На Неё приятно смотреть, на Её лицо – такое милое, нежное, на умело подведённые глаза с красиво подкрашенными тушью длинными ресницами, на чуть румяные скулы. Даже ногти у Неё всегда, сколько я Её помню, были всегда в порядке, в отличие от большинства сельских учительниц, – как минимум, чистые и подточенные. Словом, Она была просто «прелестна», Её внешний вид «ласкал взор». И пусть некоторые не находили Её совершенно красивой, лично я всегда любовалась Ею и никогда не находила в Её облике ничего, что могло бы оттолкнуть. Она всегда была ухоженной и опрятной, всё в Ней привлекало – и это чувствовала я, Её тринадцатилетняя ученица! Что же тогда должны были испытывать мужчины?!
 
Вскоре я непременно Её найду, и как же прекрасна станет тогда моя жизнь!
Пока это только мечты. Но, как написал в моей анкете за восьмой класс один знакомый мальчишка, мой бывший одноклассник, «любая мечта, даже самая бредовая, может осуществиться», и я думаю, что он прав: если делать всё возможное, цель будет достигнута. Всё ещё впереди!»
 
«Двадцать первое сентября.
 
Вчера ездила в редакцию городской газеты – меня отправила туда на занятия «пресс-центра» наша завуч по воспитательной части; познакомилась с коллективом – довольно милые люди. На первых порах буду ездить по городу, школам – собирать различные новости, «сенсации». Моя куратор спросила, нет ли у меня хороших знакомых в других школах, и я зачем-то назвала И. В.
Но это и к лучшему, иначе я никогда не решилась бы к Ней приехать, а теперь уже придётся так или иначе «идти с ней на контакт», «налаживать связь»; постараюсь застать Её в школе – домой к Ней я всё равно не пойду, от природной стеснительности, волнения лично перед Ней, а особенно после сегодняшней случайной встречи с Серёжкой.
 
Я уже узнала, где располагается Её школа, – сегодня ездила, вот только думаю, что мама от этого будет явно не в восторге, хотя причём здесь мама – это моя жизнь, а не её.
Но вот боюсь, не унижаюсь ли я перед Ней, поступая таким образом, а ещё не хочу, чтобы Она считала меня чем-то обязанной за ту услугу, которую Она мне окажет… Вот почему бы мне просто не взять и не приехать к Ней в гости, не ища предлогов?!
 
Да ещё Её сынок! Сегодня идём мы с бабушкой (одну она меня по-прежнему пока не отпускает в город) из 39-й школы на остановку, вдруг я вижу: шагает нам навстречу Серёжка – как всегда, распущенный «донельзя»; шествует с таким наглым видом и смотрит на всех свысока, да ещё и курит, причём не просто курит, а делает вид, что он «заправский курильщик», и такой вызывающий при этом вид, что я просто поразилась. Он меня увидел – конечно, удивился; вероятно, даже испугался, но вскоре решил, что я не причиню ему никакого вреда, поэтому сделал вид, что меня не знает, и опять обратил своё драгоценное внимание на сигарету. В незавидную же ситуацию он попал: представляю, если бы я шла по улице и курила, а мне навстречу попался он со своей бабушкой.
Конечно, я не собираюсь никому об этом говорить (как хорошо, что моя бабушка не знает, как выглядит мифический «Серёжа», о котором у нас было столько разговоров!!!). Но И. В. жалко: Она всегда так переживает из-за своих детей. Идти к Ней или не идти?..»
 
26. «Лирическое отступление»
 
…Странно, но, оказавшись в городе, почти рядом с Ней, увлечённая бытовыми и учебными делами, сдерживаемая опасениями и сомнениями, я так редко и так мало о Ней думала. Ведь мне нужно было как-то жить здесь, вдалеке от родителей, осваиваться в другой школе – а я была всего лишь подростком, и это было довольно непросто.
Лишь полмесяца спустя, несколько обустроившись на новом месте, я посчитала себя готовой к встрече с Ней и, наконец, отправилась в Её школу.
 
Может быть, дело было в моей стеснительности, замкнутости «типичного интроверта». А может, мне всё это и было уже не столько «нужно», сколько «интересно».
Как сказал один мой знакомый, «я не исполняю мечту прыгнуть с парашютом именно потому, что это реально, - ведь, если я это сделаю, о чём мне останется мечтать?» Так и у меня: теперь Она была близко, и всё казалось легко, а потому и торопиться было некуда.
 
Надо учитывать ещё и то, что Она была учительницей и Ей было уже за тридцать, а я была ученицей и мне было всего неполных четырнадцать, и мы не виделись почти год – мне было непросто переступить заветный порог Её городской школы. Поэтому для моего прихода, помимо желания и решимости, нужно было найти какой-нибудь весомый повод.
К концу сентября, как я рассказала выше, он уже был найден.
 
Сделаю небольшое отступление.
В своей новой школе я попала в «гуманитарный» класс (то есть формально он был обычным «общеобразовательным», но негласно считался таковым, поскольку наша классная руководительница преподавала русский язык и литературу, - в отличие от параллельного «технического», где классным руководителем была учительница химии). Здесь я сразу заявила о своём намерении серьёзно и активно заниматься гуманитарными дисциплинами, так как для себя уже решила, что в будущем пойду по пути любимой учительницы и постараюсь сделаться тоже преподавателем русского и литературы.
 
Однако в этой школе мне, к сожалению, не повезло с учителями словесности – ни в девятом классе, ни потом. А я слишком привыкла зависеть от личности педагога и волей-неволей постоянно сравнивала всех последующих учительниц с Первой, неповторимой.
Что и говорить, все они проигрывали в этом сравнении. Даже если не брать во внимание личные чувства, ни одна из них не была таким удивительным, необыкновенным человеком, не любила и не чувствовала так тонко прекрасную русскую литературу.
 
Может быть, поэтому в десятом классе я и «переключилась» на информатику, которую у нас преподавала молодая, яркая, своеобразная, сильная и талантливая учительница.
Кроме того, к десятому классу у меня уже сложилась определённая «идеология», направленная на борьбу с особым типом «двуличных людей», представленных для меня конкретным человеком. Для демонстрации превосходства я должна была владеть его оружием. А он был математиком. Я усиленно занялась алгеброй и геометрией.
 
В конце десятого познакомилась с замечательной, творческой учительницей физики и – опосредованно, как всегда со мной бывало, - обнаружила интерес к этому предмету.
Почти случайно попала в экономический институт на банальные курсы операторов ПЭВМ (хотелось лучше овладеть компьютером, который я в десятом классе впервые увидела в глаза), где познакомилась с целой плеядой молодых, красивых, умных, сильных, интересных преподавателей компьютерных дисциплин.
 
Окончив школу, я так и осталась в этом институте, поскольку моя мать пожелала видеть меня бухгалтером, считая литературу занятием «несерьёзным», «баловством», а мне просто нравилось в этом месте, где ко мне почему-то все так хорошо относились.
Однако после третьего курса я перевелась на заочное отделение, а после четвёртого не смогла больше заниматься тем, что было мне совершенно не нужно, в чём я никогда не представляла себя (у меня ни разу не сошёлся ни один баланс), - и я бросила институт.
 
Потом была целая «Эпоха поездов» в моей жизни: железнодорожный техникум, курсы проводников, увлекательная стажировка как в дальнем, так и в пригородном сообщении.
Но и это всё было «не совсем то» - я ведь чувствовала, а выбирать казалось уже поздно, потому что в двадцать один год «все», как правило, уже получают дипломы и чётко представляют себе, чем они будут заниматься в жизни. Лишь я колебалась, как магнитная стрелка, следовала за разными сильными и яркими людьми, изучала массу впоследствии оказывающихся ненужными дисциплин, оставалась одна, терялась, начинала снова…
 
После перехода на заочное необходимость зарабатывать деньги побросала меня по многим неквалифицированным и низкооплачиваемым работам.
В бедные студенческие годы я побывала промоутером, продавцом, фальцовщицей в типографии по ночам, воскресным сторожем, летом работала даже в местном питомнике на прополке сосновых насаждений; разносила листовки по почтовым ящикам; распространяла картины и украшения; потом, после окончания курсов в техникуме, пробовала себя в железнодорожной инфраструктуре: в экипировке, разъездным билетным кассиром на электричках и совсем недолго – проводником пассажирских вагонов.
 
Этот период особенно ценен для меня новыми впечатлениями, интересными знакомствами. Я объездила почти всю Россию от Москвы до Сахалина и видела разную жизнь. Моими пассажирами и попутчиками в разное время были военные, бизнесмены, учителя, актёры, писатели – удивительная плацкартная смесь диалектов, занятий, судеб.
Об этих людях хотелось рассказать, их хотелось запомнить – и я вновь начала писать.
 
Вернувшись в свой городок, я поняла, что не смогу больше быть продавцом на рынке. Нет, я не имею ничего против торговли, но я хотела теперь заниматься писательством.
Переработав накопленный материал, полученный опыт и всю эту громаду впечатлений, выпустила несколько «самиздатовских» сборников, начала выкладывать стихи на литературных порталах в Интернете; у меня появились первые читатели, добрые отзывы, окрепла вера в себя. И я поняла: как ни петляй, куда ни сворачивай – если ты ищешь, а не довольствуешься малым, ты всё равно вернешься на свой «магистральный путь», потому что, только идя по нему, можно реализовать своё предназначение в этой жизни.
 
Для меня таким путём стала литература.
Но поняла я это только в двадцать один год, упустив много времени, но зато близко познакомившись с «реальной жизнью во всех её проявлениях». Я давно заметила, что не на своём месте приходится играть роли, надевать маски. Искренней и естественной я была только в своих поездах, потому что собеседников зачастую видела в первый и последний раз. И потом я уже не могла притворяться, почувствовав, как легко, как свободно и прекрасно быть естественной. Это касается не только «ориентации» - всего вообще.
 
К этому времени я уже знала разных людей и понимала, что в том селе (тем более после большого и удивительного родного дальневосточного города) я (как и Она – моя первая возлюбленная, в ком я интуитивно распознала своего «духовного двойника») попала во враждебную, не соответствующую потребностям развития среду, что это не «со мной что-то было не так». Просто у каждого человека своё место, своя планка, своя среда.
«Не твоя» среда будет выталкивать тебя любыми способами. И это правильно.
 
Я видела многих замечательных, развитых, интересных людей в самых разных обстоятельствах. Некоторые из них остались моими друзьями.
Но главное, что я вынесла из всего увиденного и пережитого, – это понимание того, что нужно искать своё место, своё занятие, своё окружение – только тогда возможно стать сильным, полным и счастливым человеком.
 
Постепенно, попробовав разное, я нашла то, чем действительно хочу заниматься; город, в котором хочу жить; людей, с которыми хочу общаться. Ещё будучи на прежнем месте, мыслями я устремилась вперёд и начала постепенную непростую подготовительную работу к поступлению в новый университет и переезду в большой красивый город.
А пока я была ещё «там», где сложно быть свободным и искренним, я была настоящей в своих стихах, в которых обращалась к тем людям, которые способны были меня понять.
 
Да, как Весы по гороскопу, я действительно довольно долго колебалась. Меняла компании и партнёров, искала, пробовала, выбирала…
Но зато, взвесив всё, наконец, и окончательно поняла, что мне нужно на самом деле.
 
И вот тогда, как «в зеркале заднего вида», я вдруг увидела ясно, что в селе была не «гадким утёнком» из сказки Г. Х. Андерсена (хотя меня постоянно «клевали» родители, на которых я была непохожа), но неоформившимся лебедем (несмотря на нескромность этого заявления, всё происходило в точности так), тогда как Она, казавшаяся мне такой прекрасной, была уже взрослым лебедем, не вписывающимся в круг своих деревенских соседей, и должна была уехать, ибо жить в атмосфере непонимания трудно и губительно.
Лишь осознав это, я смогла принять и полюбить себя.
 
Думаю, моей главной проблемой с детства было неприятие себя, нелюбовь к себе – «не такой, как все остальные». Поэтому я и искала себе всегда объект для восхищения и подражания, поэтому так долго разрывали меня в разные стороны люди-«магниты», поэтому несколько раз я и становилась жертвой чудовищной эмоциональной зависимости.
Начало этому было заложено в отношениях с матерью, а выявлено уже в моей первой, полудетской-полувзрослой любви к прекрасной и  необыкновенной учительнице.
 
Мы все тянемся к высокому, непостижимому. И я смотрела на Неё со стороны, как на (ещё раз возвращаюсь к этому подходящему сравнению) белоснежного гордого лебедя, не понимая, что сама я была лебедёнком – что я уже им была и не могла стать никем другим.
Если бы мне «осознать себя» в этом плане не в двадцать один, а несколько раньше… Но я поняла это, лишь с удивлением увидев своё отражение в глади пруда – когда за мной самой неожиданно начали следовать как за «магнитом».
 
Если бы мне в те свои четырнадцать лет знать, кем я рождена стать и каким должен быть мой путь по жизни, я не металась бы на перепутье, потеряв привычный ориентир, не цеплялась бы за каждого, кто обладал силой личности. Я ведь и тогда была по-своему сильной, умела сопротивляться дикости, злобе, грубости, двуличию.
Но «магниты» влекли каждый за собой…
 
Может быть, поэтому я и отступила в девятом классе от своего первоначального намерения пойти в литературу (а писать, напомню, я начала в девять лет – то есть задолго до того, как познакомилась с Ней, - соответственно не из-за Её прямого влияния).
Я сказала себе: это был Её путь, а не мой; я даже целый год запрещала себе писать, под влиянием маминых убеждений будучи уверенной, что из этого всё равно ничего не получится. Но потребность была, и спустя год, в десятом классе, строки всё-таки «прорвали плотину» и устремились наружу мощным потоком (как скажу я позже в разговоре со своей подругой НС: «Если моё Подсознание захочет разгружаться посредством творчества, оно сделает это даже между борщами и с барабаном на шее»).
 
Я писала много, но тайно. Никто даже не знал об этом, пока в двадцать один год я не начала отправлять свои стихи в различные издания, пока их не стали включать в коллективные сборники. Я даже не задумывалась над такими странными проявлениями моего Подсознания; стихи приходили спонтанно, требовали выхода – я писала, складывала тетради в стол и тут же забывала о них. Я тогда была занята другим.
Правда, позже несколько раз я пыталась кому-нибудь прочитать их или показать, но это были всё «не те» люди – какие-то сумбурные знакомые из кабаков, пьяные станочники и электрики (ещё разок: не имею ничего против и этих профессий; более того, и среди их представителей встречала талантливых творческих людей; однако именно те знакомые были грубыми, необразованными и не способными понять что-либо в области культуры и искусства). А других людей рядом не было. И я перестала предпринимать такие попытки.
 
Лишь в двадцать один я поняла, что поэтическое самовыражение сопутствовало мне всю жизнь, где бы я ни была, за кем бы ни «следовала» и чем бы ни занималась.
Удивительно, но до этого я никогда не считала свои записи чем-то «стоящим»; не предполагала, что литературой можно заниматься «профессионально», отдаваясь этому всецело. Моя мама считала, что это невозможно, и я не видела примеров, которые бы это опровергли. Мои отроческие годы прошли в селе, я была воспитана в соответствии с понятиями физического труда; потом, в городе, добившись успехов в учёбе, я узнала, что бывает высоко ценимым и умственный труд. Все вокруг были бухгалтерами и юристами; я считала их «достойными людьми», а себя – «плясуньей»; мне казалось стыдным заниматься творческим трудом, да и за труд-то моё творчество никто, включая меня саму, никогда не считал. Моя среда, и особенно родители, дали мне такие стереотипы.
 
В двадцать один год же я «сошла на землю» со «своих поездов», и особенно остро встали передо мной вопросы самоопределения, на которые я напряжённо искала ответы.
В каком-то смысле мне помогла книга Ошо «Любовь. Свобода. Одиночество». Благодаря ей, я поняла: есть люди, которые позволяют себе считать, что способность к поэтическому творчеству – особый дар и что его надо ценить и развивать. Не сразу, но всё же произошло мое принятие себя и выбор дальнейшего жизненного пути, выход на «центральную магистраль» своей судьбы – обращение к литературе.
 
И если бы любовь к себе и уверенность в своих силах подкрепляли мою вполне искреннюю решимость заниматься гуманитарными дисциплинами тогда, в четырнадцать лет… Но в тот период для меня это было не только собственным выбором, но и в большой степени «данью верности» любимой учительнице, которой я в своё время дала обещание.
И когда в новой школе я занялась литературой со всей своей пылкостью и страстностью, это стало для меня чем-то вроде ревностного служения «культу личности» обожаемого мною, кажущегося необыкновенным человека. Тем более что в городе я ещё почти никого не знала и почти всё свободное время проводила в одиночестве (чем, будучи интровертом от природы, не особо тяготилась), много читала, писала, размышляла.
 
Как я уже рассказала, позиционировав себя на новом месте как яркого гуманитария и, более того, как человека пишущего, я, по счастливой случайности, получила от школы направление на курсы журналистики для старшеклассников при экспериментальной детско-юношеской газете, издававшейся редакцией главной городской газеты.
Конечно, журналистика и литература – вещи совершенно разные, но когда я получила своё первое задание – это показалось мне вполне подходящим поводом съездить к любимой учительнице, хотя, конечно, настоящая причина была совсем в другом…
 
27. СВЕРШИЛОСЬ!
 
«…Свершилось то, о чём я мечтала ровно сорок шесть недель и пять дней!
Сегодня, двадцать второго сентября 1999-го года, примерно в шестнадцать часов, в школе № 39 города *, около кабинета № 42, я встретилась с Ней спустя почти одиннадцать месяцев со дня нашей разлуки. Самая бредовая мечта моей жизни осуществилась сегодня – в этот день, самый счастливый день в моей жизни…»
 
…Как это было? Я, пожалуй, могла бы сравнить это с посещением открытого занятия СВ много лет спустя. Чисто теоретически, на подобных мероприятиях может присутствовать кто угодно, хотя, как правило, посещают их большей частью всё-таки заинтересованные в предмете студенты. Я уже не была студенткой, но, тем не менее, зная об открытом статусе предстоящей лекции, решила на ней побывать, так как мне очень хотелось увидеть СВ.
Кажется, со мной был кто-то ещё. Если я и переживала, то лишь по поводу её реакции.
 
Она появилась бегло, второпях, динамично – как и всегда. С ней в аудиторию, где уже собрались слушатели, вошли ещё пара докладчиков. Это напоминало мне обычный семинар поэзии или прозы на писательских «слётах», но здесь было научное «совещание».
Она с волнением открыла мероприятие; вообще, всё происходило очень стремительно и размыто, как на снимках в движении. Представив вводную часть и уступая место другому лектору, она переместилась в конец аудитории, где находилась дополнительная доска, чтобы сделать на ней кое-какие необходимые для дальнейшего течения семинара записи; я расположилась в самом последнем ряду, с краю. Промелькнув мимо меня, она случайно меня задела и потому заметила; вероятно, её удивило и насторожило моё присутствие.
 
Однако она спешила, а потому переключилась на заполнение добавочной доски.
Стоя прямо за моей спиной и время от времени пытаясь отступить назад, чтобы окинуть бегло написанное отстранённым взглядом, она то и дело невольно меня касалась, и мне подумалось, что если бы я имела такое намерение, то легко могла бы сделать какое-нибудь из этих прикосновений более отчётливым, просто придвинувшись ближе… однако мне не хотелось, чтобы она подумала, что я «маниакально её преследую», а потому я, напротив, всякий раз стеснительно отодвигалась вперёд, словно избегала сближений.
 
Наконец, закончив с оформлением, она на минутку опустилась на скамью перед нами, немного правее меня. Надо заметить, что моя спутница была в курсе моего отношения к СВ и смотрела на меня с некоторым осуждением, потому что считала, что я «играю с нею, как кошка с мышкой» в напряжённый и значимый для неё момент.
Действительно, в какой-то миг СВ не выдержала – она повернулась ко мне и быстро, негромко спросила: «Вот почему Вы не боитесь?» (хотя прямо между нами ещё ничего и не было сказано) – преодолевая себя, я посмотрела прямо в её лицо (мне было бы проще избегать этого разговора) и предостерегающе ответила: «Я боюсь».
 
Что имелось в виду? Мною – что да, я опасаюсь того, что испытываю; мне страшно проявить это и пойти ей навстречу; я боюсь её реакции, восприятия окружающих. Но – надо же было как-то продвигаться в своих зависших чувствах, внести какую-то ясность. Должен же был кто-то сделать первый шаг, если между нами уже это происходило.
«Вы что, серьёзно…» - как-то устало, испуганно, недоверчиво, не то с досадой, не то со смирением произнесла она и осеклась. Хотя меня била нервная дрожь, я не позволила себе отвести взгляда и продолжала смотреть прямо в её глаза, чем выражала свою готовность к диалогу и к ответственности за чувства. Но подошла её очередь выступать; она торопливо и взволнованно встала и поспешила за трибуну. Я поняла, как много вокруг людей.
 
Я была удивлена, когда в самом начале моего чувства к СВ моя подруга сказала, что я там и не могла выбрать никого другого, потому что мы с СВ «даже чем-то похожи». На тот момент я не видела между нами никакого сходства, и только позже осознала, что нас роднила, помимо «странности», сосредоточенности в собственном внутреннем мире и гуманитарного склада, и некоторая утончённая «порочность», склонность к «играм».
Тогда же, на открытой лекции, когда слово опять взял другой докладчик, а СВ осталась где-то в первых рядах, где я её фактически не видела, от нечего делать и чтобы отвлечься от своего хаотичного состояния, я зашла с планшета в соцсеть, мельком взглянула на свою фотографию профиля и, вдруг впервые это заметив, изумилась, как же на самом деле похожи мы с СВ даже внешне, как почти одинаковы наши узкие лица, острые скулы, тонкие губы и улыбки-полуусмешки…
 
Ну, а в 1999-м году с И. В. …
Вернувшись домой после занятий, я сказала бабушке, что еду в 39-ю школу; она ответила, что ей тоже нужно съездить в магазин в центре, и мы отправились в город вместе. Вместе же пошли и в 39-ю. Правда, я зашла одна; бабушка ждала меня на улице.
 
Там, в школе, было так шумно, везде толпились ученики, и от растерянности и страха я никак не могла сообразить, что мне нужно сделать. Потом прозвенел звонок, и ученики понемногу начали расходиться по классам, но тут вдруг объявили какую-то «эвакуацию», и классы с учителями во главе принялись выбегать на улицу.
Когда все вышли, в школе наконец-то стало тихо.
 
Я ходила по коридорам и не знала, у кого и как спросить о Ней.
Наконец, решилась обратиться к какой-то учительнице, но та, не останавливаясь, лишь махнула рукой и бросила что-то вроде «Мне некогда». Я уже усомнилась было в успехе своего «предприятия», но тут увидела одну «свободную» учительницу, которая, в отличие от остальных, никуда не спешила и не суетилась. Я спросила у неё, где я могу найти И. В., учительницу русского языка и литературы; та назвала мне номер Её кабинета и сказала, что в школе Она появится лишь в половине пятого вечера. Я же попросила передать Ей то, что я приходила, и написала на листочке свои имя, фамилию и – зачем-то – номер школы.
 
Поблагодарив учительницу, я вышла на улицу, почти отчаявшись отыскать Её в этом хаосе, - ведь мне хотелось увидеть Её как можно скорее, теперь же!
Но уже то, что Её имя прозвучало в стенах этой школы, даже то, что я просто побывала в Её школе, как-то обнадёживало. Меня переполняло чувство странного азарта; мне казалось, что я веду трудный жизненный спор с самой Судьбой и близка к победе в нём. Ведь я знала номер Её кабинета, знала время начала Её занятий в тот день – так много!
 
До четырёх я гуляла по улицам, а затем снова переступила порог Её школы. Теперь уже для того, чтобы встретиться там с Ней. Меня переполняло смешанное чувство страха и сладостного восторга, заливающего Душу до краёв. Я побродила немного по безлюдным коридорам, пытаясь успокоиться и привести мысли в порядок; затем, чтобы не привести их в ещё больший разброд, села на скамейку и начала читать блокнот.
А дальше…
 
А дальше всё было просто.
Послышались шаги в конце коридора; я напряжённо прислушивалась к ним, не поднимая головы. Я просто боялась туда смотреть. Шаги слышались уже совсем близко…
 
«…Я вздрогнула и подняла взгляд от книги… Счастье есть! И пусть не говорят, что его не бывает на свете!
Она смотрела прямо на меня, удивлённо и радостно. Я чуть приоткрыла рот и застыла на месте. А она, улыбаясь, сделала шаг мне навстречу…»
 
Всё получилось почти так, как я придумала для себя сорок шесть недель и пять дней назад, в день Её отъезда. Всё получилось так, потому что не могло быть иначе!
 
 «Здравствуйте», - сказала я в соответствии с мечтаниями и попыталась улыбнуться. Вся я была напряжена до такой степени, что просто сжалась в «нервный комок»: что будет дальше?
«Здравствуй», - ответила Она и, вглядываясь, действительно замедлила шаги. Я смотрела Ей прямо в глаза, зачарованная снова и не в силах отвести взгляд; лицо моё в этот волнительный миг, наверное, было белее мела.
 
«Маш, ты, что ли? – вдруг, узнав, сказала Она и этой так по-дружески мило и просто произнесённой фразой сразу разрядила напряжённую обстановку. – Вот неожиданно».
«Я к Вам пришла», - ответила я.
«Ну, пойдём», - Она повела меня к своему кабинету и, пока открывала дверь, спросила: «Как ты меня нашла-то?» Я улыбнулась.
 
В Её новом кабинете всё было привычно и просто; во всём читался Её «почерк мышления», так хорошо мне знакомый. А ещё всюду словно разливались этот чёрный, этот белый, этот неясный розовый свет…
 
Она сняла плащ и села за стол, непрестанно задавая мне вопросы. Спрашивала о школе; опять советовала «пока не поздно, в начале года» перейти в лицей. Интересовалась, нашла ли я здесь подружек, как устроилась в новом классе.
Сначала я не планировала рассказывать Ей о себе и своей заурядной повседневной жизни, но она была так искренна и мила, так неподдельно была удивлена и рада меня видеть, что на меня внезапно накатил приступ не свойственной мне откровенности.
 
В этот момент я могла позволить себе это, а почему – не знала; там, в селе, наши отношения были ещё достаточно холодны и скованны, между нами пролегала дистанция «учитель – ученица», а теперь мы начали в новом свете раскрываться друг перед другом, и здесь я Ей доверяла – а почему бы и нет, если всё происходило столь естественно?
И всё было так хорошо; мы говорили, как две давние подруги, и Она почему-то (из чего Она сделала такой вывод?) спросила: «Ты разочаровалась в жизни в городе?» А я не знала, что ответить, ведь я даже не задумывалась об этом, поэтому просто кивнула, а Она сказала: «Ну, разочаровываться в жизни нельзя», - и мне было почти всё равно, что Она говорит; мне просто нравилось то, что я снова Её вижу и что Она говорит со мной.
 
Ещё Она спросила, улучшилось ли поведение нашего класса после Её отъезда; я ответила: «Конечно, нет».
А затем Она рассказывала о себе, о «своей» школе (по какому-то поводу Она сказала: «А вот в нашей школе…», - а я спросила с горечью: «Уже «в нашей»?» - и Она вздохнула: «Уже «в нашей»…»: да, время не стоит на месте, жизнь идёт вперёд, несмотря ни на что, ни на какие пережитые потрясения, как молодая зелёная трава пробивается из-под чёрного пепла после пожара, – и так и должно быть), об учениках и о классном руководстве, которое досталось Ей «по воле случая» («внезапно ушёл из школы один молодой человек», и Её приняли на его место)…
 
Речь шла даже о моём почерке (мы и прежде нередко о нём говорили)!
Она внимательно посмотрела на мои записи, и я зачем-то сказала, что у меня сейчас (когда я больше не старалась Её копировать) отвратительный почерк, а Она ответила: «Я ли тебе не говорила? Меняла, меняла, искала, экспериментировала – а теперь? Здесь тоже есть в седьмом классе такая упрямая девочка, почерк – по настроению, но у неё он хуже, чем у тебя». Не хотелось, чтобы Она сравнивала меня с «ними», но я ничего не сказала.
 
В свою очередь, я поведала Ей о своей новой классной руководительнице, преподающей у нас словесность, о её безграмотной и непонятной речи и о её «гласе вопиющего в пустыне» (как она сама это называла), то есть о безразличии учеников к учёбе и о бесконечных «двойках», которые мало кого стимулируют развиваться.
И. В. заметила, что в таком случае мне как отчётливому гуманитарию надо было до конца школы заниматься у Её матери – моей «любимой учительницы», сильной и строгой. Я не поняла, намекает ли Она тем самым на плохое отношение к Ней нашего класса, в котором училась и я, и ответила только: «В каком-то смысле, может, и надо было, только моей «любимой учительницей» была не она». Большего я не добавила.
 
В какой-то момент Она спросила: «А что же, кстати, ты пришла-то? В гости?» «Да…» - ответила я: хотя я и готовилась к этому вопросу, он всё же застал меня врасплох.
«…Или школу посмотреть? – продолжила Она. – Школа как школа, тоже ничем не лучше той, районной. Учеников много, дети даже завистливее; оформлению учителя уделяют мало внимания, так что нет уюта и душевности; классам тоже немного внимания перепадает, поэтому «народ» «безмолвствует» так же, как и у вас…»
 
А то, что Она сказала потом, меня просто поразило: «Ну, так зачем же ты всё-таки пришла? Ведь не просто же – повидаться?» И нет чтобы мне тут сказать, что именно этого я и хотела, именно для этого я и подбирала предлог!
Она искала какой-то скрытой цели моего приезда, не могла поверить в мою искренность. На этом месте я жутко смутилась – может быть, побоялась, что она обнаружит мои странные чувства и не захочет продолжать со мной общение.
 
В этом тёплом, добром разговоре с Ней я и забыла об «уважительной причине» своего визита. Но теперь вся я мгновенно внутренне подобралась: мне захотелось показаться Ей «нормальной», поэтому я, для самой себя смазав всё впечатление радости и восторга от долгожданной встречи, выдала: «Конечно, повидаться – главное. Но…»
И дальше довольно невразумительно и вкратце рассказала Ей о школьном направлении, о молодёжном «пресс-центре», о занятиях при редакции городской газеты, о своём кураторе и о журналистском задании, о поиске знакомых учителей и о сборе новостей по школам города…
 
Она облегчённо вздохнула, поскольку «теперь всё поняла».
Сказала, что много интересного сообщить мне не сможет, но двадцать четвёртого сентября в школе будет проводиться  «учительский кросс», в котором примут участие педагоги и члены их семей, а ещё в октябре исполняется девяносто лет со дня образования их школы, и Она постарается подготовить для меня побольше материала на эту обширную, заслуживающую внимания тему.
 
Потом мы говорили снова о разных отвлечённых вещах, и в этой беседе я невольно сказала Ей: «Как же я Вас искала!» - а Она ответила: «Да нужно было просто спросить у моей мамы, она бы тебе всё и рассказала».
Действительно, всё могло бы быть гораздо проще, если бы не одно «но» - мой страх перед своей матерью. Догадывалась ли Она о моих чувствах (о которых достоверно знала моя мама) и могла ли предположить себе, что я испытала бы, если бы вздумала «спросить у Её мамы», когда об этом тут же стало бы известно всем и, прежде всего, моей маме? Дома после этого мне устроили бы такой скандал (уж мама не потерпела бы этого моего поступка!), что я сразу решила пойти более трудным обходным путём. И пусть это занято больше времени и сил (тогда я никуда и не торопилась, ведь попасть в город ранее конца августа этого года мне всё равно не предоставилось бы возможности, да и эта была под сомнением), зато удалось избежать переполоха в «родной семье». И всё-таки я Её нашла!!!
 
Она предложила мне остаться на урок, но я расплывчато ответила, что с удовольствием осталась бы, если бы не боялась помешать Ей своим присутствием. Она сказала, что я не помешаю – «а там смотри, думай сама»: не заставлять же меня, если я отказываюсь.
Тут пришли семиклассники, у которых Она должна была проводить урок, и я тут же ускользнула, торопливо сказав Ей: «До свидания», - и даже не задумавшись над глубоким смыслом этого слова, которое помогло мне выжить в трудные минуты жизни («Я сказала тебе: «До свиданья», - / И оно обязательно будет!»).
 
Ох, как же потом я ругала себя за торопливость и непредусмотрительность. На самом деле, выше моих мечтаний было бы остаться на Её урок и снова пережить эти сорок минут счастья, наслаждения и возможности непрерывно любоваться Ею! Я охотно осталась бы хоть на все Её уроки в расписании, если бы Она не сочла меня из-за этого психически неадекватной… Но я была очень неподходяще (так мне казалось), наспех одета, а сидеть в куртке было бы явно неприличным.
И потом, я так сильно стеснялась, что мне подумалось, что если Она не слишком настаивает, то это лишь формальное предложение из вежливости и что Она и без того уже дала мне намёк: мол, «я хотела до урока переписать один текст, ну да ладно»…
 
…И снова, несмотря на все эти мелкие погрешности и нестыковки, началось в моей жизни «Время Великих Перемен», но теперь – перемен в лучшую сторону.
Из школы № 39 я вышла самым счастливым человеком в мире, как я тогда чувствовала. Может, кому-то это и покажется глупостью, но тогда я шла домой, и я была по-настоящему счастлива. Ведь «я нашла ту, что искала. Моя мечта сбылась».
 
«Сейчас я сяду в автобус, но мы ещё будем с ней встречаться, потому что уже заложен фундамент прочных, долгих и счастливых новых взаимоотношений. Теперь Она есть у меня, и мне с Ней хорошо. <...>
Какая сложная штука – жизнь. И всё-таки, как она хороша! Пусть со всеми своими трудностями и горестями – но она хороша. Сегодня мне повезло. А завтра повезёт кому-нибудь другому. Обязательно повезёт! Потому что это очень хорошая штука – жизнь»…
 
28. «Время Великих Перемен»
 
«Двадцать третье сентября.
 
Настроение отвратительное. Так грустно, и хочется быть рядом с Ней.
Сегодня я опять была в 39-й школе, виделась с Ней, но что значат эти жалкие минутки по сравнению с тем обширным путём, который мне пришлось преодолеть ради этой малой награды, – путём в одиннадцать месяцев страданий, отчаяния и пустоты!
 
А с Ней у нас всё по-прежнему: воцарилась та же холодность, что была в селе.
Я перед Ней просто немею и, даже осознавая, как глупо выгляжу, не могу вымолвить ни слова; стою, как самая последняя болванка, и смотрю на Неё, смотрю…
 
Мне кажется, что теперь Она будет меня избегать, потому что вчера пообещала достать материал о 90-летии школы, а сегодня Ей не удалось это сделать.
Она металась по школе от одного учителя к другому, и на Неё просто жалко было смотреть. Ей было так неудобно передо мной, что Она избегала моего взгляда, а я даже не догадалась Её успокоить, какая же идиотка.
 
Очень нужен мне этот материал – он ведь является только предлогом для моего приезда в Её школу; на самом деле, у меня совсем другая цель, и чем позднее Она найдёт этот материал, тем для меня же лучше: так я выиграю больше драгоценного времени с Ней.
С другой стороны, я совсем не хочу, чтобы какая-то заметка стала причиной размолвки и создала между нами «полосу отчуждения»!
 
Когда я получу «нужные» материалы, мне придётся придумывать новый повод для встреч с Ней, потому что теперь я без них уже не могу.
Эта привязанность – как наркотик: «распробовав», почувствовав его эффект один раз, ты с большой вероятностью от него уже не откажешься, и чем больше его «вкушаешь», тем сильнее соблазн делать это снова и снова, а не уступить этому соблазну – значит, лишить себя, может быть, единственного столь яркого наслаждения в жизни, но это такие мучения – ведь я уже испытала их на себе…
 
Именно об этом состоянии эмоциональной зависимости, «любовной аддикции» позже я и скажу: «Я «псих-одиночка» на своей волне и не становлюсь зависимой от того, что у многих становится «вредными привычками»; мне это скучно, ведь есть на свете и удовольствия более изощрённые; у меня будут свои способы – я «подсяду» на эмоции…» («Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
Другим моим «наркотиком», как я уже писала, станет уход в творчество, фантазии и сны – «свой мир».
 
«…Я не совсем соображаю, что делаю: ведь за одиннадцать месяцев я уже почти отвыкла от постоянного привкуса страсти – зачем же теперь вновь пробую то, что рано или поздно может меня погубить?» Удивительная проницательность для тринадцати лет.
«Я себя не понимаю, но пересилить это желание не могу.
 
Страсть овладела моим умом и сердцем, сковала язык и руки; я чувствую, как этот яд постепенно проникает и в самые глубины души. Тюрьма несбывшегося когда-то желания теперь разрушена, и оно опять на воле. И в моей душе вновь «бушует буря», потому что в моей жизни снова появилась ОНА. Женщина-дьяволица, от которой не уйти, никуда не уйти, потому что твоя душа принадлежит Ей – всегда; и днём, и ночью ты – Её; ты, кажется, с Ней, но, оставаясь один, понимаешь, что ты без Неё, хотя так ты не можешь.
Что сделала Она? Да за один-единственный миг своим одним-единственным взглядом Она разрушила ту крепость – заточительницу истинных чувств, - которую тяжким и непомерным трудом созидала я и утверждала в те долгие трудные месяцы.
 
Как хорошо с Ней рядом, как мучительно приятно ощущать Её близость, вбирать в себя Её энергию, Её притягательную силу. Мой отец, моя мать всегда говорили, что Она не красива. Однако я «нашла» в Ней что-то такое, что притягивает к себе с первого взгляда.
Она «не такая»», в Ней… ну, всё, буквально всё, чего ищу я в этом сложном мире. В Ней слилось всё земное, но это словно и сама богиня по имени «Любовь». В Ней – всё самое прекрасное, светлое, чистое, причём настоящее, реальное; Её образ просвечивает для меня сквозь злобу и грязь каждого так непросто прожитого дня.
 
Я счастлива с Ней, но как это трудно – быть счастливой лишь на короткие промежутки. Я сижу рядом с Ней – и не верю, что это так; я смотрю на Неё, на Её светлый образ – и ничего не вижу вокруг; я слушаю Её речь – и не различаю смысла отдельных слов.
О Боже, как мне с Ней легко и как непереносимо трудно!!!
 
Мы остались наедине сегодня; когда Она, чтобы вовлечь неадекватную меня в диалог, попыталась расспросить о ком-то из наших общих знакомых, на все вопросы я отвечала резким и раздражённым «не знаю»; неудивительно, что Она быстро охладела к общению.
Но почему я должна была думать о ком-то ещё, когда мне было так приятно находиться с Ней, с Ней одной?! Я сидела бы и слушала Её хоть целый век, да и века, пожалуй, сейчас мне было бы мало. Ведь самое продолжительное время – это разлука с любимым человеком, а самое короткое – минуты встречи с ним («счастливые часов не наблюдают»).
 
Ей, как водится у взрослых людей, вечно некогда, Она всё время спешит – на уроки или домой; Ей постоянно что-то нужно сделать: то переписать планы, то подготовиться к очередному занятию; а я, получается, Ей мешаю, я Ей лишняя – но что я могу поделать? Мне так трудно даётся разлука, я всё ещё боюсь потерять Её снова – о нет, лучше умереть; я готова схватиться за Неё обеими руками и не выпускать до конца дней своих».
Позже, в мои тридцать один, психологи назовут эту патологию «жаждой обладания».
 
«Она с такой радостью поспешила на свой урок русского языка, чтобы поскорее от меня избавиться и не видеть моих восторженных глаз, а остаться не предложила, хотя сегодня я оделась как следует и осталась бы с большим наслаждением, но зато сказала, что будет ждать меня в следующий понедельник – «как всегда, в четырнадцать часов».
О, с каким удовольствием я приду к Ней тогда! Дожить бы…
 
В предощущении того, как сложно мне будет переждать время, я вышла от Неё такой несчастной и разбитой, что, по спасительной привычке, присущей мне уже с детства, отправилась «бродить» по городу и, только пройдя несколько кварталов, заметила, что следом за мной, пытаясь меня догнать, идёт моя бабушка (?!). Видимо, она побоялась отпустить меня одну или хотела за мной проследить, вот и подъехала к 39-й школе.
Раньше я всегда была внимательна и постоянно смотрела по сторонам в надежде отыскать золотую крупицу среди песка – то есть случайно увидеть Её среди других людей. А теперь это не требовалось мне больше, ведь я же знала, что в данный момент Она находится в школе и ведёт урок русского языка в таком-то классе, - зачем же мне было смотреть вокруг себя, кого ещё я могла бы желать увидеть?
 
Итак, мысли мои на обратном пути были заняты Ею…
Я думала о вчерашнем дне, о том, какая красивая и романтичная у нас получилась встреча, о такой можно было только мечтать: не на улице где-нибудь, не в музее, не на уроке, а в безлюдном тёмном школьном коридоре в четыре часа вечера. Как хорошо! Я «сова» и очень люблю вечера и ночи – это моё время. Мне было так жаль безвозвратно ушедшего вчерашнего дня, такого грустного и такого красивого, – дня, подарившего мне то счастье, которое прежде я никак не могла поймать. Если бы я могла вернуть этот день, самый чудесный день в моей жизни, я многое сказала бы не так, я вела бы себя не так. Но что было – то было, и как уж получилось – по-другому не будет, и от этого становилось так грустно, что я готова была разреветься здесь же, посреди улицы.
 
Мне было жаль и сегодняшней встречи, такой суетливой и беспокойной, - я ничего из неё не вынесла, хотя, как понимаю теперь, в этом была виновата только я сама и никто другой, тем более не Она. Она ведь не может не пойти на урок из-за меня, а я сама не сумела с пользой и с удовольствием провести время, выделенное мне на встречу с Ней.
Боже, почему с Ней минуты летят так быстро, а без Неё – ползут так невыносимо медленно?! «Нашла родную душу», - сказала бабушка в автобусе по пути домой, глядя на меня и пытаясь, но не умея понять моё странное, «изменённое состояние сознания».
 
Как же я ненавижу свою новую школу – сегодня я отчётливо это почувствовала.
И туда я должна ходить каждый день, тогда как без Неё всё это для меня – ничто. Всё «пустое и безжизненное»… без Неё… И как кратки эти редкие минуты с Ней!
 
Скорее бы понедельник, когда я вновь увижусь с Нею и попрошу назначить тот день и час, когда мы смогли бы поговорить без спешки… Ну, это я так только на страницах своего дневника разглагольствую, а увижу Её наяву – и опять словно оцепенею.
Да и вряд ли когда-нибудь настанет такой «день и час», который был бы только нашим – моим и Её – так, как мне бы на самом деле этого хотелось. Но я попытаюсь спросить…»
 
39. Перипетии гуманитария
 
«Двадцать седьмое сентября.
 
Настроение хорошее. Это всё потому, что я снова думаю о Ней! Вспоминаю или пишу – и как будто проживаю это опять.
Сегодня я была у Неё. Всего-то меньше двух часов, но сколько энергии и радости дал мне этот короткий промежуток времени!
 
Как мы и договаривались, я пришла к Ней примерно часа в два, приоткрыла дверь в кабинет. Она сидела одна, но я почему-то подумала, что у Неё идёт урок, и закрыла дверь, а сама осталась ждать в коридоре. Она вышла и так тихо сказала мне: «Ну, что ты не заходишь-то? Заходи!»
Я зашла, Она подала мне альбом «Летопись 39-й школы» и стала проверять тетради. Я же села переписывать из альбома кое-что, якобы нужное мне для статьи.
 
Потом мы обе отвлеклись от своих дел и начали разговаривать. Я дала Ей почитать своё сочинение на тему «Школьные годы чудесные…» и попросила его оценить.
Дело в том, что перед этим у меня состоялись два разговора, для меня совершенно неприятных. Один – с мамой, ещё в прошлое воскресенье, второй – с нашей классной, сегодня после уроков. Мама сказала мне насчёт этой работы: «Ну, просто масло масленое, масленое масло. Ни о чём сочинение». Тогда меня это не очень обеспокоило, хотя и слегка насторожило; просто мама вообще не в восторге от моих гуманитарных наклонностей и считает, что мне надо не писать, а заниматься какими-то более «стоящими» делами.
 
А вот сегодня – этот разговор с классной. Раскритиковано моё обширное творение, в которое я вложила Душу, было самым безжалостным образом. В принципе, многое верно, но «приличия ради» я ещё старалась доказать свою правоту – просто совсем не хотелось, чтобы эта учительница одержала надо мной победу с такой лёгкостью.
Ей не понравились мои переходы от одной темы к другой, сочетание «нечуткая доверчивость» (абсолютная доверчивость ребёнка кому-то в силу личной симпатии, не учитывающая реальных качеств взрослого человека, – она так и не поняла его смысла, решив, что слово «нечуткая» здесь взято в значении «неделикатная, хамская») и много чего ещё. Мы с ней долго спорили, но кто «победил» - осталось неясным: за отсутствием явных ошибок она поставила мне «5/5», однако при этом осталась при своём мнении».
 
Теперь забавно вспоминать, как часто мои школьные учителя повторяли эту фразу: «Вот станешь писателем – и будешь излагать любые мысли, ставить «авторские знаки» и вообще делать в своих текстах всё, что захочешь, а пока ты просто ученица и должна подчиняться общим правилам и писать то, чего от тебя требуют». Они никогда не задумываются о том, как много подобные слова, грубая критика, занижение оценок могут значить для подростка; у кого-то они действительно могли бы отбить всякое желание заниматься теми предметами, которые преподавали.
Наша классная же, нервная, импульсивная женщина, сбежавшая из «горячей точки» и устроившаяся в школу лишь «по случаю», вообще не очень любила как преподавание, так и словесность; ей никогда не нравились ни мои стихи, ни мои прозаические рассуждения.
 
Она очень удивилась, когда в декабре моего девятого класса неожиданно прочитала в областной газете моё «Посвящение А. С. Пушкину». Честно говоря, я и сама удивилась не меньше её. Дело оказалось в том, что в этой газете работала дочь заведующей музеем в нашей сельской школе. Та вспомнила, что я писала стихи и, поскольку я уже уехала, обратилась к Г. Т., которая и дала ей несколько моих стихотворений для газеты, из которых выбрали это, поскольку 1999-й год был «пушкинским», юбилейным.
Ещё больше моя бывшая классная удивилась тогда, когда лет через пять после окончания мною школы увидела в школьной библиотеке полноценный сборник моих стихов и узнала, что в связи с его выходом её коллега в рамках раздела региональной литературы готовится провести классный час, посвящённый моему творчеству!
 
…Теперь же я хотела узнать мнение И. В.
Она и Её мама, учителя и филологи по призванию, у которых мне повезло учиться целых четыре года до этого переезда, всегда придерживались высокого мнения о моих литературных способностях, хотя и были достаточно строги и требовательны, не пропускали ошибок и не удерживались от замечаний там, где они на самом деле были нужны.
 
Так пятнадцать лет спустя на защите дипломных работ СВ оскорблённо воскликнет, что замечания моего рецензента по теоретической части просто нелепы, а к рецензенту на практическую часть нужно обратиться за помощью по части публикаций.
Любопытно, что многие мои одногруппники, скачавшие «теорию» из Интернета, «вычистили» её так, что получили чуть ли не стопроцентную уникальность. Я писала свою работу сама и с неподдельным интересом, однако в процессе анализа неизбежно приводила много цитат из стихотворных текстов, да и не гналась за показателями – в итоге программа дала мне лишь девяносто процентов, и это был, наверное, самый низкий показатель уникальности в нашей группе. Интересно было наблюдать, как, приводя мою характеристику членам комиссии, СВ зачем-то невольно встала на мою защиту: «Это допустимый, достаточно высокий балл».
 
А тогда я не вполне понимала, что это может значить: два прежних педагога, которых я считала сильными и мудрыми, говорили, что мне нужно заниматься литературой, а моя мать и моя новая учительница словесности (обе – не гуманитарии от природы) считали, что я пишу ерунду и зря трачу время. Как мнения людей могли быть столь различны относительно одного и того же предмета? И кого из них я должны была слушать?
Я тогда не знала, что слушать, по большому счёту, нужно только саму себя, так что эти негативные отклики в своё время надолго внушили мне страх перед самовыражением на бумаге, сильно подорвали уверенность в своих силах, многое повредили в моей Душе.
 
«Показав И. В. своё сочинение, я видела, как мучительно пытается она подобрать слова деликатные («чуткие»), чтобы и смысл сохранить, и меня не обидеть. То, что я написала, конечно, не было «шедевром», что я прекрасно осознавала и сама, - это было всего лишь заданное на дом школьное сочинение на свободную тему, да и каких «совершенных» творений можно было вообще требовать от четырнадцатилетней девятиклассницы, которая, хотя неподдельно любила писать, всё-таки только училась излагать свои мысли?
Она же сказала: «Если это сочинение-рассуждение, то, в принципе, я согласна с поставленной оценкой, я сама поставила бы тебе за него «пятёрку». У тебя своеобразный стиль, но тебе нужно работать над предложениями. Они у тебя такие сложные, что при чтении порою теряется смысл. (Это она ещё предложения из рассказов моей подруги Наташи не читала!) Я понимаю, как ты пишешь. Пока записываешь одно предложение, тебе в голову приходит другое, и ты укладываешь их в одном сложном, да? Тебя не ограничили рамками определённой темы, а ты сама взяла слишком широкую тему, поэтому сочинение получилось как будто обо всём сразу и… ни о чём»».
 
Много позже, в одном из рассказов я напишу об этом примерно так:
«…Это сообщение послужило для меня чем-то вроде домашнего задания по литературе. Я вспомнила свой девятый класс, когда в очередной раз приехала в другой город и пришла в новую школу. Знакомых здесь у меня еще не было, и мне нужно было как-то проводить вечера. Как и сейчас, уже тогда моим любимым занятием было писать, но за неимением личного опыта я обычно затруднялась с выбором темы и просто вела объёмный, весьма расплывчатый дневник. Тогда мне и приходили на помощь школьные задания по литературе, потому что они давали мне тему, на которую я с удовольствием и размышляла в письменном виде.
Однажды, уже в одиннадцатом классе, я поставила своеобразный рекорд, написав сочинение по литературе на сорок восемь с лишним листов (оно заняло толстую тетрадь с несколькими вкладышами). При этом мне, кажется, было совершенно безразлично, о чём писать; я словно страдала графоманией; сейчас я даже не помню темы этого обширного сочинения».
(«Каждый всегда одинок», 2016)
 
Прочитав это место в рассказе, И. В. улыбнётся и скажет, что ей сразу вспомнились мои тогдашние сочинения.
 
Ну, а тогда…
«Я поняла, как тяжело далась Ей последняя фраза Её отклика, и совсем не обиделась, а только вздохнула. Ведь Она, в общем-то, не сказала мне ничего нового – всё то же, хотя я и не ждала восторженных отзывов. Но только если «им» я не верила, то к Ней мне хотелось прислушиваться, Её замечания я учитывала в своих последующих работах.
 
Ведь одно дело – согласовывать свои действия с советами человека, который дóрог и значим, и совсем другое – выполнять прихоти взбалмошной безграмотной классной, которой просто хочется, чтобы я писала так-то, - значит, я «должна» писать так».
Всё моё существо противостояло требованиям в области литературы человека, далёкого от литературы, и я нарочно делала всё наоборот. Да, мне было всего четырнадцать лет, но литература настолько органично была для меня естественной средой, необходимой для жизни, как воздух для дыхания, что я и теперь думаю, что – пусть не знаниями и опытом, но наитием, озарениями – понимала в этом никак не меньше своей сумбурной учительницы!
 
А И. В. опять говорила о Лицее. Она считала, что сейчас, когда во мне пробудилось активное желание много писать, я особенно нуждаюсь в тех людях, которые действительно могли бы меня этому научить, грамотно, строго и чутко.
Но моя мать не способна была понять этого желания писать, считала его пустой блажью от нечего делать, да и вообще была крайне невысокого мнения о моих умственных способностях, поэтому у меня не было возможности перейти в Лицей. И очень жаль, что в моей новой школе, обычной общеобразовательной школе без какого-либо уклона, не нашлось такого учителя-словесника, который сумел бы мне помочь.
 
«…Я очень удивилась, когда И. В. ещё извинилась передо мной за то, что отняла у меня столько времени, не достав нужный альбом в прошлый раз и заставив меня приехать снова. Пожалуй, до Неё со мной ещё никогда так вежливо и так «на равных» не говорил взрослый человек. «Вы у меня? – переспросила я. – Это я у Вас!»
Сегодня мы были с Ней совершенными «приятельницами». Жаль только, что эта тема исчерпана, а новых предлогов пока не предвидится. Что ж, будем ждать, пока подвернётся что-то ещё. Ждала же я почти целых одиннадцать месяцев!
 
Между прочим, сегодня, во время нашего разговора, в кабинет заглянул Серёжка. Как же он испугался, несчастный! Сразу закрыл дверь и исчез. Как будто мне заняться больше нечем, как только ябедничать или разговаривать с Ней об Её дерзком сынке.
Зато потом, когда И. В. ушла в столовую, он не только самодовольно вошёл в класс, но ещё и передразнил меня. Противный рыжий мальчишка!
 
Как здесь холодно (я сижу в кухне бабушкиной квартиры). Вот, вспомнила ещё одну часть нашей пространной беседы с И. В. Она спросила: «Ты будешь в таком холоде переписывать?» Хотя сама перед этим предупредила, что альбомы домой брать не разрешают, так что выбора мне не оставляла. Сама Она сидела в куртке, и я тоже осталась в куртке, но холода почему-то не ощущала – наверное, согреваемая своим чувством.
Только теперь поняла, что Она, наверное, ненавязчиво пыталась меня поторопить. Если бы не я, Она была бы дома на два часа раньше, но такая тактичная дама, как Она, даже намёка не подала на то, что я мешаю (хотя я сама прекрасно это понимаю), и, даже когда мы уже вышли на улицу, простояла со мной ещё около получаса, говоря на разные темы. Старалась ободрить в духе: привыкай, всё будет хорошо… Да если бы мне уверенность, что я хотя бы раз в неделю буду видеться с Ней, я бы осталась, не раздумывая, несмотря на все трудности и неудобства, связанные с этим переездом в город!
 
На прощание Она сказала мне: «Не забывай приходить в гости». Я усмехнулась: «Приду…»
Какой же «земной» - милой, простой и близкой – Она начала для меня становиться здесь. Реальной, достижимой. Настоящей.
 
А ещё Одна произнесла одну значимую фразу: «У тебя в полном согласии и единстве голова». Это была высокая оценка моего ума, тогда как наша классная как раз сегодня сказала, что я сумасшедшая (в связи с тем, что я решила стать учителем русского языка).
А что, может быть; я не отрицаю. Как там у О. Мандельштама: «От лёгкой жизни мы сошли с ума…»? Но если Она утверждает иное… мне, по крайней мере, это приятно.
 
Ах, как хорошо, что в дневнике можно писать «своим стилем», с использованием любых выражений и каких угодно знаков и не бояться, что не впишешься в чьи-то рамки.
Замечательно, что здесь никто не будет тебя исправлять!
 
В общем, с И. В. мы расстались в искреннем расположении друг к другу.
Какой-то будет наша следующая встреча? И будет ли она вообще? Впрочем, откуда такой пессимизм? Конечно, она будет, иначе зачем я живу? Мы ещё не раз встретимся с Ней, вот только скорее бы найти для этого новый подходящий предлог…»
 
30. День рождения
 
«Первое октября 1999 года.
 
Сегодня, в этот хмурый осенний день, мне исполнилось четырнадцать лет. Ровно год прошёл с того рокового дня и часа, в который я узнала о предстоящем отъезде И. В. И ровно одиннадцать месяцев со дня нашей разлуки…
Но теперь это всё уже не имеет никакого значения, ведь мы с Нею снова вместе.
 
С той минуты, когда Судьба вернула мне Её, в моей жизни вновь появился смысл.
И одна лишь только школа, сама по себе, без Неё, для меня ничего не стоит, хотя мама почему-то и считает меня «автоматом, помешанным на учёбе». Может быть, раньше моё существование действительно было наполнено только учёбой и грёзами; я обстоятельно готовилась к урокам и мечтала или думала, бродя по улицам, всё свободное время, и при этом ещё считала, что живу вполне нормальной жизнью обыкновенного подростка. В школе была так или иначе сосредоточена моя жизнь, теперь же меня это не удовлетворяет – с тех пор, как я снова встретила И. В., я опять ощутила страсть и захотела большего.
 
Теперь Она – это всё; Она необъятна для меня, как Вечность. «Понять невозможно её, / Зато не любить невозможно», - словно о Ней эти лермонтовские стихотворные строки. Она то резка и холодна со мной, то совсем по-детски мила и доверчива.
Как Она нравится мне такой, какой была во время нашей последней встречи: совсем открыта, но в то же время и так неприступна. Мучительный, притягивающий контраст!
 
Я спросила, не ведёт ли Она какой-нибудь факультатив, на что Она ответила обиженным голосом капризного ребёнка: «Не-а, я хотела, но мне не дали…» Я в первый раз видела Её такой. Неужели мы с Ней наконец-то ступили на путь к взаимному пониманию?
Боже! Я ведь всю жизнь только и могла мечтать о чём-то подобном!
 
Я не знаю, когда снова Её увижу, но думаю, что это будет скоро. Долго я без Неё не могу, а если нужен предлог, то фантазия у меня достаточно развита, чтобы его придумать.
Вот такие мысли в первый день моего четырнадцатилетия…»
 
«Пятое октября.
 
…Последнюю свою запись я сделала в четверг, а в пятницу мы с бабушкой уехали домой. Кошмар, в тот вечер мы сидели с мамой на кухне, и вдруг она говорит (ехидным таким голоском, не смогла удержаться!): «Что же это ты нам не рассказываешь, как у И. В. интервью брала?» Я, конечно же, очень удивилась, сначала растерялась, а потом даже разозлилась, но внутренне собралась и спрашиваю: «А ты-то откуда это знаешь?» На что она ответила: «А что же, у И. В. тут мама не живёт, что ли?» Я ещё больше удивилась: «Ну, а она-то откуда знает? И почему сразу тебе это рассказала?» «А ей дочка позвонила и сообщила, ну а она, видимо, рассчитывала меня порадовать».
«Ничего себе», - думаю. Они в селе узнали всё ещё раньше, чем я сама успела осмыслить произошедшее. Мама, конечно, была в курсе моих бурных чувств к И. В., отсюда и эта язвительность». («Ты вообще ничего обо мне не знаешь», - скажу я ей в момент ссоры в 2017-м году. «Да нет, кое-что знаю», - ответит она тем же едким тоном).
 
«Ну даёт эта И. В.! Позвонила и всё рассказала, да ещё, как выяснилось, с такими подробностями! Конечно, у Неё-то со своей матерью отношения близкие, доверительные.
На удивление, дома меня не «убили» (наверное, решив, что у меня всё-таки День рождения и приехала я всего на два дня после целого месяца разлуки). Правда, пришлось рассказать свою версию того, как Она меня встретила, и выслушать несколько малоприятных замечаний и наставлений, но на этом всё и завершилось.
 
В субботу пришли Мила, Вика и Оксана, и я ощутила, насколько чужими они мне стали. А в воскресенье я сделала уроки и вечером мы с бабушкой поехали в город.
Уезжать было грустно, но на следующий день я пошла в школу, а затем поехала на занятия «пресс-центра», где отдала свою статью о 39-й школе для подростковой газеты (она получилась обширной и содержательной, хотя требовалась «минька»), и о селе как-то совсем забыла, тем более что ничего хорошего там не было, а здесь – рядом была Она»…