LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Первая влюблённость - Часть 5. Послевкусие
http://lesboss.ru/articles/80902/1/Iadaay-aepaeiiinou---anou-5-Iineaaeonea/Nodaieoa1.html
Маша Дитя-Творца
Влюбляюсь в женщин, сколько помню себя. Много лет пыталась "стать нормальной". Теперь не хочу... Мой творческий блог: http://dnevnik-zazerkaliya.blogspot.com, http://vk.com/dnevnikzazerkaliya. Спасибо всем, кто заглянет. ) На сайте ищу возможности свободного самовыражения, доброжелательного общения, понимания и поддержки. Да, в 2015 я выкладывала свои эротические стихи и рассказы на сайте http://ero-story.com (сейчас заблокирован) под псевдонимом SvetlanaV; произведения SvetlanaV также мои. )) 
От Маша Дитя-Творца
Опубликовано в 20/07/2019
 
...Вот зачем Она меня звала?.. Это сейчас – стремительный научно-технический прогресс, люди «новой формации» и совсем другого «менталитета»; смс, «Вайбер», «ВотсАпп» и прочие «мессенджеры»; слово «подарок» ассоциируется с виртуальной картинкой, отправленной в соцсети... Тогда же – по-настоящему, в реальности, физически требовалось прийти, чтобы увидеться, и говорить нужно было не в письменном виде. Это было сложно, не каждый мог решиться, единицы были в жизни таких – близких без иллюзий – людей... поэтому, может быть?

Стр 1
31. Странные встречи
 
…Прошёл мой День рождения, в который мне исполнилось четырнадцать лет; я снова вернулась из села в город, и здесь своим чередом понеслось дальше неуловимое время.
Продолжилась осень, где вереницей полетели и наши странные встречи с И. В.
 
Я, наверное, и вправду казалась «гадким утёнком» за первой партой перед Ней, под ощутимой тяжестью Её изучающего, пристального карего взгляда. С Ней (как, впрочем, и с остальными, ибо я всегда была интровертом) я по большей части молчала, с трудом подбирала слова; многие Её вопросы с досадой воспринимала как ненужные и пустые.
Меня удивляло то, что там, в селе, Она не принимала (как мне думалось) меня как достойную общения с Ней, была холодна и пренебрежительна ко мне, как и к остальным. А здесь всё было просто и представало по-другому. Мы были как будто давние друзья, и Она обращалась ко мне «на равных», говорила со мной серьёзно, искренне, убедительно.
 
А я была всего лишь несуразным ершистым подростком («уже не девочка, но ещё не девушка») и чувствовала себя ужасно неловко перед Ней – такой красивой, молодой, тонкой, «чёрно-бело-розоватой»… удивительной женщиной.
Я, разумеется, не думала тогда о какой бы то ни было физической близости; даже позже, когда Она в разговоре касалась моей руки, я вся сжималась, замолкала, мне хотелось «провалиться сквозь землю».
 
Я сама не знала, зачем к Ней приходила, чего от Неё ждала (в моём случае «почему» перевешивало вопрос «для чего») и из каких соображений не прогоняла меня Она.
Мы сидели с Ней в кабинете и неторопливо разговаривали; иногда я просила позволить мне проводить Её домой, и тогда мы гуляли вдвоём по осенним улицам, подолгу прощались на остановке. Я испытывала облегчение, когда садилась в троллейбус. Но почему-то всё равно через неделю снова ехала к Ней.
 
С Ней-то всё было понятно: Она помогала мне выполнять «журналистское задание».
Может, конечно, Ей отчасти и льстило то, что Её не забывали ученики: значит, хоть к кому-то Она нашла свой подход, хоть кому-то стала понятна и дорогá такой, какой Она была, - «странной», необычной.
 
Она и сейчас, даже близкая и открытая, всё же оставалась для меня «странной».
Я пугалась затрагиваемых Ею в наших разговорах тем, стеснялась Её слов. Она была одинока, печальна и философична. Мне хотелось быть с Ней рядом, хотя я всегда ощущала себя на сырой и грязной осенней земле, в то время как Она, «чистая, светлая, непорочная», как будто витала где-то в облаках. Она говорила со мной, но в то же время не требовала ответа; это был Её внутренний монолог, случайно подслушанный мной.
 
Может быть, ещё и поэтому мне было неловко выслушивать Её размышления – мне казалось, что они обращены не ко мне. Так когда-то на наших уроках литературы Она читала вслух, растворяясь в строках и не замечая нас. Может, это и была просто Её манера, но тогда меня это сильно смущало. Хотя, как я теперь понимаю, иначе со мной тогда и нельзя было, так я была скованна рядом с Ней.
Наверное, совсем как в первом классе с нашей учительницей начальной школы, которая тоже была смутно мне симпатична: дома я читала и писала легко и много, а на уроке, когда она спрашивала домашнее задание, при её обращениях ко мне терялась так, что только вставала из-за парты, молчала, смотрела на неё и «блаженно улыбалась».
 
Мы с И. В. то сближались, то отдалялись, но это было как волны, потому что я сама, кажется, ничего намеренно не делала, почти ничего не говорила – просто приезжала и, как умалишённая, подолгу сидела рядом с Ней.
Мне до сих пор интересно, как Она сама расценивала мои чувства, моё отношение к Ней и зачем – только ли из вежливости? - каждый раз приглашала к себе снова.
 
Мы стали видеться каждую неделю, в один и тот же день и в одно и то же время – на какой-то период (на протяжении первой четверти) это стало для нас чем-то вроде ритуала.
Я выходила от Неё то восторженной и окрылённой, то подавленной и несчастной. Не торопилась ехать домой, подолгу бродила по городским улицам, к которым постепенно привыкла; «в фоновом режиме» непрерывно в деталях вспоминала про себя наши встречи.
 
Всё проносилось мимо; я ходила в школу, вокруг меня были люди, и я, кажется, говорила с ними и что-то делала, но почти этого не замечала.
Я жила лишь ожиданием заветного дня и часа.
 
Какими я видела наши дальнейшие отношения? Как долго это могло продолжаться? К чему могло привести? Я вряд ли задумывалась об этом. Она была со мной – сегодня, сейчас, и я не задавалась вопросами о том, что будет дальше. Я не представляла, как избавиться от этого чувства, хотя, пожалуй, и не собиралась этого делать, ибо оно составляло «смысл» моей тогдашней жизни; я наслаждалась, упивалась им без границ.
Порой, правда, я разрывалась меж чувством к Ней и объективными обстоятельствами, требованиями реальной жизни. Но я была одна перед лицом этой всепоглощающей страсти; никто не знал (или предпочитал не знать) о ней и не мог мне помочь, поэтому всякий раз я отбрасывала раздумья и вновь сдавалась в плен своей зависимости от Неё.
 
Я читала, что способность к глубокой и сильной любви может многое сказать о человеке. Тогда мне казалось, что то, что я испытываю, и есть та самая «глубокая и сильная любовь» всей моей жизни. Я ещё не догадывалась, что это болезнь, сильнейшая эмоциональная аддикция. Если бы была возможность сознательно выбирать, не знаю, хотела бы я испытывать все эти мучительные наслаждения и страдания. Вряд ли…
Но тогда всё это было впервые, и я не умела ни предотвратить, ни подавить своего мощного чувства – я просто подчинялась ему и неслась по его стремительному течению.
 
Наши встречи продолжались, но проходили как в тумане.
Я могла бы и дальше «собирать материалы для статей», рассказывать Ей о новостях из жизни наших общих знакомых, время от времени просить Её прочитать и оценить какие-нибудь мои «спорные» сочинения и высказать свои замечания, которые я могла бы учесть.
Она тоже могла бы и впредь любезно выполнять мои скромные просьбы, тратить время на прочтение сочинений и то и дело советовать перейти в школу с лингво-гуманитарным уклоном. Я бы, конечно, опять отмахивалась, на тот момент искренне не считая себя одарённой какими-либо исключительными способностями, но Она видела и ценила бы мою склонность к «писательству» и продолжала указывать на «своеобразный стиль»; объяснять мне самой, что я хочу сказать; помогать усовершенствовать форму изложения.
 
Но когда-нибудь все эти пустые, праздные, поверхностные, не удовлетворявшие меня беседы всё равно исчерпали бы себя, и мне нужно было бы придумывать новые «зацепки» для продолжения встреч… Мне же хотелось настоящего, искреннего, честного общения.
И в какой-то миг мне просто надоело делать вид, что я езжу к Ней лишь ради всего этого сумбура; я устала обманывать её и себя, облекая свои чувства в какую-то чуждую им оболочку. И вот однажды, в самом конце второй четверти (целый год спустя после Её отъезда из села!), я просто приехала к Ней, ничего больше не придумывая…
 
32. На осенних улицах
 
«Двадцать пятое октября.
 
…С утра у меня было не очень хорошее настроение, потому что не хотелось идти в школу, но оно заметно повысилось, когда я снова приехала к Ней, причём без предлогов.
 
Она сидела за столом и проверяла тетради, но когда я вошла в Её кабинет, отложила их в сторону, и мы начали разговаривать.
Первым делом Она спросила у меня, что насчёт очередной статьи, в написании которой Она опять мне содействовала, и я рассказала Ей всё как есть: статью снова не приняли, объяснив, что я была бы весьма хороша как писатель, но не как журналист, после чего я решила совсем оставить эти занятия, на которые и без того потратила целую четверть.
 
Она ответила: «Жаль, я была уверена, на этот раз у нас всё получилось, ведь статья была обширной, содержательной, богатой материалом. Не для такой мелкой популистской газеты, наверное. А может, ты и права в своих предположениях о том, что они вас просто используют как «юных следопытов», а потом переделывают собранные вами материалы и задействуют их в своих целях… У тебя есть ко мне какие-нибудь дела?»
Я сказала, что нет – что я просто очень по Ней соскучилась.
 
Тогда я даже не поняла, почему вслед за этой довольно откровенной фразой мы стали беседовать о взаимосвязи наличия (или отсутствия) семьи и возможности достичь совершенства в профессиональном плане. Я сказала, что «чтобы быть хорошим учителем, писателем или кем бы то ни было, если чувствуешь в себе какой-то талант, не нужно выходить замуж, иначе трудно будет изыскивать ресурсы на то, что должно поглощать».
Да, я просто устала притворяться и захотела быть с Ней искренней. Я взрослела.
 
Она, почему-то удивившись, ответила мне, что если всю жизнь будешь отдавать себя только работе, то ещё не факт, что достигнешь каких-то значительных результатов и «войдёшь в историю», а вот когда придёт старость, обернёшься назад и невольно подумаешь: «Ради чего я жил? И ради кого?» И если я не поверю Ей на слово, то в любой школе этому найдётся достаточно наглядных примеров – видимо, я считаю таких людей своим идеалом, как Она поняла из моих несколько неожиданных для Неё слов.
Я подошла к окну и, глядя куда-то вдаль, не без труда произнесла, что Она глубоко ошибается и что у меня другой идеал. Сказать большего я снова не решилась и на этот раз.
 
Сегодня Она почему-то была расположена к грустным мыслям и словам; Ей словно хотелось, чтобы я прониклась к Ней жалостью, хотя я и не сумела бы этого проявить.
Спросив меня ещё раз о нашем классе в сельской школе и снова услышав в ответ подтверждение Её доводов о его плохом поведении, равнодушии к учёбе, дерзости в отношении некоторых учителей, Она так внезапно сказала: «Конечно, ведь у вашей классной руководительницы всегда всё было хорошо, это у И. В. всегда всё было плохо!»
 
Я побледнела: «Почему Вы так говорите?» Честное слово, если бы сейчас подлая Наташка при мне снова начала распространять слухи о том, что Она не способна сама составить план и пользуется тетрадями своей матери, я бы не побоялась её ударить.
«А как же! – ответила И. В. – Когда к ней не подойдёшь – её класс хороший, на её уроках он сидит отлично и всё понимает. Что, скажешь нет?» - Она резко обернулась ко мне. «Ну, предположим, я скажу нет», - примирительно произнесла я. Она почему-то сначала вспылила, приготовилась к обороне, но на эту фразу ничего не ответила.
 
Мы с Ней вместе вышли из школы, и Она думала, что я отправлюсь своей дорогой, но я сказала: «Пойдёмте, я провожу Вас и возле Вашего дома сяду на троллейбус». Она ответила: «Пошли», - и мы снова отправились бродить по жёлтым осенним улицам.
Чем дольше мы общались, тем больше Она передо мной раскрывалась, и этой хмурой осенью я всё чаще видела Её какой-то печальной, задумчивой.
 
В Её словах было мало логики, много эмоций. Моя мама презирала эмоциональных женщин, считая, что ими легко манипулировать; превозносила ум, интеллект. Я не считала себя глупой, но стиль общения И. В. всегда был мне гораздо более близок.
В ту встреч Она была больше расположена к пространным размышлениям «о жизни». Она начинала говорить то, что приходило Ей в голову; Её отдельным фразам зачастую не предшествовало никаких прослеживаемых снаружи логических цепочек, и порой они, на внешний взгляд, были совершенно не связаны одна с другой.
 
«…Так, значит, кроме знаний, нужно иметь ещё кое-что, и за это ты получишь и учителей, и диплом, да и вообще всю нашу жизнь…» «Почему Вы так разочарованно говорите?» - удивилась я. Она не ответила. Некоторое время мы шли молча, а затем Она снова начала говорить обо всех тех «несправедливостях, которые нас окружают». «И больше всего меня беспокоит то, что это время – для моих детей…» Да уж, видела бы Она своего дерзкого избалованного сынка вне дома, в отношениях со своими сверстниками!
Может быть, подумала я, Ей просто не с кем поговорить? Она шла и выговаривала всё то, что накопилось в Душе, так что мне иногда казалось, что Она совсем не замечает меня. Она говорила сама с собой, а я всего лишь шла рядом. И порой мне было очень Её жаль.
 
Потом Она отвлеклась от своих угнетающих рассуждений и, словно обнаружив меня рядом, спросила: «А ведь твоя мама тоже работает не по специальности?» Я ответила «нет», а про себя отметила: «Почему «тоже»? Кем она хотела стать и не стала?»
Она начала расспрашивать меня о маме (нашла интересную тему, ничего не скажешь: И. В. всегда относилась к моей матери лучше, чем заслуживала та, за её спиной постоянно над ней насмехавшаяся – отчасти потому, что мой отец когда-то работал у Её отца, отчасти – так как знала, что в Неё влюблена я), о её образовании и так далее, а затем вдруг сказала: «Вот и мне иногда хочется всё бросить и уйти…» - «Вам? Уйти?! Из школы?» - Она всё больше и больше меня удивляла, ведь я действительно считала Её хорошим учителям, хотя многие, более «земные» люди, «надмирную» Её, конечно, не понимали.
 
«Бывает иногда такое… Ведь если человек безразличен ко всему, тогда работать, конечно, можно. А впечатлительному… Невольно думаешь и о них тоже… Об учениках», - это Она пояснила для меня, как будто я была так глупа. «Почему Вы так пессимистично настроены?!» - я не смогла сдержать себя и воскликнула это очень эмоционально.
Она смутилась и спросила с лёгкой усмешкой снисхождения к моим наивности и неопытности: «А ты оптимистка?» «Пожалуй», - ответила я. Забавным же, наверное, было это странное общение разочарованной в жизни, не понятой многими, затерянной в сером провинциальном городке умной, развитой, утончённой тридцатичетырёхлетней женщины, обременённой семьёй и не приносящей удовлетворения работой, и влюблённой в неё четырнадцатилетней бывшей ученицы. «Ты просто хочешь видеть всё хорошим. А когда столкнешься с жизненными трудностями – ты ещё вспомнишь мои слова».
 
На этом месте Она почему-то взяла меня за руку (теперь понимаю, как странно это должно было выглядеть, но тогда я не задумалась об этом – это казалось мне очень естественным, потому что я сама хотела того же самого и не решилась бы на большее даже в фантазиях, которые стали более откровенными лишь намного позднее). Мы пошли дальше рядом, и Она, невысокая и тонкая, казалась мне совсем маленькой и поблекшей, как жёлтый лист на мокром асфальте.
«…А у меня в жизни эти трудности были», - добавила Она, и сколько горечи было в Её словах! Что было в Её жизни такого, о чём Она теперь жалеет и вспоминает с дрожью в голосе и с болью в сердце? Что у Неё было?! Я хотела, но не имела права знать.
 
Сама же я и вправду стремилась верить в хорошее (хотя моя мама и внушала всегда, что нам, не обеспеченным жизнью всем самым лучшим «по факту рождения», готовиться нужно к худшему, чтобы не испытывать разочарований) и старалась быть оптимисткой.
Да и как же мне было ею не стать, если жизнь вернула мне то, что необходимо, как воздух, каждому человеку? «Она вернула мне мою любовь, она вернула мне Тебя! Я знала. Я всегда знала, что это будет так. Что я Тебя найду – это я придумала для себя в тот самый день, когда мы виделись с Тобой в последний раз…
 
Я даже не могу сказать, что вернуло меня к жизни после того шока, который перенесла я тогда. Надежды у меня не было, любить я не могла: после перенесённого новая любовь казалась просто кощунственной. Я ничего не помню из тех дней, ничего. Я жила как во сне. Длинном, страшном, кошмарном сне, липком и жутком. Я жила «по инерции»: ходила в школу, из школы домой. Дни шли, а я считала каждую замедленную секунду.
Я перестала плакать, когда слёз уже не осталось. И за все эти дни я, кажется, ни разу не улыбнулась. Я всё время была одна и не думала ни о чём; я жила своей бедой – огромной, всеобъемлющей черной бездной. Сердце моё было залито кровью, а ещё везде был дождь.
 
…Я сходила с ума. Далеко-далеко был почти незнакомый мне областной город. И в этом городе жила Она. А мы больше не были Ей нужны, я больше не была Ей нужна, и всё вокруг было чёрным-чёрным от этого раннего горя и влажным от слёз…
Боже! Теперь Ты со мной, и я никому Тебя не отдам. Ты слышишь меня? Никому!
 
Я – оптимистка! Жизнь порой бывает жестока – это да. И все мы, как говорится в одной книжке, - Сизифы: мы катим в гору это счастье, а оно всё норовит назад. Может, мы его никогда и не прикатим, потому что никакого счастья как постоянного состояния не бывает. Но ведь нам надо как-то жить, а жить никем и ничем нельзя. И я живу Ею. Только Ею! «Их», потом, может, и было несколько, но Она – сильнее всех. Она почти убила меня своим отъездом, а теперь мы в реальности гуляем по улицам этого городка, ещё год назад казавшегося мне недостижимым и Она словно ищет от меня сочувствия, слов поддержки.
Подумать только! Я, чудом выстоявшая после того жизненного удара, теперь призвана помочь Ей. Она – самая сильная из «них», но я никогда не видела и никого слабее. Всё в Ней противоречит друг другу; в Ней нет гармонии – но как Она со мной откровенна!»
 
«…А что касается семьи, - осторожно продолжила Она, хотя я Её деликатных намёков тогда совершенно искренне не понимала, - так тебе, наверное, мама то же самое говорит?»
«И не только мама», - усмехнулась я.
 
Не раз – и тогда и потом – в моменты, подобные этому, мне хотелось бросить Ей вызов, но я так никогда этого и не сделала. Не то чтобы не решилась, а не увидела смысла.
Когда около двадцати лет спустя Она попросила меня дать Ей почитать что-нибудь из своей прозы, я так и не сумела сбросить ссылки на те рассказы, где речь шла о Ней.
 
…Но вот мы подошли к Её дому.
Когда я в первый раз проводила Её из школы, на этом месте Она произнесла: «Вот тут я и живу…» «Да, я знаю», - «на автомате» сказала я. «Ты что, за мной следишь, что ли? – удивилась Она. – Или тебе мама адрес сказала?» «Не совсем», - ответила я, не поняв, чью маму Она имела в виду, свою или мою. Она тоже меня не поняла, но решила не выяснять, ибо я была очевидно не расположена посвящать Её в подробности.
 
Мы уже довольно долго стоим на той самой остановке, на которой я в конце августа проводила свои вечера, и не можем распрощаться.
Разве для счастья обязательно важна физическая близость? Есть в жизни наслаждения более «изощрённые» – удовольствия эмоционального плана: все эти жадные глотки короткой реальности, постепенно, шаг за шагом, и осторожно воплощающей сокровенные грёзы, так любовно и детально, с таким погружением описанные ранее в моих рассказах.
 
И каждый раз Она говорит: «Приходи ещё, не забывай», - а я отвечаю: «Конечно, я приду». «Приходи… Поговорим о жизни…» - и дальше Она опять молчит».
Вот зачем Она меня звала?.. Это сейчас – стремительный научно-технический прогресс, люди «новой формации» и другого «менталитета»; смс, «Вайбер», «ВотсАпп» и прочие «мессенджеры»; слово «подарок» ассоциируется с виртуальной картинкой, отправленной в соцсети… Тогда же – по-настоящему, в реальности, физически требовалось прийти, чтобы увидеться, и говорить нужно было не в письменном виде. Это было сложно, не каждый мог решиться, единицы были в жизни таких – близких без иллюзий – людей… поэтому, может быть?
 
«Подъезжает мой очередной троллейбус, а мы всё стоим и смотрим друг на друга. «Единица» моя…» - иногда осторожно говорю я Ей, показывая на уходящий троллейбус, но и эта «единица» проходит. Сцена ещё та.
Она словно не даёт мне уйти, как будто не хочет меня отпускать. И я Её – не хочу.
 
«…А может, ты единственная, кто выслушивает мой бред…» Я не в силах смотреть Ей в глаза: «Ну, почему бред?!» - я чувствую, что готова разреветься прямо посреди улицы. «Почему?..» - Она задумывается. «Вы так говорите…» - я хочу сказать…
Я сама не знаю, что хочу сказать. Наверное, то, что каждое Её слово ранит мне сердце – одно острее другого. То, что она говорит неправду, – вот только правда у каждого своя. И даже если это правда – это очень грустная правда, и лучше мне её не внушать. То, что не надо говорить, что мне очень больно, что я хочу большего, и, кажется, сердце разорвётся на части. «…Как говорю? Что особенного я тебе сказала?» - Она словно играет со мной. Да я до сих пор помню ту интонацию, с которой Она это произнесла!
 
Мимо идут люди, а мы с Ней вдвоём стоим посреди улицы. Так холодно, но я этого не замечаю, и вот Её глаза – совсем рядом. Эти глаза свели меня с ума; их я, как безумная, столько времени искала в любой толпе, о них мечтала ночами, в них стремилась увидеть надежду и понимание. И я их нашла…
Всё хорошо, но о Твои слова разбиваются мои мечты. Как же мне Тебя не хватало!
 
Она ждёт. «Ну?» - как прелестно искривляются в усмешке Её тонкие бледные губы! Совсем как губы СВ, как я понимаю теперь, много лет спустя. «Да нет, ничего», - я всё смотрю в Её глаза и вновь не могу ими «напиться», почти как тогда, в седьмом классе, после двухнедельной разлуки, на уроке русского языка в самом конце мая 1998-го.
Я гляжу на Неё жадно и неотрывно (о, как же я боюсь опять Её потерять!) – так, что Она, наконец, неуверенно переспрашивает: «Тебе точно ничего больше от меня не нужно?»
 
Я молчу, потом едва заметно отрицательно киваю головой. Мне ничего больше не нужно, только бы Ты всю жизнь была со мной… Мне никогда не понадобилась бы другая!
«Ну, если тебе больше ничего не нужно – я пойду?» Я говорю: «До свидания», - но не спешу уйти. Мы снова долго стоим друг напротив друга посреди улицы. Мне страшно уйти сейчас. И Она тоже почему-то не уходит. Тогда я в последний раз зачарованно смотрю в Её магнетические тёмные глаза, а потом резко отворачиваюсь и ухожу, не останавливаясь и не оглядываясь. Если я обернусь, не в моих силах будет уйти.
А когда я еду домой, то думаю: «Как же мало я с Ней была!», хотя мы стояли на улице без малого два часа. Просто мне Её не хватает. Мне так Её не хватает…»
 
…Это было глобальное чувство. Я и идеализировала Её, и в то же время уже «по-взрослому» принимала такой, как есть; мне всё в Ней нравилось, всё устраивало, и ничего не хотелось изменить. Весь Её облик, Её выражение лица, взгляд, голос, жесты – всё в Ней соответствовало моим представлениям о красоте и о вкусе целиком и полностью.
Все, кто промелькнули до Неё (если какие-то симпатии смутно и ощущались), были стёрты из памяти, вытеснены Её образом. Все же, кто случились после Неё, навсегда останутся тенями, поскольку они были лишь Ей заменой, временно заполнявшей пустоту. Да, все – может быть, включая и СВ, которая в конце августа 2014-го приснилась мне как раз «в декорациях» этой моей первой любви, из-за чего после долгого перерыва в чувствах меня неожиданно и «пробило» на влюблённость к ней.
 
Я и выбирала затем этих женщин только потому, что улавливала в них какие-то Её черты. Но потом всё равно понимала, как на самом деле далеки от Неё эти люди.
Ею я всегда восхищалась; в Ней было «всё – моё, для меня». Другого такого человека и чувства никогда уже не будет. Я стала опытней, рассудочней и после пары жестоких зависимостей больше не позволяю чувствам захватить меня целиком. Только раз в своей жизни я испытала такую любовь и несколько лет потом жила этим воспоминанием. Много дел, целей, планов. Стараюсь, как могу, наверстать упущенное, живу второпях. Может быть, где-нибудь «на закате», когда уже не нужно будет постоянно думать о чём-то важном, я смогу ослабить тормоза рассудка, отдаться порыву страсти. Но не сейчас.
 
33. Осенние каникулы
 
«Второе ноября.
 
…Скоро мы уезжаем «домой». Всё. Закончилась первая четверть, и в плане учёбы она завершилась благополучно: я получила «пятёрки» по всем предметам.
Сегодня мы покидаем город, и как мне грустно при одной только мысли об этом. Я уже словно породнилась Душой со своей новой жизнью, а прежняя осталась далеко позади.
 
Этот переезд дал мне то, чего я так жаждала, чего искала, но – увы – не нашла в селе. Прежде всего, возможность хоть иногда быть с И. В., ради которой я и приехала сюда.
Но недавно я поняла, что уже не хочу оставлять и свою школу, в которой мне теперь известен каждый уголок, и, наверное, я… люблю её. Не учеников своего класса, не учителей, а просто саму школу, где меня приняли и где отнеслись ко мне хорошо».
 
«Пятое ноября.
 
…Я в селе. Когда ехала, наивно представляла, что мне обрадуются, что задушевным разговорам не будет конца, что я расскажу о новой школе, а мама – о сельской.
Это разные пласты, но интересовали они меня одинаково, и мне очень хотелось побывать в своей прежней школе.
 
Позавчера попросила маму разбудить меня на следующий день, когда она пойдёт в школу на работу; она ответила, что разбудит. Однако вчера проснулась я сама часов в девять, когда мама уже ушла.
Когда она вернулась, я спросила, почему она так сделала. Но она была «не в настроении» и только накричала на меня: «Что тебе делать в школе? Перед учителями порисоваться? В учительской посидеть, как подхалимка? Маме своей И. В. любимой рассказать, как сильно по ней соскучилась? И чем ты отличаешься от сына *? Тоже вечно придёт и сидит, лясы точит, а все смотрят на него, как на дурака! Позорище».
 
Однако сегодня днём мы с бабушкой и братом пошли в центр покупать продукты к его Дню рождения и встретили мою подружку Оксану. Она пригласила меня в гости, и по дороге к ней я решила зайти в школу, чтобы предупредить маму, хотя и это был предлог.
Там как раз закончился педсовет, и со второго этажа начали спускаться учителя.
 
К нам обрадованно подошла моя бывшая классная и начала расспрашивать о жизни в городе, а потом подошла и мама И. В. – Г. Т.; спросила об отметках и сказала, что я должна «держать марку». Однако далее к разговору начали присоединяться другие наши учителя, так что Г. Т. скромно ускользнула, и я отвечала на чьи-то вопросы, а видела перед собой только печальные, усталые, выцветшего карего цвета глаза Г. Т.
Её глаза были такими же, как у И. В., но только в них было больше грусти, боли. И улыбка её мне тоже показалась печальной, полной какой-то скрытой горечи. Мне очень хотелось с ней поговорить, но мешали учителя, да и Оксанка стояла рядом.
 
Г. Т., как и И. В., всегда казалась мне какой-то особенной, «не такой» - в силу того ли, что она преподавала и искренне любила литературу, которая была моим «воздухом»; потому ли, что – как ни странно звучит – она была матерью моей возлюбленной…
Вот и теперь у меня было странное ощущение, как будто мы сегодня встретились не после долгой разлуки длиной в лето и целую первую четверть, а виделись и вчера, и позавчера, и всегда; всегда она была где-то рядом со мной. Ведь И. В. в каком-то смысле была её частью – её продолжением, и, общаясь с И. В., я общалась и с Г. Т. тоже, потому что знала, что И. В. отчасти передаст ей наш разговор.
 
Грустно было покидать школу.
Мы пошли к Оксанке, но у неё оказалось очень скучно, тем более что мысли мои были снова полны И. В. Я твёрдо решила, что побываю в школе ещё раз, перед своим отъездом, и тогда постараюсь более подробно побеседовать обо всём с Г. Т.».
 
«Одиннадцатое ноября.
 
Сегодня «удивительный день», как определила его Г. Т., - для меня потому, что я побывала в прежней школе и даже присутствовала на двух уроках – русском и литературе.
Пришла я к началу урока русского языка в своём бывшем классе, поднялась наверх и села на банкетку возле девятого кабинета. У Г. Т. тихие, глубокие уроки; она ведёт интеллигентные беседы со своими учениками в спокойном, доброжелательном тоне.
 
Встретила Вику и Оксану, всю перемену проболтала с ними. Прозвенел звонок на урок – вошла Г. Т., такая красивая. Конечно, она разрешила мне находиться на своих уроках!
Какие у неё интересные занятия! Теперь, когда я снова «ощутила» её прекрасно преподаваемые русский и литературу, мне стало ещё тяжелее вспоминать о торопливых, непродуманных, «безлюбовных» уроках своей новой классной, которые обычно начинаются с «чтения морали», а продолжаются сухой, скучной, монотонной лекцией.
 
А Г. Т. такая добрая и совсем не строгая, как мне казалось раньше. У неё такие умные проницательные глаза, а читает она – просто захватывающе! И объясняет очень хорошо.
Странно, почему мои одноклассники считают её «какой-то ненормальной»?
 
Впрочем, я раньше тоже настороженно к ней относилась, а именно тогда, когда она вошла в наш класс год назад (подумать только, сколько всего изменилось за какой-то год!), чтобы заменить свою дочь, только что перебравшуюся в областной город.
Я не то чтобы недолюбливала – я просто возненавидела Г. Т. тогда, хотя она и не была ни в чём виновата. Но всё моё существо сопротивлялось этой замене отчаянно, и только месяца через два у нас начали складываться вполне нормальные «рабочие отношения». А «дружить» на почве неподдельной любви к литературе, особенно к русской классике, мы с ней начали гораздо позже, когда я уже смирилась с отъездом И. В.; отчасти я даже перенесла свою теплоту на Её мать и вот теперь жалею о том, что не приняла её сначала.
 
После урока Г. Т. высказала желание пообщаться со мной, и мы с трудом дождались, когда уйдут мои одноклассники, которым тоже хотелось обо всём меня расспросить: когда кто-то уезжал в город, это было в сельских масштабах большим событием. Однако вслед за ними сразу пришли другие ученики и начали задавать ей вопросы, так что Г. Т. воскликнула с досадой: «Не дадут поговорить с человеком!» - и позвала меня в коридор.
Здесь было не так шумно, и она спросила: «Ну, как впечатления от новой школы, уроков, учителей и учеников – хотя бы в общих чертах?» Поинтересовалась, что мы изучаем по литературе; страшно удивилась, узнав, что мы только приступили к Ломоносову, и сказала, что мы сильно отстаём, хотя И. В., когда я видела Её в последний раз, сказала, что они в первой четверти, наверное, не приступят даже к изучению Байрона.
 
Так что Г. Т. посоветовала мне заниматься «самообразованием» и даже сказала, что, хотя у неё нет ответов к билетам для экзамена по литературе для девятого класса (потому что из числа девятиклассников желающих сдавать этот предмет «пока не находится»), для меня она может «посидеть и попереписывать, хотя для этого и нужно свободное время».
Она удивилась также, узнав, что я собираюсь в этом году сдавать и русский (причём как письменно, так  устно), и литературу: других таких «любителей словесности» среди её учеников не было, а для искренне заинтересованных в своём предмете учителей это всегда радость и гордость… После этой встречи я действительно очень сожалею, что мне больше не доведётся учиться литературе ни у Г. Т., ни у И. В.».
 
34. Вторая четверть
 
«Одиннадцатое декабря.
 
Сегодня мой одноклассник Денис, с которым мы сидим за одной партой, неожиданно предложил мне дружбу. Он мне совершенно не нравится, хотя в этой четверти мы много времени проводили вместе: ходили в библиотеку, посещали факультатив, делали уроки.
Недавно, правда, мне девчонки из класса сказали: «А знаешь, что Денис тебя любит?» Но поскольку мне неинтересно было с ними об этом говорить, я ответила, что у меня уже есть друг – красивый десятиклассник Серёжа, который учится в спортивной школе».
 
Когда Денис, которого я считала не более чем приятелем, вдруг всерьёз заговорил о «дружбе» и «отношениях», я решила ему довериться и честно призналась, что моё сердце уже занято – что мне нравится одна взрослая женщина; он спросил, не лесбиянка ли я.
«…Меня просто преследовало это слово, а я от него отказывалась с ужасом, хотя потом ехала домой в междугородном автобусе и уже не в первый раз задавалась вопросом: а может, это всё-таки правда? Ну, были причины, и так сложилось; от этого ведь уже никуда не деться – так не признаться ли хотя бы самой себе? Но нет, боялась; так была воспитана: нельзя, стыдно, не может быть, «перерасту», «это возрастное, это пройдёт». Но своими чувствами наслаждалась и упивалась, годами я жила этим внутри себя».
(«Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
 
«Двадцать восьмое декабря.
 
Вчера уроков уже не было, а мы с классом проходили медосмотр.
После него я поехала в 39-ю школу, так как с изумлением обнаружила, что из-за круговерти школьных дел за эти два месяца я ещё ни разу не видела И. В.! Просто сама не знаю, как это могло получиться! Мне хотелось перед отъездом в село на каникулы хотя бы поздравить её с наступающим Новым годом. Денис, как всегда, увязался за мной.
 
Часам к одиннадцати мы были уже там.
Некоторое время постояли в коридоре, затем я решилась (я всё ещё волновалась перед встречей с Ней) и вошла в Её кабинет. И. В. заполняла журнал, но оставила своё занятие, увидев внезапно объявившуюся меня. Мы начали разговаривать об олимпиадах, разных школьных происшествиях, общих знакомых и так далее – в общем, ничего интересного.
 
Она поняла, что я не одна, и спросила: «Ты, кажется, торопишься – тебя там, подруга, что ли, ждёт?» А я, не подумав, как это прозвучит, ответила: «Нет, друг». «О, так ты уже успела и друга здесь найти? - удивилась Она. – Конечно, с твоей головой можно дружить. Дружат-то ведь сейчас, в основном, из-за этого…»
Я не поняла, что Она имеет в виду: что дружат из-за «этого», а я способна не потерять голову или что Денис дружит со мной из-за того, что я хорошо учусь и мой ум можно использовать в своих целях. Разбираться не хотелось.
 
Спохватившись, я попыталась объяснить, что Денис – это не мой парень, а просто друг, которого мне всегда не хватало. Что я в последнее время искала мальчика, с которым могла бы дружить так, как раньше дружила, к примеру, с Милой. Не «завести роман», а постоянно быть рядом и делиться друг с другом всем – и вещами, и мыслями, - уметь друг друга понять и поддержать. И чтобы нам было хорошо, легко, интересно вместе.
Мне уже давно нужен был такой друг. Именно друг, не подруга: однажды я поняла, что девчонки думают и чувствуют иначе, чем мальчишки, и что с пацанами дружба бывает намного крепче, потому что они не зациклены на себе и поэтому лучше понимают чужую боль, чаще готовы помочь. Наверное, это потому, что дружба с девчонками не принесла мне удовлетворения… Вот это всё я довольно сумбурно и постаралась донести до И. В.
 
Внимательно выслушав то и дело сбивавшуюся меня, она спокойно, хотя не сразу, сказала: «Вот что. Маш, я, кажется, тебя поняла. Так, к сожалению, бывает, и, по большому счёту, это не очень страшно. Важнее другое: если не хочешь встречаться с парнем, выходить замуж – хотя бы заведи детей, чтобы не остаться одной в старости».
Потом, как ни в чём не бывало, Она сказала, что на каникулы собирается в гости к маме в селе, и мы могли бы встретиться там – к примеру, на традиционном празднике на площади тридцать первого декабря. Я ответила: «Хорошо», - всё ещё отходя от шока из-за Её странных слов, потом попрощалась и ушла. Больше к Ней я не ездила.
 
35. Охлаждение
 
…Итак, когда мы стали настолько близки в своём общении, что я позволила себе немного «проявиться» перед Ней и Она довольно ясным намёком обнаружила своё «понимание», я решила прекратить своё с Ней общение. Не могу сказать, почему. Может быть, потому, что меня и без того уже ненавидела моя мать, а многое из наших встреч с И. В. по-прежнему доходило до неё, после чего дома были неприятные разговоры. Или из-за того, что решила, что Она тоже меня осуждает, считает «моральным уродцем».
Не знаю, но только ездить к Ней я прекратила, и постепенно – не сразу – я охладела к Ней. С течением времени я и без того стала ездить к Ней всё реже – раз в неделю, раз в месяц, потом раз в четверть. А теперь двигаться дальше и вовсе стало некуда.
 
Тогда для разнообразия и во привычное «спасение» я отпустила внутренние тормоза, соображения «верности» и позволила себе «влюбиться» на новом месте – развить в ровно тлеющее «чувство» (скорее, тихую мирную привязанность) свою лёгкую симпатию в нашу добрую и милую сероглазую учительницу математики, женщину спокойную и благополучную, без внутренних метаний, да и внешне совсем другого «типажа».
Как меня только и угораздило? Наверное, я слишком устала от острой боли, сильных бурь и ярких страстей, и теперь захотелось гармонии, размеренности, предсказуемости.
 
«…Здесь в девятом классе меня впервые открыто назвали лесбиянкой, была драка.
Однажды я пришла в школу, а там, внизу, на скамейке сидели две «крутые» девчонки из нашего класса, которые от нечего делать доставали проходящих своими замечаниями. Одной из них не понравилось, как я на неё посмотрела; она спросила: «Чего вылупилась?» «А ты что, растаешь?» – ответила я. Включилась вторая: «А может, ты ей понравилась – говорят, она лесбуха и втюрилась в математичку». «Заткнись, грёбаная дура». – «Ты чё, совсем? Ты вообще это, анализируешь, с кем говоришь? Проси прощения за дурру». – «Сначала ты извинись». В общем, подрались с этой второй…»
 
Кстати, когда сложилась эта ситуация, я невольно вспомнила тот наш романтический печальный осенний разговор с И. В., когда Она сказала, что я просто хочу видеть всё хорошим, а когда столкнусь с жизненными трудностями, то ещё вспомню Её слова.
Нет, решила я тогда уже окончательно, Она в таких вопросах мне «не советчик». Она думает и говорит, как помешанная, только о своей семье – зачем Ей мои проблемы?
 
Разрешилось, впрочем, всё довольно вскоре и относительно благополучно:
«…Затем были «разборки» у социального педагога, директора, инспектора по делам совершеннолетних. Обеих поставили на учёт в детскую комнату милиции, и, кстати, та девчонка передо мной извинилась, а с третьей четверти она и вовсе ушла из нашей школы, уехала к родственникам в другой город».
 
На период «карантина» в феврале 2000-го бабушка в последний раз отправила меня к родителям в село; встретили они меня плохо, как никогда прежде.
 «…Кое-как переждав эти нестерпимые дни, больше «домой» я не приеду.
 
Буду дальше жить в городе, где к этому времени уже порядком освоюсь, дружить со сверстниками, влюбляться в женщин, взрослеть, действительно много и с желанием заниматься (особенно по гуманитарным дисциплинам) и продолжать учиться на «отлично» – впоследствии меня переведут из общеобразовательного класса в гимназический.
В школе, в отличие от дома, ко мне на самом деле почему-то относились хорошо».
 
«…Мои странные влюблённости (в среднем по одной «значительной» за год) протекали бурно и открыто на виду у всех, и занятно, что на это в нашей школе смотрели вполне спокойно, как на одну из особенностей неординарного и не по годам развитого ребёнка (хотя я не была и никогда не считала себя никаким ни «вундеркиндом», ни «индиго»).
Конечно, они всё это вуалировали, облачали в пристойные формы. Мне не хватает материнского тепла или нет, лучше учительского попечения – хорошо бы перевести меня в гимназию, вот только школе нужна первая золотая медаль, полезно для аккредитации.
 
И за все три года моей учёбы здесь по поводу моих «склонностей» не было никаких особых разговоров, ничего такого. Ну, директор иногда намекала на мои (известные ей) чувства как на некую тайну – хотя какие тайны, всё было вполне открыто и однозначно.
Мама же всё это время со мной практически не общалась, а в разговорах с бабушкой и общими знакомыми, когда речь заходила об этом, предпочитала делать вид, что её это не касается. Она как полноценная женщина, видящая свой смысл в семье, воспитывала нормальную дочь; откуда взялось это чудовище – она не знает. Тем более что собственно об «ориентации» взрослые предпочитали не говорить: я перерасту, всё ещё выправится».
 
…Если в девятом меня привлекала спокойная «математичка» и я активно занималась алгеброй и геометрией, то в десятом классе я неожиданно увлеклась «информатикой», потому что в моей жизни появился новый «магнит»… и я уже почти не вспоминала Её.
Хотя нет – иногда Она ещё мелькала в моих уже гораздо более откровенных грёзах под песни Юры Шатунова на старом плейере, которые я слушала столько раз и выучила так хорошо, что и двадцать с лишним лет спустя легко узнаю с первых аккордов.
 
Одиннадцатый класс – бурная пора, когда отрочество сменилось юностью.
«…Мой первый поцелуй состоится в шестнадцать лет, зимой в середине одиннадцатого класса. Одна знакомая девчонка моего возраста придёт в бабушкину квартиру позаниматься со мной химией, мы будем сидеть рядом на полу возле кровати и, смутно почувствовав с её стороны какое-то особое расположение, неожиданно для себя я её поцелую. Просто чтобы «попробовать».
Это не даст мне ничего особенного, потому что произойдёт без любви. Но не могла же я, в самом деле, как-нибудь проделать подобное с учительницей. В тех обстоятельствах я была вынуждена довольствоваться тем, что могла получить. С этой девочкой мы будем «встречаться» пару месяцев, но ни к чему «серьёзному» и «полноценному» это, конечно, не приведёт. Мои первые отношения «по любви» (хотя она и обернётся банальной зависимостью, поначалу будет казаться именно так) состоятся гораздо позднее, уже в восемнадцать лет».
(«Моя самая большая и самая больная любовь», 2019)
 
А вот как написано об этих первых «пробных» отношениях в другом моём рассказе:
«* – моя первая девушка, с которой всё было «серьёзно», по-взрослому, хотя ни о какой любви (думаю, что с обеих сторон) речь не шла. Но был февраль, и мы «сбегали» из школы, бродили вдвоём по обледеневшему городу, сидели на остановках, разговаривали на «философские» темы, и я грела её руки в своих, потому что меня волновала сама ситуация. Мне настолько нравились декорации, что я готова была воплотить «сценарий» с любым подвернувшимся «персонажем». Думаю, многим из «нас» это знакомо.
«Активности», пожалуй, было больше с моей стороны. Под предлогом помощи по учёбе я приглашала её к себе; мы склонялись над учебниками и были так близко, и я иногда осторожно, застенчиво гладила её по голове. Порой мы в шутку дрались, потом смеялись, затем целовались – и так до самого вечера. О «чувствах» мы никогда не говорили.
 
Ездила на курсы в два института, готовилась к выпускным и вступительным экзаменам, приходилось много заниматься.
С * встречались странно, нелепо, порывисто; ссорились, расставались; обе были «неровными», сложными, неуступчивыми. Кажется, физического в наших отношениях было больше, чем остального – эмоционального, духовного. Но это была мощной силой проявившаяся вдруг потребность организма, и увы – И. В., которую я когда-то так сильно любила и о которой ещё продолжала фантазировать, уже не могла бы мне этого дать».
 
Лишь один раз за весь одиннадцатый класс я зашла к Ней в гости. Вышло это так, что случайно я встретилась в городе со своей бывшей одноклассницей из села. Мы разговорились, и она сказала, что Г. Т. тоже недавно переехала в город и что ей хотелось бы навестить нашу прежнюю учительницу литературы, но одна она не решается.
Тогда я, недолго думая, отправилась с ней к И. В., чтобы узнать адрес Г. Т., а оттуда мы сразу пошли к Г. Т. И. В. со своей дочерью тоже вскоре туда пришли. Мы посидели вместе: я, вот эта моя бывшая одноклассница, Она, Её мама и Её дочка. Побеседовали  «о разном», попили чаю и разошлись. Наверное, я уже совсем не была в Неё влюблена.
 
В следующий раз мы встретились только в июне 2002-го года, после одиннадцатого класса, утром накануне выпускного, на вручении медалей и наград Мэром города, куда Она пришла с учениками-медалистами из своей школы. Мы перебросились лишь парой фраз, ведь это был такой волнительный день, и мы обе спешили.
Конечно, Она была рада за меня… Ах да, вот тут-то мы и сделали нашу единственную общую фотографию на крыльце городской Администрации. Она ещё удивилась тому, как я выгляжу: короткая стрижка, чёрные стрелы подводки, синяя помада, множество серебра.
 
Потом, как уже рассказывала, я поступила в экономический институт, давно «забыв» о заветном филфаке, и у меня началась совершенно другая жизнь. Я и в институте влюблялась в интересных талантливых преподавательниц, по поводу чего – до поры до времени – бурно увлекалась программированием, активно занималась экономикой.
Она же – «странная», несколько старомодная, беззащитная перед этой «новой формацией» (к которой я относила и себя и за которой видела будущее), вместе со своей литературой, классикой, утратившей актуальность, совсем перестала быть мне интересна. Розовый цвет весны и обновления исчез – вместо него остался болезненный жёлтый, символизирующий грустную осень. А мне теперь нравились темп, пульсация, ускорение, вся эта «аритмия и тахикардия» новой, раскрывшейся передо мной студенческой жизни.
 
В 2003-ем году Она перешла работать из школы в техникум. Туда же после девятого класса поступил мой брат. Полузабытая, Она продолжала передавать мне через него приветы, расспрашивала о моих делах, просила заехать. А мне почему-то не хотелось вспоминать о прошлом. Нет, однажды я всё же приехала в этот техникум, но Её не оказалось на работе, а техникум был так далеко, что другой попытки увидеться я не предприняла. Оправдания столь же натянутые, как некогда статья в качестве предлога.
А ещё мне порой казалось, что я совершила по отношению к Ней какое-то «предательство», потому что не только «разлюбила», но и обманула Её ожидания, не став поступать на литфак. Иногда возникало сомнение, правильный ли путь я выбрала, поступив на экономиста по настоянию своей матери: здесь ли моё место? Но я отгоняла такие мысли. Мне казалось, что обратной дороги нет. И незачем было оглядываться назад.
 
Потом уже и брат прошел общий курс русского языка; у их группы начались спецдисциплины, и он больше не встречался с моей учительницей. Некому было напоминать мне о Ней. И я забыла. На этот раз, кажется, совсем.
И долго потом не вспоминала.
 
Уже пять лет спустя с момента окончания школы я мельком видела Её на Вечере встречи в селе, но Она находилась в компании знакомых, наружно весёлая, увлечённая разговором, а я была со своими прежними одноклассниками. Светлые длинные завитые распущенные волосы, броский макияж, ярко-алые блуза и пиджак, короткая чёрная юбка с бардовыми «искрами», ажурные чулки, длинные сапоги на каблуках… Я была совсем не похожа на ту подстриженную под «каре» застенчивую тринадцатилетнюю девочку в обносках с чужого плеча, которая приезжала к Ней в 39-ю школу «поговорить о жизни».
Не знаю, почему, но я не подошла к Ней, а Она, кажется, меня и не заметила. И когда мы проходили мимо Неё в актовый зал и бывшая некогда посвящённой в мои чувства Мила с радостным намёком спросила, вижу ли я, кто стоит в стороне, я недоумённо посмотрела на свою школьную подругу, спокойно кивнула и ничего ей не ответила.
 
А через год после этой встречи, в мае 2008-го, давно бросив экономический институт и всё же готовясь к поступлению на филфак, среди своих старых бумаг я случайно обнаружила подписанную ученицей восьмого «Б» класса села *-го тонкую тетрадь в розовой обложке с неумелым изображением несуразной девочки-подростка.
 
«Здравствуй!
Конечно, мне не хотелось бы, чтобы ты читал эти записи, но раз уж ты открыл их, здравствуй.
 
Дневник мой я буду вести необычно: не записывать переживания свои по поводу каких-то событий на данный момент, а постепенно, страница за страницей, рассказывать обыкновенную историю, которая случилась со мной несколько лет назад и которая сейчас, когда всё давно позади и воспоминание о прежнем чувстве уже не причиняет столь острой боли, как нельзя лучше соответствует моему ностальгическому настроению.
В будущем я собираюсь превратить эти записи в роман или, по крайней мере, в обширную повесть, которую так и назову – «Первая влюблённость», а пока…
 
О чём эта история?
Об одной «странной» тринадцатилетней школьнице, о её первой и – может быть – самой важной любви, о неожиданной разлуке, о неподдельных страданиях, о пережитых испытаниях на пути к иллюзорному счастью…
 
Впрочем, судить вам, а я всего лишь описываю то, что было в действительности.
Итак…»

 
И мне захотелось вспомнить обо всём десять лет спустя от того периода, когда я испытала свою первую влюблённость в мае 1998-го.
Так что уже тогда, в 2008-м, на материале найденных дневниковых записей я бегло набросала не слишком большую повесть, которая, конечно, не вбирала всего многообразия чувств, переживаний и событий, но зато потом стала основой для другой повести, написанной мною теперь – ещё одиннадцать лет спустя.
 
«Замечу, что с того момента, как я «осознала себя», моё ощущение жизни долгое время довольно мало менялось. Оно усложнялось, преображалось, но суть его оставалась одна.
И я прекрасно помню, что переживала в тринадцать лет, выйдя тридцатого октября 1998-го года (последний день первой четверти моего восьмого класса, после которой Она уехала) из кабинета русского языка…
 
Моё «формирование и становление» неразрывно связано с первым серьёзным испытанным в моей жизни чувством и вызвавшим его человеком, который потом на долгое время потерялся для меня в пестроте и многообразии жизни, но в том сером невзрачном селе был самым ярким, необычным, прекрасным.
Без этой женщины, возможно, не сложился бы таким мой характер, я не выдержала бы тогда и подчинилась всем этим, по М. Горькому, «свинцовым мерзостям русской жизни».
 
Благодаря Ей и своему чувству к Ней, в какой-то «переломный момент» я сделала неосознанный выбор в пользу самодостаточности, хотя бы ценой её стало временное одиночество и непонимание в определённом окружении (прежде всего, среди родных).
Без Неё, может быть, и не возникло бы у меня уже в то время такого пристрастия к литературе как «средству самопознания, самопонимания и самовыражения». Именно Она помогла мне не только понять, оценить, проявить и развивать свои творческие наклонности, но и раскрыть колоссальные внутренние силы, способность к глубокому и сильному чувству и готовность к длительному ожиданию и трудным поискам.
 
Не было бы без Неё и другого: людей-«магнитов», за которыми я следовала по жизни, оставив свой главный путь (склонности к «эмоциональной зависимости»); и – позже – симпатий намного старше меня; и этих «гордости, твёрдости, независимости», со временем сделавших меня жёсткой, нетерпимой к человеческим недостаткам, не способной на сочувствие и поддержку. Я привыкла в одиночку преодолевать испытания своей жизни и стала требовательной к людям, не допускающей ни малейшей слабости…
Без Неё всё было бы не так.
 
Это было прекрасное и сложное чувство. Но если бы меня спросили, хотела ли я бы отказаться от него, вернуться в прошлое и что-то изменить там, то я бы, наверное, ответила: нет. Это произошло в моей жизни, и я не хочу, чтобы было как-то иначе.
«…Мне сейчас очень трудно. Но моя жизнь не закончилась. И ты всегда будешь рядом со мной: в школе, дома – везде, где я. Ты будешь в моей Душе. И пусть тебя нет рядом – я ведь могу вообразить, что ты есть. Нас обеих окружает жизнь. Так будь счастлива. Покоряй людские сердца, неси свет и ласку, дари тепло и доброту. Прощай»…»
 
Зачем я это писала, если уже ничего не испытывала? Наверное, в том 2008-м я всего лишь хотела оглядеться в своём «Зазеркалье». Превратиться в зеркало, «вспомнить всё».
Как написал Рэй Дуглас Брэдбери: «Прежде всего, мы должны построить фабрику зеркал. И в ближайший год выдавать зеркала, зеркала, ничего, кроме зеркал, чтобы человечество могло хорошенько рассмотреть в них себя». («451 градус по Фаренгейту»)
 
А кроме того, в той повести я словно продолжала разговор с Ней и пыталась высказать Ей то, чего не решилась произнести наяву… ведь точка пока не была поставлена, и ситуация ещё «висела», что и стало ясно в 2014-м году после сна с участием СВ.
«…Может быть, эта женщина прочитает мою повесть. Надеюсь, что Она поймёт меня правильно. Я и сейчас ещё иногда вспоминаю это чувство и благодарна Ей за те уроки литературы и жизни, которые Она мне преподала. Эти уроки, пришедшиеся на период моего становления и осознания себя как личности, дали мне бесценные знания и опыт.
Она была для меня очень дорогá и важна. И я никогда о Ней не забуду».
 
…Когда в 2012-м году мы с Ней начали общаться в соцсети, то сначала я очень обрадовалась и вела себя в своих посланиях весьма распахнуто, но с Её стороны были такие напряжённость и недоверие, что мало-помалу и я снова захлопнулась в своей раковине, так что – замечу ещё раз – когда в 2017-м Она попросила меня поделиться с Ней чем-нибудь из моих прозаических произведений, то первым порывом я хотела, но всё же не осмелилась (не сочла возможным) дать ей ссылку на ту первую повесть о Ней, потому что сделать это – означало бы практически запоздало признаться Ей в любви.
Я не думала, что теперь (впрочем, как и тогда) это может быть Ей нужным… Да, наверное, и мне тоже. Как сказала Ю. Друнина – «Не встречайтесь с первою любовью…»?

36. Замыкание кругов
 
*** 2012
 
…Когда СВ впервые приснилась мне в январе 2012-го, этот мимолётный сон, доставив мне слабо понимаемое смутное удовольствие, ещё не произвёл переворота и не вызвал никаких значительных осознаний, однако после него я почему-то вспомнила об И. В.
Тогда я попыталась найти её в соцсетях, но это оказалось безуспешным.
 
Весной же мне написала редактор районной газеты (где в мои девять лет были впервые опубликованы мои дебютные строки), с которой мы поддерживали связь на протяжении многих лет, - она просила, как делала это не раз, выслать ей новые стихи для публикации.
Заглянув к ней на страничку, в списке её многочисленных «друзей» я случайно увидела мужа И. В., с которым не была знакома и ни разу не общалась наяву (ведь наблюдения за ним в числе её родственников в огороде её мамы с территории детского сада не в счёт).
 
Тем не менее, что-то подтолкнуло меня ему написать.
Я представилась и объяснила, каким образом вышла на его страницу, после чего спросила, как можно связаться через Интернет с И. В. – есть ли у неё ящик или своя страница в какой-либо соцсети. Сказала, что училась у неё в сельской школе и что мне бы хотелось теперь с ней пообщаться, а также узнать, как здоровье Г. Т., как дела у неё.
 
На следующий день я получила ответ И. В.
После того Вечера встречи 2007, на котором я к ней не подошла, я не видела её уже более пяти лет; не общалась же с нею лично около десяти лет, с июня 2002-го.
 
С этого времени мы и начали переписываться…
Удовлетворив её любопытство относительно моих родных, расспросив о её работе и передав привет её маме, я вполне откровенно рассказала ей о своей теперешней жизни. «…Тот городок «родным» для себя я бы не назвала (родилась я не в нём), он никогда мне не нравился. Как перебралась? В девятнадцать лет почти случайно оказалась в В* и влюбилась в этот город. Поняла, что не хочу больше жить в провинции. Бросила свой первый институт, где училась сначала на программиста, затем на экономиста и бухгалтера, и уехала на зов мечты. Сейчас учусь на филфаке, как и мечтала когда-то».
 
Поначалу мои послания к ней были весьма обширными.
Мне казалось, что нам нужно поговорить о многом, хотя постепенно я увидела, что на самом деле довольно мало её знаю и слабо представляю, как общаться с ней теперь.
 
В ответ на мои расспросы о её детях, досуге, вообще о жизни в * она рассказала, что в этом году её дочь окончила школу и поступила в университет «изучать любимую историю», а сын Сергей пошёл по стопам деда и отца и работает в полиции.
Настроена она была по-прежнему во многом пессимистично: «Жизнь в * разная, но в целом трудная, для некоторых скучная. Это ведь зависит от того, кто и что в ней ищет; всё познается в сравнении. Мне особо скучать не приходится, потому что работаю в двух учебных заведениях: техникуме и школе дистанционного обучения детей-инвалидов. Какие уж здесь хобби и творческие идеи, когда то времени нет, то мысли заняты жизненно важными делами и делишками. Надеюсь, что когда-нибудь это издевательство над учительством закончится, хотя, похоже, к тому времени и учителей-то не останется».
 
Я не знала, чем могу её поддержать. Моя жизнь в * была ничем не лучше. Поэтому я была счастлива, что этот кошмарный город для меня остался далеко позади. Решившись покинуть его навсегда и прекратить общение со своими родными, которые никогда в меня не верили и тем самым сильно ограничивали, я увидела прекрасные места, узнала других людей и окунулась в новую жизнь, более содержательную, яркую и плодотворную.
На Новый год мне нечего было пожелать ей, кроме как «здоровья, сил, оптимизма, удачи и благополучия». «Большое спасибо за поздравление, - ответила она. А мне хочется пожелать молодой и перспективной девушке удачи, всё же остальное у тебя пока есть, судя по тем литературным шедеврам, с которыми мне случайно удалось познакомиться».
 
*** 2014
 
…В 2013-м году мы с И. В. почему-то почти не общались – как-то неловко было и дальше отправлять сообщения на страницу её мужа, предполагая, что он может прочитать эти пространные послания; к тому же, оказалось, что мне трудно найти с ней общие темы.
Так что я лишь написала ей перед самым Новым годом (целый год спустя от момента последней связи, хотя этот год и пролетел незаметно), а вот в 2014-м (году моего выпуска из университета и влюблённости в СВ) она наконец-то завела собственную страницу, и наша переписка снова возобновилась, хотя теперь и фрагментарно, обрывочно.
 
*
 
…«Ну вот, диплом получен, учёба позади!»
«Поздравляю, Маша! Молодчина!»
«Спасибо большое! И за поздравление, и за базовые знания, и за пробужденную на Ваших уроках любовь к литературе и русскому языку!»
«Да уж… Маша. Любовь к литературе и языку у тебя от Бога. Ты настоящий гуманитарий, да ещё и очень талантливый, как оказалось. Теперь переключайся на создание семьи», - она никак не могла не «оседлать» своего любимого «конька».
«Большое спасибо за столь высокую оценку, - ответила я, тактично пропустив её добрый совет. – Как Ваши дела? Не хотите как-нибудь посетить город-герой В*?»
 «У всех учителей в мае-июне дела одинаковы: экзамены, ожидание результатов и долгожданного отпуска. В В* пока дороги нет»…
 
*
 
«…В июле того же 2014-го года я впервые в жизни поехала на море в виде вознаграждения себе за окончание вуза, а в августе начались поиски работы.
Двадцать третьего августа СВ снова пригрезилась мне в коротком, но очень приятном сне, а наутро меня «накрыло с головой»…» («Мечты о маньяках», 2018)
 
Трудно было не заметить, что сон этот повторял «декорации» пришкольного лагеря летом после моего шестого класса (в 1997-м году), когда И. В. была воспитательницей в нашем отряде (я уже смутно тянулась к ней, хотя ещё не была осознанно влюблена в неё).
Далее последовали обращение к психоанализу и признание своей гомосексуальности, о которых говорилось выше и которые кардинально изменили мою прежнюю жизнь.
 
*** 2017
 
… Наша переписка с И. В. почему-то снова стала активной лишь в октябре 2017-го.
Началось с того, что она, по традиции, поздравила меня с Днём рождения.
 
Оказалось, что у неё ко мне накопилось немало вопросов: «Как твои дела на литературном поприще? Где ты и чем сейчас занимаешься? Как поживают родители?»
«Я всё так же живу в прекрасном В*, по-прежнему в литературе. Пишу, как и раньше, очень много, ведь без этого не могу, хотя творчество и сопряжено с душевными переживаниями, чувствами, эмоциями. Из родителей у меня с двадцати лет только мама; она в *, работает в школе, с ней живёт брат со своей семьей. Как Вы?»
«Да ничего… Я по-прежнему работаю в школе дистанционного обучения. Сергей так и служит в полиции, дочка окончила университет и пошла работать в школу. Внуков у нас, к сожалению, пока ещё нет, но мы очень надеемся, что вскоре они появятся».
 
Далее она снова завела разговор на свою излюбленную тему о «женском предназначении», и на этот раз я даже немного его «поддержала», если можно это так назвать, потому что между нами явно ощущалось напряжение.
В своих фантазиях я, однако, была спокойна, иронична и, в параллель с он-лайн перепиской с ней, своей бывшей страстной влюблённостью, то и дело то выпускала струйку дыма, то делала глоток крепкого кофе из чашки с алыми маками.
 
«Семья, дети обязательно нужны, - уверяла она. – Да, к семейным премудростям привыкать трудно, но нужно. В этом предназначение женщины, и ничего не поделаешь».
«Вы знаете, я не очень люблю говорить об этом; у меня вообще довольно сложная история жизни и отношений. Помню, как Вы говорили это, когда мне было тринадцать лет; я Вас обожала, но и тогда внутренне сопротивлялась подобным словам. И теперь думаю, что предназначений у человека больше сугубо биологического; слово «нужно» тут мало уместно, и не каждому дано строить семью и растить детей… Мои родные с отрочества внушали, что в силу ряда особенностей меня «лучше не подпускать к детям», потом были серьёзные проблемы со здоровьем… так что я и сама к тридцати годам мало видела себя в этой роли… Если хотите, я могу пообщаться с Вами на эту и другие темы».
«Завидую, Маша, твоей памяти; я, видимо, уже не всегда могу на неё надеяться. Мы с тобой об этом могли говорить?»
«О женском предназначении? Ну, видимо, могли. Это было, когда я приезжала к Вам в 39-ю школу, только перебравшись в * в 1999 году. Да, память у меня кошмарная; годами в деталях помню всё, что надо и не надо».
«Женское предназначение есть и будет всегда. Когда-нибудь ты поймёшь это. Дети приносят много проблем, но и придают силы жить».
«Я его не отрицаю, просто не ограничиваюсь одним этим аспектом», - я говорила правду (свои рассуждения на эту тему я – не без внутренних преодолений – привела в рассказе «Грех», 2016), но после этого она решила перевести разговор на другую тему.
 
Тут же она выразила желание познакомиться с моими прозаическими произведениями, однако дать ей ссылки на рассказы, так или иначе связанные с ней, я всё же не решилась.
…«Добрый вечер, Маша. Прочитала твою прозу. Почему-то сразу вспомнились твои школьные сочинения. Необычно. Похоже на путевые, душевные заметки. Отправь ещё что-нибудь почитать».
«Здравствуйте, И. В. Мне действительно приятно, что Вас интересует моё творчество. Хотя, помнится, о школьных сочинениях Вы были не слишком высокого мнения, считая, что в них много «воды», хотя отчасти Вы и были правы. К сожалению, большинство произведений последних лет трёх настолько специфичны, что я не могу показать их Вам. Но обязательно подумаю, что ещё можно отправить… Вот. Буду присылать по одному по мере перечитывания-редактирования, так как свободного времени не очень много».
«Добрый вечер, Маша. Прочитала. Понравилось. Кое-кого из прототипов твоих действующих лиц даже помню. А ты вообще герой».
«Здравствуйте, И. В. Если я и герой, то только лирический. Это ведь всё-таки литературные произведения не без художественного вымысла».
«И всё же… это ведь автобиографическое произведение»…
 
Порой казалось, что мы с ней, как Платон и Аристотель, можем вести вечные споры.
«…А у тебя есть произведения о нашем городе?»
«О *? Чего нет, того нет. Для меня этот город как страшный сон, который хочется забыть навсегда».
«Даже так? Бывает… Твои мама и брат такого же мнения о *?»
«Мама и брат – другие люди. Они живут в *, потому что жизненные обстоятельства многие годы были таковы, что выбраться не предоставлялось возможности, а теперь привыкли, обосновались; им не требуется творческая среда, и они относятся к * проще.
* - это моя очень больная тема. Человек должен жить там, где он может дышать. Дело не в том, что какое-то место плохо само по себе, - дело в совместимости этого места и конкретного человека. То же можно сказать о занятии, образе жизни и так далее. Что вполне приемлемо для большинства, некоторым может очень не подходить».
«Что ж, очень даже согласна с тобой»…
 
Я не знаю, почему большую часть этих письменных разговоров мы вели на ощутимо «повышенных» тонах и всё время насторожённо относились друг к другу.
Вообще, я была достаточно откровенна на этой своей закрытой странице, и, что интересно, большую часть моих весьма неоднозначных постов она замечала, оценивала, а кое-какие довольно вызывающие вещи, вроде демотиватора с цитатой из фильма «Нирвана» «Каждый живёт так, как он хочет», даже копировала к себе на страницу.
 
Стесняться мне, в возрасте за тридцать и при наличии определённого опыта, а тем более в виртуальном общении на расстоянии, было уже нечего, так что я легко делала И. В. вполне невинные комплименты; кажется, она не находила, что можно на это ответить.
К примеру, когда она выложила новое фото, на котором предстала с более длинными волосами по сравнению со снимками последнего периода, я не замедлила это отметить: «Очень хорошо Вам с такой прической». «Спасибо, Маша, за похвалу. Решила вот вернуться к прежнему образу десятилетней давности». «Думаю, это правильно. Вы красивая женщина, а длинные волосы только усиливают энергетику». Она промолчала.
 
Мне и теперь ещё нередко казалось, что нам действительно есть о чём поговорить. Все эти «сложно, но нужно привыкать», «ничего не поделаешь», «таково предназначение»… А потом как-то вдруг поняла, что она меня как будто предостерегала браться за эти темы и что говорить обо всём этом почти двадцать лет спустя уже не имеет никакого смысла.
 Все вокруг обычно говорят и делают не то, что думают и чувствуют, – это нормально.
 
Может, тогда я и решила после почти трёхлетнего перерыва написать её «молодому двойнику» - СВ, история с которой наяву была ещё весьма далека от своего завершения.
С той осени 2017-го мы с СВ начали довольно часто и «объёмно» общаться в «Вайбере». Но это, как говорится, «уже совсем другая история».
 
«…Первое чувство ещё долго меня не оставляло. <…>
Но потом, неизбежно, оно само собой, за неимением свежих впечатлений (а может, и с появлением в моей жизни других людей), постепенно потеряло былые яркость и остроту.
 
Я её как-то, пару лет назад, нашла в Интернете; ей было уже под пятьдесят. И хотя она выглядит достаточно хорошо, всё-таки, смотря на её сегодняшние снимки, я думаю о том, какой страшной силой обладает неумолимое время. И это ощущение тем горче, чем сильнее была моя к ней отроческая страсть…
Теперь это не более чем воспоминание. Как и многое другое. Мораль хорошо передаёт цитата из «Бегущей с волками» Клариссы Эстес: «Ступай в лес, ступай! Если никогда не пойдёшь в лес, с тобой никогда ничего не случится, и твоя жизнь так и не начнётся». Не хочешь упустить возможной взаимности – признаваться надо своевременно».
 
(«Открытым текстом», 2014)
 
Это я и пыталась сделать…
 
*** 2019
 
«…Вспоминать обо всём этом мне даже теперь немного грустно.
Но в целом – я предпочитаю «хэппи-энды».
 
Сейчас мне столько, сколько было И. В. в 1998-м; ей уже за пятьдесят.
Мы общаемся до сих пор. Непременно списываемся на праздники, особенно – на её День рождения, вскоре после которого двадцать один год назад я осознала свою к ней влюблённость, и на мой День рождения, в который я тогда узнала об её скором отъезде.
 
Вообще, она довольно мало изменилась.
С непонятным теплом вспоминает моих мало знакомых ей родных, с немногими из которых я сама поддерживаю лишь формальные отношения. По-прежнему пытается расспрашивать меня о моих бывших одноклассниках из сельской школы, о большинстве из которых, уехав в другой город после восьмого класса, я почти ничего не знаю. И до сих пор, кстати, пытается говорить со мной о «женском предназначении», с чем я, между прочим, давно перестала спорить».
 
(«Двадцать лет спустя», 2018)
 
Почему я поддерживала с ней эту связь, если уже давно ничего не испытывала?
Ну как же… а «теплота», а «кошмарная память», а «наслаждение страданием»?
 
«…«Дышать воздухом»? Каким другим воздухом можем мы дышать, когда собственные фантазии и страдания и есть наш воздух?
Именно поэтому мы и храним годами не только симпатичные сувениры из интересных путешествий, но и целые ящики пожелтевших тетрадок с выцветшими чернилами и крошащимися краями, засушенные розы и исполняющие желания чайные грибы или рассыпающиеся от ветхости свои детские игрушки. Всё это – свидетели того, кем мы были; носители нашей энергии тогда, когда мы себе нравились, когда нам было по-своему хорошо. Кем мы останемся, если отбросим всё, по чему «страдали»?
 
Мешает ли это Очищению, создаёт ли противоречивость наших сознательных намерений и подсознательных желаний? Тормозит ли наше развитие и движение вперёд?
Да, скорее всего. Только почему-то рука так и не поднимается выбросить ни сушёный гриб, которому больше двадцати лет… ни отправленный литературоведами в макулатуру титульный лист чьей-то контрольной с несколькими знаками, начертанными на нём СВ…»
 
(«Об энергетике вещей», 2019)
 
…«Вот как можно после всего, что было, совершить такой поступок?» - примерно так спросит один из моих читателей, мужчина, по прочтении рассказа «Мечты о маньяках».
И кто-то другой, тоже из числа читателей, но девушка, ответит ему за меня, что за неимением возможности осуществить свои желания с любимой женщиной напрямую спасением может стать как угодно кардинально поменять свою жизнь.
 
Для начала Подсознание может попытаться осуществить «перенос либидо», то есть подыскать «двойника», способного сыграть ту же роль в уже написанном сценарии. Потом, если и эта попытка не удастся, Оно непременно «придумает» что-то ещё.
Как говаривал Зигмунд Фрейд, «человек никогда ни от чего не отказывается – он просто одно удовольствие заменяет другим».
 
<...>
 
Многие наши желания, на самом деле, могут быть исполнены. Просто нужно уметь ждать. На воплощение некоторых из них может потребоваться более двадцати лет.
И да, не всегда они реализуются в том виде и теми путями, которые мы себе представляем. Однако об этом я пока не готова говорить со своими читателями.
 
…Вот, собственно, и вся история, связанная для меня с И. В. Хотя её «двойник» - СВ, влюблённость к которой уже позволила мне осознать свою ориентацию, вдохновила на множество сильных произведений, помогла замкнуть два цикла «зависших» отношений и высвободить заблокированную в них энергию на более актуальные жизненные нужды, а также «выправила» одну сложную и неоднозначную ситуацию и поддержала в непростые минуты избавления от эмоциональной аддикции, - ещё осталась: видимо, как та самая «родственная душа», которая «входит в твою жизнь для того, чтобы открыть для тебя другую часть тебя самого… и уйти. И слава Богу».
Двадцать один год… Но больше мне нечего добавить.
 
Заглавие же этого нового произведения пусть останется прежним – как у того, что было наскоро написано в 2008-м.
Наверное, теперь и можно было бы придумать что-нибудь повыразительнее… Но пусть и оно называется тоже – просто «Первая влюблённость».
 
(1998-1999; май 2008; июнь-июль 2019)