Эта повесть в основной своей части была продумана и написана пять лет назад, за довольно короткий период (конец августа – октябрь 2014-го года), однако на тот момент мне оказалось нечем её завершить. Многие места внимательному читателю могут показаться знакомыми, так как, ещё не будучи готовой представить данное произведение полностью, в законченном виде, я использовала его отдельные фрагменты в других своих рассказах 2014-15, особенно эротических («Открытым текстом (монолог о бисексуальности)», «Вечер в учебной аудитории», «Утро со вкусом розовой карамели», «Пожиратель бабочек», «Sales women», «Каждая клеточка Иветты…», «Мечты о маньяках» и других), и, тем не менее, прошу отвлечься от всего написанного ранее.
Теперь же, спустя пять лет, когда действительность подсказала определённый финал, видимо, пришло время дописать эту повесть и дать ей, что называется, «выход в свет» в качестве самостоятельного произведения, где я когда-то ставила целью «разобраться с СВ, со своими лесбийскими представлениями и вообще со многими воспоминаниями прошлого». Сейчас я, наверное, многое написала бы по-другому; где-то будет слишком сложно и абстрактно, а что-то и вовсе может показаться смешным, высокопарным и нарцисстичным – тем не менее, вносить кардинальные правки я не стала, чтобы не утратить изначальной атмосферы, «пропитанности страстью». По традиции, «в произведении имеет место художественный вымысел», а «лирическая героиня не тождественна автору». Итак…
 
Лето. Море. Облака…
(повесть)
С. В.
 
«…Вообще, мне кажется порой, что ты совсем маленькая одинокая девочка. Которая просто ужасно хочет, чтобы её любили. И чтобы любили так, что вообще ни на что не смотрели бы больше. Как любящие родители единственных детей. И ты ради этой любви даже готова сама их первая полюбить, так сильно, как хотела бы, чтобы полюбили тебя. Всем сердцем. Но, кроме тебя, так любить никто не умеет, и ты всё ищешь такую же, как ты, чтобы тебя любила. <...> Я не говорю, что это так. Просто когда ты у меня жила и с * переписывалась и переживала, мне иногда казалось, что ты не взрослая сильная писательница, а маленькая девочка с жуткой  нехваткой мощного человеческого тепла в свой адрес. Именно мощного. Чтобы всю жизнь разом прогреть. Даже обнять тебя хотелось порой. Я так чувствовала. <...> И вот сейчас мне тоже кажется, что ты как ребенок, потерявшийся тёмной ночью в холодном лесу. И из-за отсутствия света сама придумываешь себе солнце. И хочешь кричать не «ау», на которое никто не отзывается, а то, что всё равно ночью видишь свет, чтобы всем вокруг страшно было и никто оттуда из темноты тебя не обидел. Бегаешь по лесной гуще и громко кричишь «я вижу солнце», которого нет. <...>
Извини, если ты там на мои слова обижаешься. Но я так и вижу до сих пор, как ты бегаешь с собакой по самой гуще тёмного леденеющего леса и кричишь: «Нет. Вы не правы все. Я и здесь вижу солнце. И даже люблю его». Только солнца там нет. И быть не может. Потому что солнце бывает только одно. И чтобы тебе его увидеть, надо остановиться на бегу и  хорошо посмотреть в зеркало. Солнце на свете только одно такой жгучей силы. И это ты сама. Второго такого человека нет. И свет от них – всего лишь холодное вторичное отражение твоего пламенного свечения. Они так и будут всю жизнь отражать. Чтобы отражать, надо самому совсем не нагреваться. Это их природа. Просто твоё тусклое отражение. Найди себя в лесу. Не отвлекаясь на них. И твёрдо свети. Себе. И всем нам. Иначе мы все здесь замерзнем. Без солнца. Устало шагая к его отражениям. Вот».
(НС, октябрь 2014)
 
Что-то вроде пролога
 
«Давай будет так: как будто прошло пять лет...»
(Вера Полозкова)
 
Недавно мне почти случайно (ибо случайностей в чистом виде просто не существует) довелось проезжать мимо института, который я относительно благополучно окончила уже более пяти лет назад.
Обычно я, в силу определённых причин, стараюсь избегать этой остановки, хотя живу совсем недалеко от бывшего места учёбы. Но тут я спешила, а маршрутка, которая едет другой дорогой, ушла прямо у меня из-под носа. Сразу вслед за ней подошёл автобус, проходящий мимо института, и мне пришлось воспользоваться им, чтобы не опоздать.
 
Надо же: прошло столько времени, а всё-таки я уже перед поворотом к своему прежнему учебному заведению ощутила знакомую внутреннюю дрожь, и к остановке подъезжала с замирающим сердцем.
Тем не менее, когда водитель включил объявление «Остановка “Такой-то институт”» и автобус подкатил к детально изученной за шесть лет занятий серой площадке, я внимательно и жадно начала вглядываться в лица стоявших там людей, как будто уход маршрутки был знаком судьбы и сегодня должно было произойти что-то, чего я столько времени избегала. Перебирая лица и силуэты, я подумала (и это была первая значимая для меня мысль в тот день): как же вокруг много людей и как сложно отыскать среди них «того сáмого», для себя, свою «половинку». Некоторых из этих студентов и сотрудников я почему-то время от времени встречала, и их лица были мне хорошо знакомы.
 
Мы постоянно находились на расстоянии каких-нибудь пары километров друг от друга все эти годы, и всё же – я почему-то никогда её не встречала. Может быть, стоял какой-то подсознательный запрет.
Её встречали все кто угодно там, где и не ожидалось, - все, кроме меня.
 
Так, недавно подруга приехала ко мне в гости; я как раз стояла за столом на кухне и резала капусту. «Знаешь, кого я сейчас встретила? - объявила она с порога. – Твою СВ!» Я чуть не выронила нож, но постаралась принять независимый вид и продолжала заниматься своим делом, хотя изнутри меня била дрожь и состояние было таким, что если бы я вместе с капустой разрезала себе пальцы, я бы, наверное, даже не заметила этого.
«Представляешь, я по пути вышла на СХИ (мне там нужно было отдать деньги одной знакомой), а у неё сломалась маршрутка (ты же помнишь, что она ездит из центра), и она делала там пересадку. Мы добирались в одном автобусе – ну, в том, который делает петлю через институт, а потом идёт в ваш микрорайон; на дороге ещё оказалась пробка, и мы полчаса простояли рядом в переполненном салоне. Она рассказывала об институте, о слиянии факультетов, объединении кафедр, сокращении нагрузки. Оказывается, она давно уже не «начальница» - простой преподаватель, да и перспектив никаких – у неё сейчас всего одна ставка, и ту еле набрали, а все часы аудиторные, без курсовиков и дипломников; пришлось заняться репетиторством; наверное, устаёт...»
Далее подруга принялась столь же эмоционально рассказывать о чём-то другом, уже через мгновение напрочь забыв об СВ, а я всё стояла и думала: «Ну, почему? Сколько дорог должно сойтись там, на метафизическом уровне, сколько условий совпасть, чтобы они встретились вот так, «случайно»! А самое обидное – для моей подруги это не имеет никакого значения!» Да, наверное, я и теперь хотела её увидеть, хотя ей и было уже не те соблазнительные тридцать девять, а сорок четыре с половиной…
 
Как-то летом, года через три после всей той истории, я неожиданно для себя написала ей и предложила встретиться, но она напряжённо ответила, что постоянно занята.
Спустя ещё пару лет, в августе, я перечитывала какой-то из своих многочисленных рассказов – циклически бьющихся фантазий, не получающих разрешения в реальности, - о ней, и меня снова потянуло узнать, как у неё дела. Я опять написала ей спустя это долгое время, спросила, как она проводит лето, и честно объяснила, что «просто соскучилась». «Спасибо, Маш, - ответила она. – У меня всё хорошо. Пытаюсь отдыхать». Это было так характерно для неё: доверительность и краткость. Словно тот неоконченный разговор, не обрываясь, продолжался между нами на протяжении всего этого времени. «Я не видела тебя уже больше пяти лет. Трудно поверить», - сказала я. Она ответила подмигивающим смайликом. «Не весело, - написала я. – Так и вся жизнь пройдёт, и опять скоро эта осень».
 
Простила ли я её? Да.
Наверное, это был единственный человек, которого я на самом деле простила, несмотря на её слабость и на свои когда-то неподдельные переживания. Простила так, как если бы ничего не было. «Стёрла» все свои воспоминания, смахнула их энергетику в духе «Вы будете помнить, что это было, но уже не будете ничего испытывать». Простила её так, чтобы не перестать доверять. Простила, потому что любила, хотя сама она никогда не просила меня о прощении – пять лет назад всё между нами просто оборвалось ни на чём.
 
«Когда перебиралась в этот город, - продолжила я, - то радовалась, что хотя бы в нём «нормальное» лето с чистым летом и ярким солнцем, но в этом году оно и здесь не похоже на лето, хотя прохлада, серость и дождь, конечно, тоже могут попасть под настроение». Сама не знаю, зачем я говорила ей об этом. «Кстати, у моего прошлого смартфона взорвалась батарея; никаких резервных копий я, конечно, не делала. От нашей переписки за последние два года остались одни воспоминания, так что опять всё с чистого листа». «Всё наладится, Маш», - только и ответила она.
«Я знаю, - сказала я. – Вот начнутся занятия - возьму и приду к тебе в гости; я же помню, как ты ещё на защите приглашала нас «навещать родной институт»… Балуюсь, не переживай. Лучше ещё лет через двадцать случайно встретимся на улице – вот тогда обо всём и поговорим».
 
В этот момент – сидя в автобусе, вглядываясь в лица людей на остановке и воспроизводя в памяти фрагменты нашей переписки – я почему-то вспомнила, как перед прошлым Новым годом попала в хирургию, и одновременно со мной на другой «скорой» туда привезли одну женщину, которой было шестьдесят пять лет. Потом мы оказались в одной палате, познакомились ближе, и в общении я увидела, насколько интересным человеком была моя соседка, каким богатым было её прошлое, сколько всего она когда-то видела и пережила. И вот теперь мне подумалось, что примерно столько, как раз около шестидесяти пяти, будет СВ через пресловутые двадцать лет, упомянутые мной в беседе.
Против своей воли я представила, как вот так же, как с той женщиной, указанное время спустя, мы могли бы встретиться в какой-нибудь больнице и с ней – постаревшие, ничего больше не желающие, никому не нужные. Зачем люди постоянно откладывают что-то на потом? Время страшно своей неумолимостью, и очень скоро увядает женская красота. Когда я по окончании учебы пришла работать в одну среднюю школу, в нашем коллективе было много привлекательных, ещё довольно молодых женщин. С тех пор прошло семнадцать лет, и тем, кому тогда было примерно как мне сейчас, около тридцати пяти, теперь за пятьдесят, и они уже совершенно другие люди! Мне стало страшно.
 
К счастью, тут прозвучало объявление «Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка - ТРК “Акварель”», и автобус тронулся, что отвлекло меня от нахлынувших внезапно, словно прорвавших плотину, жутких и болезненных фантазий.
Я отвела глаза от толпы на остановке и, вне всякого «целеполагания», словно по наитию, посмотрела в окно с другой стороны. Там располагались серый асфальт дороги, ряды припаркованных машин и масштабные монолитные грязно- и тускло-желтоватые стены так хорошо знакомого мне здания, выстроенного по периметру прямоугольного двора. Своими бледными стенами оно порой напоминали мне психбольницу (которая, по иронии, располагалась совсем рядом, на том же холме) – особенно это здание производило такое впечатление осенними вечерами, когда вокруг желтели травы обширных газонов, берёзы и клёны, а изнутри него загорались жёлтые же лампы.
 
Во дворе же, наверное, были те же ступени, скамейки, рябины, какие-то декоративные кустарники, клумбы с бархатцами и прочими октябрьскими цветами и пруд с камнями, которые в 2011-м году были видны из окна её аудитории, когда она по вечерам читала нам лекции по Серебряному веку за седьмой семестр. Ах да, тогда ещё были дождь и циферблат жёлто-серых стенных часов как раз примерно на уровне нашего третьего этажа… Ужасная сила – эта мощная «система».
Возле машин никого не было, и мы поехали дальше, но в какой-то момент я зачем-то, по какому-то внутреннему толчку, снова обернулась и, конечно, увидела её. Она как раз выходила из этого кошмарного двора через узкую дверь с высоким порожком в витой чугунной решётке ограждения.
 
Это место всегда напоминало мне тюрьму. Или какой-нибудь закрытый остров, как в фильме «Трещины». Или что-то вроде монастыря, несмотря на странность такого сравнения в данном контекстном ряду. Им казалось, что она целенаправленно делает успешную карьеру, а мне страшно было представить, что она так и постареет здесь – в этом учреждении, куда поступила когда-то после школы, чтобы стать специалистом, пройти аспирантуру, защитить кандидатскую и остаться преподавателем на кафедре.
Когда я училась там, они – она и другие её возраста – казались «юными» и «начинающими». Ещё бы, ведь ей тогда было тридцать четыре, как мне сейчас, и она едва вышла из «отпуска по уходу за ребёнком». Теперь же те, кто на тот момент казались «взрослыми» и «маститыми», кто лежит в земле, кто давно на пенсии и по очереди отмечает семидесяти-девяностолетние юбилеи. Мы все живём старой памятью, как пациенты Фрейда, - а между тем, и она, может быть, уже совсем не та?
 
Она действительно выглядела немного усталой, когда стремительно шла по асфальтному плацу к остановке, на которой после нашего автобуса заметно поубавилось людей; полы её бежевого плаща развевались, и ветер перебирал её волнистые пряди.
И тогда мне внезапно вспомнилось всё. Поступление (это был не первый мой институт, мне было тогда почти двадцать три, и я ощущала себя «старухой» среди других абитуриентов, едва окончивших школу), профилирующий экзамен по русской литературе – письменный и устный, творческий конкурс, счастье достижения цели, первая установочная, осенние вечера, подоконники, тусклые лампы, чёрно-белые снимки (работы фотокружка) между окнами на стенах длинного узкого перехода на пути к столовой – ну, и всё остальное…
 
Когда же через несколько часов я возвращалась обратно, на маршрутке, уже другой дорогой, пришло второе осознание – того, что мне физически неприятны все эти усталые, неухоженные, далёкие от романтики «живые, реальные» другие люди. Кондуктор с грязными ногтями, медсестра с обветренной кожей рук, попутчица с жирными волосами.
Я вдруг почувствовала эту неприязнь до тошноты, когда мы уже ехали «по прямой» к нашему микрорайону мимо дач и частного сектора, и подумала, что, несмотря на свои «всего лишь» тридцать четыре, больше не хочу ни с кем знакомиться и не верю в новую любовь той же силы, в новые серьёзные отношения. И тогда я решила, что буду и дальше любить СВ. Чистый и светлый образ своих многолетних фантазий с одной короткой и острой реальностью, от которой до сих пор перехватывает дыхание. Буду любить, потому что не могу не любить, потому что мне с двенадцати лет постоянно требуется кого-то любить, но у меня просто нет ни желания, ни сил на кого-то другого. Потому что мне нужно обволакиваться, окутываться, как светозарной тканью, своей любовью, которая станет защищать меня от лжи и порока, вдохновлять, направлять и помогать проходить незапятнанной даже через накрывающие иногда жуткие волны грязи и мрака. Как это называет НС? «Просто каждому Рыцарю нужна Прекрасная Дама» - так, кажется.
 
Часть I. Встреча и сближение
 
«Одно из самых обычных заблуждений состоит в том, чтобы считать людей добрыми, злыми, глупыми, умными. Человек течёт, и в нем есть все возможности: был глуп, стал умен, был зол, стал добр, и наоборот. В этом величие человека. И от этого нельзя судить человека. Какого? Ты осудил, а он уже другой».
(Л. Н. Толстой)
 
Глава 1. Встреча на перроне
 
- Ка-акая встреча! – с наигранной радостью (ведь надо же было как-то отреагировать на это внезапное «столкновение») воскликнула молодая стройная кареглазая женщина, стоявшая на перроне рядом со своим мужем в ожидании поезда на юг, когда неподалеку остановилась не заметившая их сначала довольно странная на вид пара.
 
Женщину звали Светлана Александровна, она была преподавателем литературы.
К своим тридцати девяти годам Светлана Александровна немало достигла в жизни: кроме того, что она была кандидатом филологических наук, доцентом и «мелким начальником в масштабах кафедры», она обладала ещё и по всем внешним признакам «идеальной» семьей.
 
Супругу ее, Валерию Вениаминовичу, было немного за сорок, и его можно было назвать «видным мужчиной»: высокого роста, статной фигуры, он имел «технически» красивое, чувственное и выразительное лицо (чего стоили одни только окаймленные длинными тёмно-русыми ресницами серо-зелёные глаза с самоуверенным прищуром) и вполне «подходил» своей томной, гибкой, как слабый цветок, и страстной избраннице.
«Красавец» этот занимался рекламным бизнесом; казалось, он был просто создан для подобной деятельности: в зависимости от преследуемых целей он умел и руководить, и в нужное время проявить инициативу, и пойти на необходимые уступки, так что дела его шли, что называется, в гору, известность распространялась, а доходы планомерно росли.
 
Светлана с Валерием воспитывали десятилетнего сына Станислава.
Светлана решилась стать матерью, лишь окончив аспирантуру, защитив кандидатскую диссертацию и получив место старшего преподавателя в своём институте. По выходе из «декретного отпуска» темпераментная и целеустремлённая женщина начала «навёрстывать упущенное» с удвоенной энергией, поэтому за последние годы продвигалась по карьерной лестнице почти семимильными шагами.
 
Да и кого, в конце концов, было поставить на этот значимый пост, как не Светлану?
Красивая (чего уж тут скрывать, привлекательная внешность часто идет в подобных случаях на пользу своим счастливым обладательницам), довольно умная (научные интересы ее были как минимум нестандартны), полная сил, уверенная в себе и при этом не отличающаяся твёрдыми моральными принципами (иными словами, «мобильная» и «коммуникабельная»), Светлана Александровна могла очаровать любого.
 
Большинство студентов были от нее без ума (случались, впрочем, и крайне редкие, почти единичные исключения), считая ее «классной», «замечательной», «одной из самых прогрессивных, весёлых и близких молодежи преподавателей кафедры».
Лекции Светланы Александровны признавали интересными, «с юмором, с огоньком»; по её семинарам даже «скучали». Порой ей доводилось читать в Сети анонимные послания, в которых скромные обожатели называли её «прекрасной», «чудесной» и «потрясающей». А однажды она даже получила настоящее анонимное «признание в сокровенном»: «Светлана Александровна, Вы – просто прелесть. Обаятельная, умная женщина, мечта поэта!»
 
Валерий её не ревновал… может быть, потому что был достаточно уверен в себе; может, потому что у него случались свои (вполне безобидные, впрочем) «увлечения».
Они со Светланой жили в собственной трёхкомнатной квартире в лучшем – центральном – районе города, ездили на модной качественной иномарке… в общем, это была по всем социальным меркам благополучная семья выше «среднестатистической».
 
Светлана Александровна вышла замуж вскоре после окончания аспирантуры; надо ли говорить, что «подходящего» мужа для любимой дочери присмотрели заботливые родители?
Конечно, Светлана наверняка не страдала от недостатка «ухажеров» и во время своей учебы… но, должно быть, это была слишком «головная», слишком целеустремленная, слишком «послушная» девушка, чтобы испытать действительно поглощающие чувства, ради которых могла бы пойти наперекор родителям или общественным представлениям «о приличиях». Вся ее жизнь, в общем-то, никогда не выходила за рамки «дозволенного».
 
И в отношениях с Валерием всё было настолько «правильно», что иногда становилось просто приторно. Супруг Светланы Александровны (женившийся, собственно, тоже не без «расчета») был весьма предупредителен с ней, «вежественен», аккуратен – особенно «на людях», когда то было «выгодно» (не возьмёмся судить о том, что было «за кулисами»). Но иногда ей казалось, что их брак напоминает своеобразный поединок: оба как будто старались поддерживать некоторую модель, соответствовать определенному уровню…
Здесь были должности, статусы, атрибуты; «нужные» гости, привычные улыбающиеся маски, дорогая одежда; украшения, прически, косметика; большие красные розы, мягкие игрушки, свечи; искрящиеся бокалы, пенные ванны, шелковые простыни… не было подлинной страсти, предельной искренности, задушевной откровенности.
 
Светлана Александровна, вероятно, и не знала ничего другого: бездушная, «образцовая» семья её холёных, успешных, требовательных родителей очень напоминала её собственную, да и у родителей Валерия было то же самое… Впрочем, нельзя сказать, что ей совсем не нравилась такая жизнь, где всё было предсказуемо и безупречно.
Но иногда на молодую женщину находила необъяснимая тоска… которую, впрочем, она легко развеивала «традиционными» способами: встречами с яркими и успешными подружками, перед которыми можно было похвалиться очередными достижениями, посещением дорогих магазинов, где ее буквально «облизывали» услужливые продавцы, покупкой новых шмоток или дорогой косметики, поеданием сладостей или импульсивным откликом на какое-нибудь заманчивое предложение популярной туристической фирмы.
 
Да, ещё Светлана Александровна любила читать. На досуге ей нравилось изящно перелистывать тонкими пальцами в золотых колечках глянцевые страницы современных «женских» журналов или модных постмодернистских книг. В плане научном молодую женщину особенно привлекал Серебряный век с его богатым многообразием… «драматургия, сюжетосложение, мотивика, поэтика, интертекстуальность».
Также Светлане Александровне неподдельно нравилось говорить, несмотря на весь её интровертный склад. Когда она выступала в аудитории, она любовалась собой. С мужем они обычно «заинтересованно» обсуждали политику, бизнес, технику, моду, искусство…
Ребёнок, казалось, был для этой женщины чем-то вроде необходимого (с точки зрения социума) семейного «аксессуара». Это был «плод» не столько любви, сколько «головного» следования «правилам приличия». С сыном Светланы Александровны больше времени проводила наемная няня, чем вечно занятые родители.
 
Сейчас, когда супруги стояли на перроне в ожидании состава, Валерий уткнулся в свой «навороченный» ноутбук: хотя он согласился поехать с женой в санаторий, путевки в который она получила через профсоюз, его дела не ждали, и мужчина был вынужден хотя бы виртуально вести несколько незавершенных важных проектов.
Светлана Александровна скучала…
 
Трудно сказать, почему на этот раз они решили отправиться поездом, - может быть, это была, что называется, «судьба»? От тягостного безделья женщина рассматривала свои красивые ухоженные руки с обновленным перед путешествием маникюром; изящными золотистыми ногтями она постукивала по ручке бордовой дорожной сумки. Она не представляла, чем займется в пути… Было жарко, и ей не хотелось ни читать, ни слушать музыку, ни смотреть фильмы, ни хвастаться по телефону подружке, ни знакомиться с попутчиками. Светлана Александровна томилась, изнемогала.
И вот – она подняла глаза и так удачно увидела остановившуюся неподалеку пару.
 
***
 
Люди эти могли бы составить поразительный контраст Светлане и Валерию – если бы, конечно, кому-нибудь пришло в голову сравнивать эти две столь непохожие пары.
Строго говоря, эти мужчина и девушка не были «парой» в общепринятом понимании, хотя большинство их знакомых думало именно так. Да, они вместе снимали жильё и много времени проводили рядом, поскольку имели общие увлечения, но на самом деле являлись не более чем близкими друзьями, почти как герои книги «Мой любимый sputnik» Х. Мураками (он, как К., работал педагогом, а она, как Сумирэ, была писательницей), потому что у каждого из них была своя, не вполне обыкновенная, личная и внутренняя жизнь.
 
Девушке было двадцать восемь лет, её звали Маша, и она только что окончила тот самый вуз, в котором преподавала Светлана Александровна.
Маша была, что называется, «свободным художником»: она писала стихи и прозу, жила вдохновением и напрочь игнорировала всяческие «социальные стереотипы», в чем Светлана Александровна уже успела убедиться вполне за четыре с половиной года своего знакомства с парадоксальной студенткой.
 
Спутнику этой не совсем обычной девушки, как и Валерию, было за сорок.
Константин Сергеевич был преподавателем русского языка и литературы в колледже при том же институте и, на данный момент, параллельно совместителем на полставки на их кафедре, поэтому по работе он нередко «пересекался» со Светланой Александровной.
 
С Машей мужчина познакомился примерно за год до её поступления в этот вуз.
Константин как-то прочитал в Интернете её стихи, и они его «поразили»; он решился написать автору и, хотя Маша тогда жила в другом городе, они начали общаться. Обширная переписка, телефонные звонки… Когда же она приехала в этот город летом, они несколько раз встречались, гуляли, много разговаривали о разном, и девушка вполне откровенно поведала ему об одной своей особенности… Им было интересно и легко вместе.
 
Когда писательница уехала домой, переписка не прекратилась, и Константин начал уговаривать Машу поступить в вуз, при котором работал, чтобы получить филологическое образование, которого у девушки не было, и заниматься литературой уже «профессионально», а не любительски, что было обидно при наличии способностей.
Маша и сама давно хотела окончить филфак и перебраться в большой красивый город, так что год спустя она действительно приехала сюда и поступила в этот самый вуз.
 
С Константином они и теперь продолжали тесное дружеское общение без каких-либо притязаний на большее ни с одной из сторон… этому имелись «объективные причины».
Сначала Маша жила у подруги, потому что снимать отдельную квартиру в большом городе было довольно дорого, а довольствоваться «койко-местом» не хотелось, но когда Константина в числе других педагогов выселили из общежития, они решили снимать жилье вместе. На «общем пространстве» каждый из них занимался своими делами.
 
Помимо роднивших его с Машей литературы, спорта и тяги к путешествиям, Константин – для себя – увлекался также тюркскими языками и восточной культурой.
В роду у Маши были тюрки, хотя по внешности девушки трудно было распознать восточную кровь в её крови – фенотип у молодой писательницы был вполне европейским. Светловолосая, сероглазая, с лишь немного выдающимися скулами, Маша была довольно «жёсткой», «резкой» и едва ли выглядела привлекательной, да и вообще женственной. Она интересовалась больше «писательством» и вопросами «метафизического плана» и не так много внимания уделяла «лелеянию», «украшению» своей «телесной оболочки».
Девушка была среднего роста, худая. На руках заметно выделялись рельефные мышцы. На левом плече и на правой лопатке были нанесены довольно грубые татуировки. Серебро (Маша носила множество серебряных украшений), светло-серая майка и синие шорты сейчас дополняли этот незамысловатый образ «свободного творческого человека».
 
Светлана Александровна посмотрела на девушку не без интереса.
Но от Маши всегда веяло такой неизведанной бездной, такой непостижимой глубиной… что молодой преподавательнице порой становилось жутко, когда Маша, еще будучи студенткой, иногда поднимала от тетради свои серые глаза и обдавала Светлану Александровну быстрым взглядом, в котором кипели чувства – непросто было сказать, какие именно… обида, злость, ненависть, презрение или же подавляемое влечение? – во всяком случае, не безразличие; горячая эта волна выплескивалась лишь на какое-то мгновение, сменяясь вскоре непроницаемой завесой искусственного спокойствия и внешнего «приличия».
 
Маша была одной из тех немногих студенток, которая смотрела на Светлану Александровну не через «розовые очки», а потому и видела перед собой вовсе не идеализированную преподавательницу, «умную и обаятельную» «мечту поэта».
Дело в том, что девушка знала Светлану Александровну не только в качестве «остроумного» и «близкого молодежи» лектора, но и в гораздо более неприглядной роли. Маша служила бы чем-то вроде USB-носителя запасной совести для этой женщины, если бы последняя была подобна электронно-вычислительному устройству – миль пардон за искусственность, тяжеловесность и претенциозность подобного сравнения.
 
Их было несколько, подобных студентов: «Мы и не таких обламывали». Но те не выдержали в «схватке», пошли ко дну, скрылись из глаз, забылись… Эта – устояла и еще четыре с половиной года была на виду, а потому саднила в памяти Светланы Александровны, как заноза. Тем более что потом дерзкая незнакомая девушка оказалась довольно востребованным в местной литературно-читательской среде писателем, успешной студенткой и, к тому же, близкой подругой уважаемого коллеги.
Преподавательница готова была поставить этой студентке «автоматом» отчётность по всем своим дисциплинам, только бы не встречать её на занятиях… но Маша не шла на такой «компромисс» и зачем-то посещала их регулярно и добросовестно, сохраняя при встречах с этой женщиной невозмутимое спокойствие и только иногда обдавая Светлану Александровну тем кипящим взглядом, от которого ей становилось «как-то не по себе».
 
***
 
- Ка-акая встреча! – с наигранной радостью воскликнула Светлана Александровна, увидев остановившихся неподалеку Машу и Константина. Валерий поднял глаза.
- Здравствуйте, - сдержанно ответил её скромный, замкнутый коллега. Маша сухо кивнула.
 
«Пара» эта внешне относилась к разряду «странных» ещё и по той причине, что жила очень изолированно, крайне закрыто от кого бы то ни было. Для «большинства» у них был один, общий электронный ящик, по которому только по учёбе-работе и поддерживалась с ними связь. Номеров своих телефонов они тоже не давали никому из «посторонних»; к тому же, их мобильные, по большей части, стояли «на беззвучном» (обоим требовались отрешённость, сосредоточенность), так что дозвониться до преподавателя русского и литературы даже в случае острой учебной необходимости иногда было просто невозможно.
К данному моменту эти необычные люди уже не снимали жильё, а ютились где-то за городом, в дачном посёлке, в небольшом домике с печным отоплением и без проточной воды, от которого до ближайшей автобусной остановки было минут сорок ходьбы по глубоким оврагам – душным и выжженным летом, грязным в межсезонье и совершенно заснеженным зимой. Видимо, большего они пока не смогли приобрести.
 
Никаких «корпоративов», вообще ничего, что не относилось непосредственно к исполнению учебных и преподавательских обязанностей (здесь эти люди были пунктуальны), ни Маша, ни Константин не признавали. Они не ходили ни к кому в гости и к себе никого, за исключением немногочисленных ближайших друзей, не звали.
Чем они там, в своем тесном мире, занимались – открытому, «публичному» человеку трудно было бы даже себе представить. В воображении Светланы Александровны так и рисовалась сатирическая картинка, как угрюмый, недоверчивый Константин Сергеевич часами сидит над толстой интеллектуальной книгой за столом или пишет статью, а Маша где-нибудь в углу самозабвенно склоняется со вдохновенным пером над дрожащей, жадно ожидающей плодородных чернил драгоценной тетрадкой. Да по большому счёту, если отбросить особо вычурные фантазийные завитки, примерно так всё и происходило.
 
Валерий окинул беглым взглядом прищуренных самоуверенных глаз диковинную пару, словно сошедшую в бренный мир со страниц какой-нибудь старинной «романтической» книжки. Непритязательно одетая и явно пренебрегавшая косметикой девочка с небрежно заколотыми волосами, не искушенная, по видимости, в сложных нюансах эстетики и «хорошего тона», а потому напоминавшая повадками уличного подростка, и её не столь молодой спутник производили откровенно странное впечатление. Где только прекрасно воспитанная, изящная, «гибкая» Светлана брала подобных несуразных знакомых?
Впрочем, мужчине было не до размышлений на эту тему – актуальные проекты требовали активного участия, и Валерий снова погрузился посредством своего ноутбука последней модели в динамичный и красочный мир современного рекламного бизнеса.
 
- Вы тоже едете на юг? – Светлана от скуки и от неутолимой жажды словесного самовыражения попыталась завязать разговор хотя бы с этими случайно подвернувшимися знакомыми людьми, едва ли, впрочем, желавшими нарушать внутреннее спокойствие своего замкнутого мирка ради общения с «посторонними».
Вслед за её вопросом последовало некоторое молчание, словно эти двое решали про себя, кто возьмет на себя тяжесть ненужного «обмена любезностями». Наконец, Маша ответила, почти не глядя на свою бывшую преподавательницу, отрывисто и коротко: «Да». Константин как будто даже вздохнул от облегчения. Далее они пошептались немного, после чего девушка достала из сумки электронную книгу и, включив какую-то аудиозапись, подала устройство своему другу; тот надел наушники и отгородился от тяготившей «реальной действительности» стеной чарующей музыки и декламаций.
 
Светлане было как-то неудобно молчать рядом с хотя бы немного знакомыми людьми. Она, конечно, видела, что ей не очень-то рады, но так любила и так привыкла говорить, что просто не могла остановиться. Да и наскучалась она, стоя в томительном ожидании поезда под жарким солнцем на монотонном перроне, где были заняты все скамейки, рядом с погруженным в свои проекты Валерием, так, что была рада другим людям, с которыми можно было бы пообщаться, как глотку чистой воды или свежего воздуха.
Женщина понимала, что, наверное, ведет себя глупо и наигранно, что, вероятно, даже выглядит смешно… но была в ней какая-то крупица искренней радости и признательности по отношению к тем, кто своим появлением отвлек её от томления и безделья.
 
- И также этим поездом? – продолжала спрашивать Светлана уже у Маши, поскольку оба мужчины предпочли живому общению технику. – А в каком вагоне? Может быть, и места окажутся неподалёку… У нас купейный, номер пять.
- Мы едем в плацкартном, девятом, - ответила Маша очень сдержанно.
 
- А до какого города, если не секрет? Где вы планируете отдыхать?
- У нас путевки в санаторий «Белая чайка», от институтского профсоюза.
- Ну, надо же! – изумилась Светлана. – Мы тоже направляемся в этот санаторий. Как-то, несколько лет назад, мы уже отдыхали в этом городе, и супруг не хотел повторяться. Но на этот раз предложение было заманчивое – санаторий очень хорош, - и я уговорила Валерия поехать. Правда, у него не получилось оставить хотя бы на пару недель все свои дела, поэтому боюсь, что большую часть времени буду лицезреть его именно в том виде, в каком он находится сейчас, - серьезным, сосредоточенным, уткнувшимся в компьютер. Не уверена даже, что он сможет каждый раз составлять мне компанию для прогулок и купания. Но что-то я разоткровенничалась, прошу прощения…
 
Маша не нашлась, что ответить.
Она не отличалась особой находчивостью при личном контакте с малознакомыми людьми, спонтанным остроумием, вообще «коммуникабельностью»; неожиданные вопросы на экзаменах или на публичных выступлениях порой надолго ставили девушку в тупик. Она не была обделена ни умом, ни литературными способностями, однако предназначалась для уединенного, кропотливого, долгосрочного умственного и душевного труда – только при соответствующих условиях он мог быть плодотворен.
 
Светлана даже несколько растерялась. Она не могла точно определить, что таилось за этим Машиным молчанием. Одно женщина чувствовала безошибочно: то была вовсе не безучастность, не равнодушие, не пустота и, уж конечно, отнюдь не напряженное тугоумие бальзаковского господина де Баржетона.
Может быть, здесь скрывалась сложная смесь из желания покоя, жгучей когда-то ненависти, подавленной обиды, болезненности растравленных ран, испытанного разочарования, неизбежного недоверия, великодушной потребности очистительного прощения, противоестественной симпатии к палачу и неодолимого влечения к жертве… целая бездна клокотала под холодной маской невозмутимого спокойствия девушки.
 
Но в этот момент как нельзя более кстати объявили долгожданное прибытие заветного поезда, который должен был увезти эти две случайно встретившиеся на перроне пары из серых стен и тесных улиц большого душного города на волю, на простор, на отдых – в прекрасный южный край, где не останется ни утомившей работы, ни социальной иерархии, ни настоятельных требований обезличивающей «системы».
Туда, где будут только беззаботное лето, тёплое море, лёгкие светлые облака…
 
Глава 2. Поезд на юг
 
Светлана и Валерий заняли свои места в купейном вагоне. Проводник, добросовестный парень-студент, принёс белье и заправил постели «по требованию пассажиров».
После этого Валерий забрался на свою верхнюю полку и вновь достал ноутбук, с которым, кажется, не собирался расставаться во все время предстоящего отдыха. Он и в санаторий-то поехал только для того, чтобы «угодить» жене и ее родственникам, ведь у «нормальных людей» как-то принято летом выбираться на отдых «семьей». На самом деле, мужчине было не до всей этой «мишуры» (причем в покидаемом городе его внимание удерживали, вероятно, не только рекламные проекты), поэтому он раздражался про себя, но как человек «благовоспитанный» и по всем меркам «правильный» он старался скрывать свое напряжённое состояние от импульсивной, эмоциональной жены.
 
Нельзя сказать, чтобы ему уже не нравилась Светлана, - напротив, эта женщина, еще довольно привлекательная внешне, умная и весьма обходительная в общении, вполне соответствовала его представлениям о «подходящей» «спутнице жизни».
У них имелись интересные обоим темы для обсуждения, совместные жизненные планы, общий ребенок. За нее не приходилось краснеть перед «нужными» людьми; она успешно продвигалась по карьерной лестнице, умела поддержать «светскую беседу», была красивой и ухоженной, одевалась со вкусом и по моде.
 
Но в их отношениях не было чего-то… какой-то терпкости, пряности, остроты – словом, того неуловимого, что, однако, способно придать вкус жизни с человеком.
Валерий, разумеется, был далеко не тем мужчиной, который в отношениях с женщинами искал бы прежде всего доверия и взаимопонимания. Ему недоставало скорее «пикантности», некоей «вишенки», без которой приедается даже дорогое шоколадное пирожное, превращаясь во рту в бессмысленную, отвратительную сладкую массу, от которой просто нечего ждать, кроме того же знакомого приторного вкуса.
 
Валерий посмотрел на Светлану с верхней полки.
Его жена разбирала вещи, искала что-то в сумочке. Довольно высокая и стройная, она имела неплохую для своих лет фигуру, но нередко, забываясь, ходила как будто на цыпочках, немного сгорбив спину и пригнув голову, что наглядно иллюстрировало постоянные внутренние опасения женщины, напряженное ожидание затруднительной ситуации, страх ошибиться и невольным проступком навредить своей репутации…
С состоявшимся к тридцати годам материнством Светлана окончательно оформилась, превратившись из нежной, хрупкой, едва зацветающей девушки в привлекательную зрелую женщину с покатыми плечами, «наливной» грудью, крутыми бедрами.
 
Каштановые волосы её, густые и шелковистые, длиной чуть ниже плеч, были распущены и слегка завивались. Светлане нравилось экспериментировать с их цветом; иногда она, следуя модному течению, превращалась в искусственную блондинку, обесцвечивая свои прекрасные кудри и словно лишая их природной жизненной силы.
Сейчас, впрочем, цвет ее волос был натуральным, тёмно-коричневым. Прямая отросшая челка нависала чуть ниже бровей. От жары она стала влажной и налипала на высокий лоб. Отдельная прядка выбилась из общей волны волос и, обвивая шею, соблазнительно спускалась на полуобнажённую глубоким вырезом упругую грудь.
 
Правда, овал лица у Светланы, на взыскательный вкус мужчины, был не только недостаточно изящным, но даже грубоватым, почти «прямоугольным». Брови ее казались Валерию слишком широкими – он предпочел бы более изогнутые «ниточки». И глаза супруги, совсем не «огромные», как ему хотелось, не отличались изысканным разрезом.
Впрочем, её глаза отнюдь не были лишены и выразительности. Жаль только, что чаще всего в этих прекрасных карих «зеркалах души» неизбежно отражалась внутренняя настороженность какого-то «затравленного зверька». Если бы он мог «посмотреть» её энергетику, он, скорее всего, увидел бы там что-то вроде огня, то вспыхивающего, то угасающего в вырезах хэллоуинской тыквы, символизирующего собой постоянный страх.
(Помните, как в фильме «Трещины», где учительница, никогда не покидавшая острова, а на своих уроках под видом собственных приключений преподносившая ученицам фрагменты прочитанных ею книг, выбирается в город, чтобы посетить магазин, и всю дорогу повторяет про себя фразу, которую должна произнести продавцу, - что-то вроде: «Дайте мне то-то, то-то и какое-то пирожное для сестры-хозяйки»? То есть себе она не смогла бы позволить такое пирожное, другие люди не должны знать, с какой целью она его покупает. Полная беззащитность перед «внешним миром». Мне почему-то всегда казалось, что она должна была испытывать что-то подобное вне своего привычного узкого круга, где всё определяется рамками приличий, вне своего «монастыря от обратного».)
 
Нос женщины, не слишком прямой и правильный, соответствовал, в общем-то, пропорциям лица, на котором гораздо большее внимание притягивал к себе её рот…
Кому-то могло бы показаться, что именно эта «часть» составляет своеобразную «изюминку» красоты Светланы. Кому-то, напротив, думалось, что, если бы не рот, она была бы почти «идеальной». Как бы то ни было, губы этой женщины (особенно нижняя, слегка «оттопыренная») были не слишком тонки, а потому она не красила их ярко, обычно ограничиваясь «блеском» (яркая или тёмная помада придала бы её лицу вульгарность, какую-то неудовлетворённость, отразила бы её подавленную жажду быть страстно любимой и неподдельно желанной – это выглядело бы словно призывный «крик» вовне). Прикус был не вполне «гармоничным»: верхняя челюсть выдавалась немного вперед.
Нет, наверное, большей пошлости, чем разбирать по деталям женскую внешность, производящую совокупное впечатление самобытной красоты. Но Валерию было скучновато в этом душном вагоне (и как он мог согласиться на путешествие поездом?), и мужчина продолжал разглядывать жену, пользуясь тем, что она этого не замечает, «порхая» и занимаясь устроением в их купе хотя бы какого-то временного «уюта».
 
Что Валерия со временем начинало понемногу раздражать во внешности Светланы, так это ее мелкие зубки. Когда она была моложе, супруг про себя «поэтически» сравнивал их с «отборными жемчужинками», однако теперь ее затравленная улыбка против его воли напоминала ему оскал какого-то мелкого грызуна, вроде загнанного в угол крысёнка.
Да и во всем облике Светланы вообще было что-то «зооморфное», причем животное, с которым Валерий почему-то болезненно «ассоциировал» свою супругу, было именно «зверьком» - небольшим, шустрым, угодливым и вечно запуганным.
 
Даже когда женщина улыбалась и шутила, когда «царила» на своих лекциях, производя на «толпу» обманчивое впечатление «веселой», «современной» и «близкой молодежи», при внимательном наблюдении в ее поведении всегда чувствовались какая-то опаска, потребность озираться по сторонам, постоянная оглядка на чужое мнение – особенно на мнение тех, от кого она как-то зависела или даже только могла зависеть.
Парадоксально, но такие люди, легко выступающие «на публике» (в которой каждый человек не воспринимается по отдельности) и способные серьёзно и ответственно выполнять функции мелких руководителей, нередко затрудняются при личном контакте, склонны защищаться каким-то «амплуа», скрытны и замкнуты по натуре; свой подлинный внутренний мир они тщательно ограждают от всех, нередко включая и самих себя.
 
Светлана даже в собственной семье как будто постоянно «играла роль» - она и дома никогда не расслаблялась полностью, не становилась абсолютно естественной; она как будто срослась с надетой однажды маской, сроднилась с этой своей напряженной позой. Она словно до сих пор опасалась, что её настоящую не поймут, не примут, осудят… Да и какая «она настоящая», Светлана за давностью времени уже, кажется, забыла сама – а может, никогда этого в полной мере и не знала. Она и теперь казалась всё той же маленькой девочкой, которая лицемерила, чтобы угодить своей авторитарной матери, не терпящей никакого «инакомыслия», чтобы заполучить немного внимания и ласки отца.
В подобной ситуации, увы, оказывается не так мало людей. Именно здесь – корень формирования таких психических «искривлений» личности, как садизм и мазохизм. Травма, как считается, у тех и у других одна и та же. Только люди, которые однажды признали, что их никто не любит и не собирается любить, порвали с прошлым, озлобились и приняли на себя ведущую роль, роль «тирана». Те же, кто продолжал втайне верить, что их всё-таки любят, просто они недостаточно хороши и должны стремиться стать лучше, стали «жертвами». Те и другие попали в сети отношений эмоциональной зависимости…
 
Сейчас Светлана была одета в зеленовато-коричневую майку и тонкие обтягивающие бежевые брюки. Валерий почти автоматически отметил, что это «несовершенно», что ему больше нравится «классическая» форма одежды «белый верх – тёмный низ».
Никаких особых украшений на женщине не было – ни цепочек, ни подвесок, ни браслетов; только простые серьги и обручальное кольцо. На занятия она носила эффектное золото, но в поезд ничего не надела – по-видимому, из соображений удобства и безопасности в дороге, потому что вообще Светлана была не из тех людей, которые наряжаются только «на выход» или «для кого-то». Валерий, конечно, сам не позволил бы своей супруге разгуливать по дому, что называется, в «бигудях, халате и тапочках». Но он, разумеется, и не женился бы на такой женщине.
 
Руки Светланы, некогда тонкие и гибкие, теперь стали несколько полноваты – впрочем, мужскому взгляду могли быть даже приятны эти «аппетитные» ямочки над локтями.
К «ухоженности» в целом претензий не было, хотя золотистый с искорками маникюр, которым так любовалась супруга, и казался Валерию чем-то вроде симпатичной, но пустячной женской забавы, на которую он смотрел со снисходительностью.
 
Таким образом, подробно оглядев Светлану, мужчина испытал двойственное чувство.
С одной стороны, он видел, что его жена еще довольно молода, свежа и привлекательна, что она следит за собой, что у нее есть вкус, что он сам ещё не до конца исчерпал этот источник «вдохновения» и удовольствий и что, по большому счету, в свое время он сделал неплохой выбор. Но с другой стороны, Валерий замечал и то, что женская молодость расцветает бурно и притягивает властно, но и увядает скоро и невозвратимо, оставляя на месте восхищения лишь недоумевающую разочарованность.
 
Это было похоже на «интересное» и недешевое блюдо в приличном ресторане… его не стыдно себе позволить, однако когда ешь его каждый день, из года в год, а вкус почти не меняется, оно сначала перестает доставлять наслаждение, а потом возникает пресыщение и самый вид его становится отвратительным; тем более, когда узнаешь, что в мире есть и более дорогие рестораны, и более искусные повара, и более изысканные деликатесы.
О, Валерий был из тех мужчин, кто, посещая «новую страну», не отказывался от «национальной кухни». Он был большой любитель обновлять ощущения.
 
***
 
«О пагубная женщина! – Подлец,
Улыбчивый подлец, подлец проклятый! –
Мои таблички, – надо записать,
Что можно жить с улыбкой и с улыбкой
Быть подлецом <...>».
(У. Шекспир. «Гамлет». Акт I, сцена V; пер. М. Лозинского)
 
«Век вывихнут. О злобный жребий мой!
Век вправить должен я своей рукой».
(У. Шекспир. «Гамлет». Акт I, сцена V; пер. А. Радлова)
 
Устроившись на новом месте, Светлана забралась на свою полку, посмотрела в окно и задумалась. Супруг, кажется, задремал наверху, а соседние места пока не были заняты.
Ехать предстояло около полутора суток: был вечер субботы, а прибытие в пункт назначения намечалось только на утро понедельника.
 
Уже смеркалось, и в окно хорошо было видно красочный южный закат. Как-то жутковато было сидеть в одиночестве в полутемном купе при наглухо закрытой двери.
Валерий не выносил «плебеев», которыми по преимуществу считал всех тех, от кого не зависел буквально. Он любил и умел общаться, но лишь тогда, когда дело касалось его личного благополучия. С женой он поддерживал «светские беседы» по целому ряду причин: желал продемонстрировать (прежде всего, себе) свое умственное превосходство (втайне он считал мужчин привилегированной «кастой», хотя в большинстве случаев и не показывал этого явно); хотел в очередной раз убедиться, что сделал достойный выбор, поскольку его супруга далеко не «примитивная самка»; наконец, вообще считал это вполне «подходящим» досужим времяпровождением для «приличной» семейной пары.
 
Светлана же любила говорить, потому что была прирожденным филологом.
Добившись поставленной в юности цели и по окончании аспирантуры став преподавателем, она даже (по собственному желанию) обучалась на специальных курсах риторического мастерства. В большой степени устная речь была полем самовыражения для этой женщины, и она мысленно любовалась собой, когда произносила действительно удачный монолог. Хотя, конечно, она могла «поддержать разговор» и потому, что этого требовали «правила приличия» или что это могло принести определенные выгоды.
 
Но была и еще одна причина, о которой, вероятно, даже не догадывалась сама Светлана, но на которую без труда мог бы указать опытный и внимательный врач-психотерапевт: непрестанной «болтовней» женщина старалась заглушить нараставший в ней с годами внутренний голос, прислушиваться к которому она не умела, так как была слишком ориентирована вовне, но который, тем не менее, со временем неумолимо становился все громче и уже настоятельно требовал к себе ее заботливого внимания.
Вот и теперь: едва она осталась наедине с собой, кто-то внутри начал задавать ей трудные, непривычные вопросы, на которые Светлана не знала ответов, а заглушить его, «заболтать» было не с кем, поэтому женщине становилось всё более не по себе.
 
Преподавательнице казалось (во многом не без влияния книг, где большинство «думающих» героев были изгоями), что подобные размышления есть признак душевного нездоровья, психического неблагополучия, социального дискомфорта. В самом деле, станет ли довольный своей внутренней и внешней жизнью «нормальный» человек думать о том, кто он, зачем он, что главное в жизни, какова цель его существования на земле?..
Нет, для «нормального» человека, каким всегда прежде считала себя Светлана, было бы очевидно: она – достойная дочь приличных родителей, жена преуспевающего мужчины, мать воспитанного ребенка, признанный литературовед и доцент в прекрасном институте.
Однако для той «ненормальной» части, которая в последнее время «распространялась» внутри этой женщины, вышеперечисленное не было не только исчерпывающим, но даже и подходящим ответом, и всё чаще ей становилось страшно, когда эта часть начинала внушать, что дочь, жена, мать, учёный, преподавательница – это просто социальные роли, что это вовсе не она сама, не Светлана Александровна; это, обращаясь к образному сравнению психологов, в лучшем случае только её «одежда», в худшем – всего лишь налипшие на этой «одежде» «нитки» и «пылинки».
 
Но кто же тогда она? От этого вопроса Светлане Александровне хотелось убегать, прятаться, плакать, потому что ответа она не знала. Однако деваться от себя было некуда, отвлекавшие прежде люди теперь оставались снаружи и больше не помогали.
Женщине казалось, что она сходит с ума, и опасения нарастали, что превращало её и внешне в ещё более запуганного «зверька». Ведь столько лет она жила и действовала привычным образом и совершенно искренне была вполне удовлетворена течением своей «правильной», благополучной жизни, а теперь вдруг её «модель мира» начала крениться, как карточный домик от ветра, вот-вот готовая рухнуть и рассыпаться. И неизвестно было, что противопоставить этому «домику» – какую внутреннюю крепость, где обрести твердыню вместо сползающего влажного песка, в чем отыскать защиту.
 
Когда со Светланой впервые начали происходить подобные вещи, сначала она по привычке ориентироваться на других побежала от себя за «спасением» вовне.
Прежде, когда с ней всё было «в порядке», она и не замечала, насколько безразличны к другим многие окружающие люди, насколько опасны социальные игры и насколько непрочно положение отдельного «винтика» в отлаженном механизме мощной «системы». Пока она была молода, красива, энергична, целеустремленна и успешна, ей казалось, что её все вокруг уважают и ценят за эти качества и достижения. Однако теперь ей зачем-то начала раскрываться страшная «правда жизни», состоявшая в том, что «ценили» и «уважали» вовсе не её, а именно её молодость, красоту, энергию, волю к «победе» и успех.
 
Её родители, её супруг, её начальство в институте ценили только образ достойной дочери, завидной жены, удобной сотрудницы. Сама по себе, как ей вдруг стало ясно, Светлана Александровна никого не интересовала. Даже (как ни больно и как ни горько было это признавать) самых «родных» и «близких» людей.
Стоило ей оступиться – и её место (то самое, которое пока освещалось лучами внимания, гордости и зависти) сразу занял бы другой человек, чьи качества на тот момент оказались бы более «подходящими». Если с родителями это было бы сложнее, то в случае с Валерием и уж тем более с работой, скорее всего, именно так и произошло бы.
 
И ради чего вообще она жила? Светлана оглядывалась на всю свою прежнюю жизнь и с ужасом понимала, что целых тридцать девять лет (добрую половину человеческой жизни средней продолжительности!) отдала одной цели – соответствовать чьим-то ожиданиям. Каждый поступок, едва ли не каждое слово она соизмеряла с чужими представлениями.
Она старалась быть такой и жить так, чтобы её родителям не было «стыдно» за дочь; чтобы быть «достойной» своего перспективного и состоятельного супруга; чтобы её равнодушный избалованный сын случайно не счёл её не такой, какой «должна» быть «идеальная» мать, и не утратил к ней «уважения»; чтобы его учителя и одноклассники не сказали, что у мальчика нервная, безвкусная, скупая или тому подобное мать; чтобы на работе не лишиться «нагрузки», дипломников, благоволения начальства и расположения коллег; в конце концов, чтобы студенты считали ее «весёлой» и «современной».
 
Светлана Александровна всегда стремилась к навязанным (родителями и окружением, «социумом» вообще) целям: «приличная» семья, благоустроенная квартира, успешная карьера, высокий доход, материальный достаток, привлекательная внешность…
По большому счету, у женщины не было даже настоящих подруг, потому что те, перед кем она так любила хвастаться своими «достижениями», были на самом деле совершенно чужими ей людьми, избранными ею «от головы» на том основании, что по внешним признакам соответствовали общественным представлениям о «достойном» круге.
 
Начав осознавать свою жизнь, Светлана Александровна всё чаще приходила в ужас.
И если сначала её беспокоило лишь собственное душевное здоровье, то теперь женщине неожиданно стало казаться, что весь мир… «вывихнул сустав».
 
***
 
«Рыбак выпустил подставку и отшатнулся – ноги Сотникова закачались рядом, сбитая ими шапка упала на снег.
<...>
– Гы-гы! Однако молодец! Способный, падла! - с издевкой похвалил полицай и с такой силой ударил его по плечу, что Рыбак едва устоял на ногах, подумав про себя: «Чтоб ты околел, сволочь!» Но, взглянув в его сытое, вытянутое деревянной усмешкой лицо, сам тоже усмехнулся – криво, одними губами.
– А ты думал!
<...>
…Неприятный холодок виновности коснулся его сознания. Но он еще не хотел верить в свою причастность к этой расправе – причем тут он? Разве это он? Он только выдернул этот обрубок. И то по приказу полиции.
<...>
Вся группа уже застыла в строю, с радостной исполнительностью подчиняясь зычной команде старшего, который, скомандовав, и сам обмер в сладостном командирском обладании властью, на немецкий манер выставив в стороны локти.
– Смирно!
Полицаи в колонне встрепенулись и снова замерли. Старший повел по рядам свирепым строевым взглядом, пока не наткнулся им на одинокую фигуру на тротуаре.
– А ты что? Стать в строй!
<...>
Рыбак промолчал, отчетливо понимая, что с побегом покончено, что этой ликвидацией его скрутили надежнее, чем ременной супонью. И хотя оставили в живых, но в некотором отношении также ликвидировали.
<...>
Рыбак рванул скрипучую дверь, заперся на проволочный крючок, взглянул вверх. Потолок был невысоко, но для его нужды высоты, видимо, хватит. Между неплотно настланных досок вверху чернели полосы толя, за поперечину легко можно было просунуть ремень. Со злобной решимостью он расстегнул полушубок и вдруг застыл, пораженный – на брюках ремня не оказалось. И как он забыл, что вчера перед тем, как их посадить в подвал, этот ремень сняли у него полицаи. Руки его заметались по одежде в поисках чего-нибудь подходящего, но нигде ничего подходящего не было.
За перегородкой топнули гулко подошвы, тягуче проскрипела дверь – уходила последняя возможность свести счеты с судьбой. Хоть бросайся вниз головой! Непреодолимое отчаяние охватило его, он застонал, едва подавляя в себе внезапное желание завыть, как собака.
<...>
Рыбак высморкался, рассеянно нащупав пуговицу, застегнул полушубок. Наверно, ничего уже не поделаешь – такова судьба. Коварная судьба заплутавшего на войне человека. Не в состоянии что-либо придумать сейчас, он отбросил крючок и, стараясь совладать с рассеянностью, вышел из уборной.
 На пороге, нетерпеливо выглядывая его, стоял начальник полиции».
(Василь Быков. «Сотников»)
 
Она лежала на нижней полке в неуютном закупоренном купе и слушала стук колес.
Уже совсем стемнело, и в вагоне зажгли люминесцентные лампы. Валерий размеренно сопел у себя наверху. Попутчики не подсели. Сна не было.
 
…Это произошло четыре с половиной года назад.
Шла зимняя сессия у заочников. Заведующая кафедрой, находившаяся в командировке, позвонила Светлане Александровне и поручила ей «представлять кафедру» у руководства факультета, на официальном «разбирательстве» с какой-то второкурсницей.
 
Как было изложено в докладной записке, студентка употребила нецензурную брань по адресу строгой взыскательной преподавательницы с другой кафедры того же факультета, принципиально не поставившей зачет по своей дисциплине старосте их группы.
Когда оказалось, что преподавательница услышала произнесенные ею слова, девушка попыталась оправдаться тем, что сказанное относилось якобы к одной из одногруппниц. Преподавательница не пожелала выслушивать лживые объяснения и подала начальству бумагу, на которую студентка вместо раскаяния и извинений ответила вызывающей «объяснительной», где писала, что она «творческая личность» и потому ей простительно быть несдержанной, что употребленное ею слово является литературным и даже в словаре характеризуется пометой «бранное», но не «обсценное», и что-то еще в том же духе.
 
Признаться откровенно, эта преподавательница, Людмила Владимировна, была самым настоящим «энергетическим вампиром», с которой избегали тесно общаться не только студенты, но и многие коллеги. Ей доставляло странное удовольствие издеваться над студентами, прилюдно унижать их, намеренно «проваливать». Она и сама говорила: «Когда я занижаю вам отметки, у меня нормализуется давление и утихает мигрень». У этой женщины не случалось «любимчиков» - она ненавидела всех студентов одинаково.
В группе на очном отделении, где она была куратором, ребята отличались «забитостью», замкнутостью, безразличием друг к другу и ко всему происходящему.
 
…Как это часто бывает у заочников, в ту зиму расписание занятий не отличалось определённостью и стабильностью. У группы, где училась девушка, с которой предстояло «разобраться», Людмила Владимировна вела два предмета, а в расписании был указан просто номер аудитории – не конкретный предмет и не тем более форма занятия.
На первом занятии с ней студенты поинтересовались, к чему готовиться на следующую встречу. Преподавательница ответила очень грубо, что всё указано в расписании. Всей группе она очень не понравилась, поскольку беспричинно повышала голос, без стеснения обзывала студентов «дураками» и «лентяями» и обещала всех «утопить» на «отчётности».
 
В начале следующего занятия Людмила Владимировна неожиданно объявила, что сегодня зачёт по второй из преподаваемых ею дисциплин, о чём студенты предупреждены не были; список вопросов для подготовки на её кафедре также отсутствовал.
Преподавательница распределила вопросы, которые студенты впервые видели; когда Маша, виновница будущего «собрания», попыталась вступить по этому поводу в какой-то адекватный диалог, Людмила Владимировна набросилась на неё с криками в духе «Да кто ты такая, как ты смеешь мне прекословить, я тебя раздавлю и уничтожу, на пары ко мне ты теперь не зайдёшь, отметки выше «единицы» по моим дисциплинам тебе не видать».
После того, как студенты сдали написанное, преподавательница велела им через пару часов подойти на кафедру с зачётными книжками, чтобы проставить в них результаты.
 
Когда Маша с несколькими одногруппницами подошли к двери, там уже стояла староста; она как раз заглянула на кафедру и узнала, что ей поставили «не зачтено». Маша, ещё не знавшая об этом, спросила у старосты, где их «зачётки»; та ответила, что одна девушка из их группы увезла их с собой, поскольку её срочно куда-то вызвали и у неё не было времени кого-то искать. «Вот ***! – воскликнула Маша. – Как же мы завтра без «зачёток» попадём в институт?» (Заочникам не выдавали студенческие билеты).
Сразу после этого Людмила Владимировна выскочила из-за двери с воплем: «Так ты ещё и оскорблять меня смеешь!» - и, не дав сказать слова, побежала писать докладную.
 
Методист позвонила Маше, когда та уже была по пути домой; девушка вернулась в институт. В учебном отделе ей посоветовали сразу взять на себя вину, извиниться перед Людмилой Владимировной и тем избавить себя от ненужных переживаний и санкций.
Однако студентка предпочла написать развёрнутый, вдумчивый ответ на импульсивное обвинение преподавательницы; в своём «послании» она отчаянно призывала незнакомое ей руководство к человеческому участию и к справедливости, «невзирая на статусы».
 
Прочитав эту «встречную» бумагу, Людмила Владимировна пришла в ярость. Она потребовала «опустить», «раздавить», «уничтожить» дерзкую, строптивую студентку и наотрез отказалась решить «полюбовно» вопрос, по сути не стоивший «выеденного яйца».
С преподавательницей, имевшей не только отвратительный характер, но и сильное «прикрытие», предпочитали не связываться, так что пришлось устраивать формальное мероприятие с ведением протокола, на которое Машу вызвали особой бумагой под подпись. Специальность, по которой училась девушка, курировалась той самой кафедрой, где работала Светлана Александровна, поэтому от них и потребовали представителя.
 
…Светлана Александровна видела эту девушку в первый раз.
Выглядела та вполне «прилично»: по случаю «собеседования» с «начальством» студентка была одета в строгий серый костюм, аккуратно причесана и накрашена. Когда она вошла в кабинет, в ней не чувствовалось никакого вызова, никакого протеста. Как видно было, она совершенно искренне, хотя и наивно, полагалась на «справедливость».
 
Однако когда Людмила Владимировна «вдохновенно», со знанием дела попыталась устроить ей «показательную расправу», девушка неожиданно проявила сильный характер.
Она признала свою вину лишь в том, что действительно произнесла бранное (хотя и литературное) слово в стенах учебного заведения, и попыталась в качестве объяснения подробно изложить свое видение всей этой нелепой ситуации, однако просить прощения у преподавательницы не стала, мотивируя это тем, что никаким образом её не оскорбляла.
 
«Вы оскорбили меня уже тем, что заставили мои чуткие уши услышать грубую брань!» Образованный взрослый человек – отнюдь не жаждущий дешёвого самоутверждения никем не признанный подросток, - Людмила Владимировна и здесь продолжала морально издеваться над студенткой как только могла… наверное, это было и в самом деле жестоко.
Между тем, в ходе детального «разбирательства» отчётливо прояснилось, что девушка действительно аффективно адресовала бранное слово своей одногруппнице, которая, по предположению, не дождалась остальных ребят и увезла с собой их зачётные книжки.
 
Но «такие люди не идут на попятные». Людмила Владимировна говорила, что сделает всё возможное, чтобы девушка не только не осталась в рядах студентов этого вуза, но и лишилась работы… она приехала из какого-то провинциального города, где была в средней школе педагогом дополнительного образования. Преподавательница принялась звонить в эту школу, чтобы поговорить с её директором, завучами – чтобы все, все знали, «какую змею пригрели на груди», какую «аморальную личность» подпускают к детям… Потом она говорила даже с матерью этой девушки, откуда-то достав номер её мобильного, однако та лишь нервно заявила, что её дочь – взрослый человек и со всем разберётся сама.
В общем, затевая всю эту безобразную, «сюрреалистичную» историю, Людмила Владимировна рассчитывала на «моральное удовлетворение», только она его не получила.
 
Да, в своей объяснительной девушка писала, что, и будучи несправедливо обвинённой, не желает ни с кем ссориться, что хочет разрешить и готова забыть это недоразумение…
Когда Светлане Александровне дали этот листок бумаги, своего рода произведение литературы, и представитель кафедры должна была что-то сказать по данному поводу, она (не зная достоверно, какие у руководства планы относительно попавшей в абсурдную ситуацию студентки) прокомментировала этот «крик души» через силу выдавленными словами: «Да… это, конечно… слишком».
 
Они все первым делом подумали, что студентка «бросает вызов», тогда как девушка была так открыта и прямодушна, как, наверное, никто другой в мертвом, холодном, сером кабинете ни до этого случая, ни после него.
Ни тот парень с этой же специальности, который пытался доказать методистам, что ему ни к чему тратить силы на «побочные» дисциплины, поскольку в жизни он собирается заниматься исключительно творчеством и уже приступил к написанию грандиозного исторического романа. Ни тот странный студент в красной футболке с изображением Че Гевары, учившийся на курс младше, который открыто выступил против мелких поборов… Оба они «исчезли», кажется, не закончив и второго курса.
 
Девушка и тогда пыталась напрямую обратиться к обвинившей её преподавательнице с вопросом: «Послушайте, зачем Вам это нужно?» Она снова говорила что-то о «социальных статусах»… о том, что решать вопросы нужно по чести, не смотря на лица.
Людмиле Владимировне было наигранно смешно. «Вы, жалкая студентка второго курса, никчёмный «педагог дополнительного образования» – даже не учитель – из средней школы далёкого маленького городка… Да понимаете ли Вы, что если мы захотим, то Вас не возьмут здесь на работу ни в одно приличное учреждение? Представляете, сколько людей стояло перед нами на этом месте, а среди них были и гораздо более значимые в социальном плане личности – ведь правда, Светлана Александровна?» «Да, здесь и не такие стояли, а так вызывающе себя не вели», - «подтвердила» представитель кафедры.
 
…Зачем она это сказала? Разве кто-то просил – ведь она с Людмилой Владимировной никогда не состояла в дружеских отношениях, чтобы добровольно поддерживать её произвол? Что же, так хотела «выслужиться» перед начальством, по уверенному поведению коллеги предположив, что дело это уже решённое и студентка всё равно обречена? Или желала получить по случаю свою дозу извращённого «садистского» наслаждения, уставшая постоянно опасаться и преклоняться сама? Или же просто сработал инстинкт самозащиты, в неприглядной форме проявился обычный страх?
Она этого не знала.
 
Светлана Александровна закрыла глаза от тяжести этого воспоминания, от вновь испытываемых ею ужаса, боли и стыда за сыгранную там (причём в какой-то степени и по собственной инициативе) роль. И ведь это была не единственная подобная история, в которой «по долгу службы» ей против воли пришлось принять «соучастие». Действительно, скольких молодых людей душевно, морально надломили те, кто самим своим положением, «статусом» призваны были поддерживать, укреплять и возвышать?..
Обычно она старалась об этом не думать.
 
Правда, именно эта девочка «осталась жива». После долгих раздумий «руководство» расценило, что отчислять студентку нет причин, поскольку она не имеет академических задолженностей, более того – учится преимущественно на «пятёрки»; «наказание» было скорее формальным: внесли предупреждение в личное дело – ну и закулисно исключили из юбилейного сборника её стихи и не приняли для участия в олимпиаде её очерк.
Далее же девушка не только благополучно продолжила обучение в этом вузе, но и в своё время получила «красный» диплом и даже была рекомендована в аспирантуру приглашённым председателем комиссии – доктором наук, профессором и членом Союза писателей, к которому прислушивались, - на защите дипломных работ. Ее интеллектуальные и творческие способности были со временем признаны всеми.
 
А тогда единственным, кто неожиданно вступился за неё на заседании кафедры, был преподаватель колледжа при вузе и их совместитель Константин Сергеевич, который, ко всеобщему изумлению, через полгода, по-видимому, стал ее «гражданским мужем»…
И надо ли говорить, что той самой студенткой, случайно увидевшей её неприглядную сторону, была девушка, которую Светлана Александровна сегодня встретила на вокзале?..
 
Глава 3. Санаторий «Белая чайка»
 
Наутро в понедельник обе пары прибыли в санаторий «Белая чайка».
 
В дороге Светлана Александровна лишь однажды видела Машу и её спутника – когда вышла в воскресенье днём «подышать воздухом» во время продолжительной стоянки на крупной станции. Знакомые покупали у дряхлой, плохо одетой старушки мелкие и, должно быть, кислые, а то и червивые яблоки… сделать это можно было, наверное, лишь из жалости.
Женщине очень хотелось подойти, поздороваться, обменяться впечатлениями поездки, развеять тоску… но она понимала, что ей вряд ли обрадуются, а потому сдержала себя.
 
Что-то происходило с ней…прежние ценности внезапно переставали иметь большое значение, и «полезные» люди больше не привлекали Светлану. Странная же эта пара, на которую преподавательница, как и многие другие, смотрела раньше как на «заморскую диковинку», теперь почему-то вызывала у неё какую-то необъяснимую симпатию.
Однако дистанция, которая явно ощущалась между Светланой и этими людьми, обостряла душевную боль, углубляла внутренний кризис этой молодой женщины.
 
До санатория эти две пары добирались по отдельности.
Светлана не видела Машу и Константина на перроне «станции назначения». Валерий взял такси, которое быстро и комфортно доставило его с супругой в нужное место.
 
Ещё в воскресенье в поезде мужчина спросил у Светланы, кто были эти нелепые люди, которым она «из каких-то загадочных соображений» так обрадовалась при встрече.
«Мой коллега, тоже преподаватель – русского и литературы, но в колледже, у нас на кафедре время от времени совмещает при наличии свободных часов… и его подруга, наша бывшая студентка – в этом году получила диплом; она писатель», - ответила женщина обстоятельно и без тени иронии, так что Валерий посмотрел на неё с некоторым недоумением. Эти люди наверняка ехали к месту отдыха общественным транспортом.
 
Светлана увидела их в коридоре, закрывая дверь своего двухместного номера, чтобы отправиться в столовую на обед (куда уже ушел нетерпеливый Валерий). Женщина обрадовалась так, что это даже для неё самой было неожиданным. Она поприветствовала знакомых бурно, с лучезарной улыбкой. Они ответили вежливо, но очень сдержанно.
Оказалось, что они остановились на том же этаже, хотя и в другом его конце.
 
В столовую – на первый этаж – спускались вместе.
- Как доехали? – спросила Светлана Александровна.
Константин, очевидно не желавший «общения», подтолкнул подругу под локоть.
- Спасибо, хорошо, - не слишком охотно ответила Маша.
- На чём добирались до санатория? Я пыталась высмотреть вас на перроне, но там было столько людей. Мы с Валерием брали такси, и я думала, что мы могли бы доехать вместе.
- На автобусе, - сухо сказала девушка.
- Уже обустроились в комнате?
 - Что-то вроде того.
Что ж, попытки Светланы Александровны «разговорить» своих «необычных» знакомых снова не увенчались успехом. Она не очень смутилась, но временно замолчала.
 
- Значит, будем жить на одном этаже, - снова не удержалась женщина уже возле столовой. – Вы тоже на две недели сюда?
- Да, по обычной путевке.
- Уже запланировали культурную программу на ближайшие дни?
- Пока нет.
- Не желаете присоединиться к нашему столику? Я вижу, Валерий занял места у окна.
- Спасибо, но не хочется мешать вашему семейному обеду, - сразу было видно, что Маша отвечала через силу, негромко и коротко.
- Ну, что же, рада была повидать вас, поговорить. Ещё увидимся. Приятного аппетита!
- Благодарим. Вам тоже.
Да, рассчитывать на приятную лесть от этой девушки не приходилось. Она даже «ради приличия» не сказала Светлане Александровне, что тоже рада была с нею встретиться. И во время всего разговора Маша почти не поднимала на собеседницу глаз.
 
Оделась девушка, как успела заметить преподавательница, столь же просто и удобно, как в дороге. На ней были голубая майка, синие спортивные бриджи, синие же (это был её любимый цвет) босоножки. Волосы, длинные, светлые и мягкие, без лишних затей были заколоты сзади «крабом». Косметики на Машином лице не обнаруживалось совсем. С серебром, правда, девушка не расставалась, но для нее все эти многочисленные серьги, витые кольца, причудливые браслеты были скорее символами, чем просто украшениями.
Особой приязни к Светлане Александровне бывшая студентка не проявляла… отчётливой антипатии, впрочем, тоже. Понятно было, что это личность настолько «самодостаточная» и творчески отстранённая от «внешнего мира», что возможное мнение преподавательницы вообще мало ее заботило. По крайней мере, тратить лишний раз драгоценную энергию на пустые разговоры и пускать кого-то в собственный мир девушка вряд ли собиралась.
 
Между тем, Валерий заметил, что супруга пришла в столовую не одна.
- Неужели это «чудо чудное, диво дивное» тоже остановилось в нашем санатории? – иронически спросил он у Светланы.
- Как видишь, - коротко ответила женщина, и было видно, что тон мужа ей не слишком приятен, хотя Валерий не представлял, что могло быть общего у его «правильной», «нормальной» Светланы с этими «ожившими» книжными персонажами.
 
Он решил пошутить:
- Ты, кажется, к кому-то из них не совсем ровно дышишь?
Светлана неожиданно покраснела, задохнулась, глянула в окно, постучала пальцами по столу, а потом с наигранной непринужденностью поинтересовалась меню. Валерий ненадолго задержал на супруге внимательный взгляд своих прищуренных глаз, затем невзначай придирчиво оглядел её отрешённого и непритязательного коллегу. Но что-то подсказало ему, что как раз тут беспокоиться совершенно не о чем…
 
***
 
«Знак отличается от обычного явления тем, что он всегда сигнализирует о начавшемся переходе на существенно отличную линию жизни.
<...>
Как ни странно, самые ясные и четкие путеводные знаки – это фразы людей, брошенные как бы невзначай, спонтанно, без предварительного обдумывания.
<...>
Душевный дискомфорт – тоже очень ясный знак, только, как правило, на него мало обращают внимания. Если нужно принять решение, никто лучше вашей души не знает, как это делать».
(Вадим Зеланд. «Трансерфинг реальности». Книга I. «Скольжение в пространстве вариантов». Глава VI. «Течение вариантов. Путеводные знаки»)
 
Весь этот день Светлана больше не видела Машу и её спутника. После обеда те покинули санаторий – отправились, вероятно, купаться или бродить по городу. Валерий погрузился в свои проекты и забыл обо всём, так что даже море его не интересовало, тем более что он всегда мог позволить себе приехать на курорт, стоило лишь пожелать.
Идти на пляж одной Светлане не хотелось, и она решила устроить себе экскурсию по санаторию. Внизу, помимо «ресепшена», бара и прочего подобного, находились тенистый «зимний сад», спортивная площадка, уютный бассейн. Сильной жары не было, но от нечего делать Светлана решила немного там поплавать. Едва она выбралась из воды и растянулась на полотенце, с ней попытался «завязать знакомство» какой-то не вполне трезвый и не слишком приятный отдыхающий, так что пришлось подняться наверх.
 
Женщина посидела на диванчике в вестибюле… было скучно. Но и в номере спасения не нашлось. Лишь бы не отдаваться тягостным мыслям и томительным ощущениям, в последнее время находившим на неё всё чаще, Светлана взялась за чтение книги.
Небольшой курортный городок тоже не обещал новизны, так что и гулять не тянуло. «Зачем только мы приехали сюда?» - с обидой подумала женщина, искоса поглядывая на Валерия, который полулежал на кровати и совершенно не обращал на супругу внимания.
 
- Мы хотя бы вечером сходим искупаться? – вкрадчиво спросила она.
- Не знаю; если успею закончить проект; это очень важно – заказ постоянного и солидного клиента, со средствами и связями… Что, ты никогда не видела моря? Думаю, оно мало изменилось. Ну, прогуляйся одна, если тебе так хочется на пляж. Или пригласи эту девушку, твою знакомую, составить тебе компанию.
 
Это была хорошая мысль, потому что она отражала тайное желание Светланы, но, если бы Валерий не озвучил его, женщина вряд ли призналась бы себе в этом. В самом деле, наверное, это выглядело бы глупо: пригласить на прогулку свою бывшую студентку, перед которой, к тому же, Светлана смутно чувствовала себя виноватой. Еще неизвестно, согласилась бы Маша или нет, а её отказ сильно уязвил бы самолюбие Светланы.
Однако теперь, когда муж высказал эту идею, женщине начало казаться, что это не так плохо, что Валерий никогда не сделал бы необдуманного, абсурдного предложения.
 
Светлана начала с нетерпением ждать ужина, когда она почти наверняка могла встретиться со знакомыми в столовой. Немного успокоенная, женщина даже увлеклась чтением… но увы, к ужину Маша и Константин всё ещё не вернулись.
За столиком Светлана сидела как на иголках, и Валерий снова заметил, что с его женой «что-то не так». Он больше не опасался ее коллеги (у него на такие вещи было «чутье»)… но с ней явно происходило что-то, и он никак не мог понять, что именно. Во всяком случае, «странное» состояние Светланы было каким-то образом, несомненно, связано с этой необычной парочкой. Валерий решил пока просто наблюдать… к тому же, его поглощали другие мысли, другие чувства или, скорее, желания, фантазии и устремления.
 
К вечеру Светлана ощутила небольшую головную боль, поэтому легла спать пораньше.
Вернувшись из столовой, женщина лишь постояла немного на балконе, вглядываясь в огни и почти ни о чем не думая. До моря было недалеко, но отсюда его не было видно. Первый день отдыха прошел, а она так и не «поздоровалась» с морем. Светлана решила, что завтра во что бы то ни стало посетит пляж, даже если придется идти туда одной. Внутри нее сдвигались целые пласты, так что она не успевала отдавать себе адекватный отчет о событиях собственной душевной и психической жизни. И она, в силу долгой привычки, предпочла опять отмахнуться, пустить все на самотек…
 
Когда она вернулась в комнату, Валерий еще не собирался ложиться. «Извини, дорогая, но это, правда, очень важно. Я надеюсь, что вскоре смогу закончить хотя бы определенный этап этого проекта, и тогда мое внимание будет полностью принадлежать тебе». Какие приторные слова! Светлана ничего не хотела от Валерия, она и не настаивала на его «внимании», ее совсем не привлекала сейчас физическая близость с мужем.
Она вдруг поняла, что уже давно «питалась», пользуясь образным сравнением самого же Валерия, одним и тем же блюдом… вкусным, красиво оформленным, недешевым… но до тошноты приевшимся в своей предсказуемости. Хотелось взять шоколадное пирожное и посыпать его хотя бы жгучим перцем… если уж нельзя было этой холодной зимой безразличия достать ярко-красной, дразнящей, с соблазнительной кислинкою вишни.
 
Глава 4. Люди и куклы
 
«Был какой-то странный, мятый, прыгающий разговор. Почему-то о Достоевском. Ганчук говорил, что недооценивал Достоевского, что Алексей Максимыч не прав и что нужно новое понимание. Теперь будет много свободного времени и он займется. Юлия Михайловна смотрела на мужа с печальным и страстным вниманием. Он говорил что-то в таком духе: мучившее Достоевского – все дозволено, если ничего нет, кроме темной комнаты с пауками, – существует доныне в ничтожном, житейском оформлении. Все проблемы переворотились до жалчайшего облика, но до сих пор существуют. Нынешние Раскольниковы не убивают старух процентщиц топором, но терзаются перед той же чертой: переступить? И ведь, по существу, какая разница, топором или как-то иначе? Убивать или же тюкнуть слегка, лишь бы освободилось место? Ведь не для мировой же гармонии убивал Раскольников, а попросту для себя, чтобы старую мать спасти, сестру выручить и самому, самому, Боже мой, самому как-то где-то в этой жизни…
   Он размышлял вслух, не заботясь о том, слушают его, понимают ли. У него и голос переменился. Вдруг пришла Соня. Как раз на словах Ганчука:
   – Вот и вы, Дима, зачем вам приходить сюда? Это совершенно необъяснимо с точки зрения формальной логики. Но тут есть, может быть, объяснение другого толка.
   – Папа! – крикнула Соня, бросившись к Глебову. – Не мучай Диму! Его и так намучили!
   И она встала перед Глебовым, загородив его, будто Ганчук мог в Глебова чем-то кинуть. Но Ганчук ее не слышал, не видел.
   – Тут есть, может быть, – говорил он, – объяснение метафизическое. Помните, как Раскольникова все тянуло к тому дому… Но нет! Не то! – Он четким, профессорским жестом отсек собственное предположение. – Там все было гораздо ясней и проще, ибо был открытый социальный конфликт. А нынче человек не понимает до конца, что он творит… Поэтому спор с самим собой… Он сам себя убеждает… Конфликт уходит в глубь человека – вот что происходит…
   – Папа, дорогой, – сказала Соня, – я тебя умоляю!
   – Ну, хорошо, дочка, пожалуйста. Извини меня. – Ганчук впервые посмотрел на Глебова внимательно, узнающе. – К тому же я вовсе на него не в обиде. Нисколько, абсолютно не в обиде».
(Ю. Трифонов. «Дом на набережной»)
 
На следующий день они встретились за завтраком.
Вернее, Светлана увидела Машу и её спутника издалека, когда те входили в столовую. Валерий заметил, какое внимание уделила его супруга этой паре, и на этот раз ничего не сказал, чтобы не смутить Светлану неосторожным словом и иметь возможность понаблюдать за ней, что называется, «в естественных условиях». Супруга действительно часто поднимала глаза от своей тарелки и бросала в сторону очевидно интересующих её людей короткие, но чрезвычайно характерные взгляды.
 
Когда кто-нибудь целенаправленно, пусть и время от времени, смотрит на тебя на протяжении определённого периода, в конце концов, это становится невозможно не заметить. Наступил момент, когда Маша тоже увидела Светлану с мужем. Оба они кивнули ей. Девушка ответила тем же.
Валерий, кажется, начал кое о чем догадываться, и его эта ситуация даже забавляла. Ему захотелось самому познакомиться с Машей поближе. Эта девочка, конечно, не вписывалась ни в какие рамки, но она была писателем, а значит, могла позволить себе свободу, недопустимую для человека «обыкновенного». Она без тени смущения спускалась в столовую в одежде самой простой и без макияжа, но с учётом личности Маши было в этом что-то даже… «пикантное».
 
После завтрака Валерий и Светлана отправились наконец-то к морю.
Они купались, загорали, болтали… настроение у женщины было лучистым, но не только потому, что супруг оторвался от своего ноутбука, светило солнце, над головой простиралось чистое и ясное небо, а у ног ласково потягивалось приветливое тёплое море.
 
Они вернулись в санаторий к концу обеденного часа. Знакомых в столовой не было. Те вообще были большими любителями уединяться, бродить, осваивать окрестности, созерцать природу, наслаждаться текущим моментом. Светлане пока не были доступны такие удовольствия. Каждый миг своей жизни она привыкла превращать в деятельный, целенаправленный в попытках заглушить голос собственной души и в страхе задуматься.
Пообедав, супруги пришли в свой номер, где посвятили какое-то время традиционным интеллектуальным беседам – это было у них чем-то вроде семейных состязаний на широту кругозора или обязательных упражнений для тренировки умственных и коммуникативных способностей. Свежий воздух, движение, яркая и щедрая южная природа утомили их с непривычки, так что после «бесед» решили немного вздремнуть.
 
После сна и устроенного в номере лёгкого полдника Валерий вновь вернулся к своим занятиям, ещё раз ненавязчиво предложив Светлане вместо того, чтобы скучать взаперти, присоединиться к своим знакомым. Мужчине было даже интересно, какое продолжение получит эта неожиданно обрисовавшаяся – пока в неясных штрихах – история.
Светлана не сразу решилась подойти к Маше с этим предложением. Сначала женщина отправилась погулять по санаторию… она поняла, что её знакомые вернулись с прогулки, проходя мимо двери в их номер. Побыв некоторое время наедине с собой, полюбовавшись растениями в «зимнем саду», медитативно посозерцав для успокоения голубую воду в солнечном бассейне, Светлана поднялась на свой этаж и устроилась на диване неподалеку от заветной двери, листая взятый со столика журнал, в надежде на то, что Маша рано или поздно выйдет за чем-нибудь из комнаты. Однако время шло, а никто не выходил.
 
***
 
Маша и Константин не так давно вернулись с прогулки. Подкрепившись, Машин приятель прилёг отдохнуть; девушка же, не имевшая привычки спать днем, принялась читать электронную книгу, поскольку творчество требовало самоотдачи, а отвлекаться от реальности и «улетать» в вымышленный мир её сейчас совсем не тянуло.
Молодость полна сил, и Маше не хотелось сидеть в санатории целыми днями, лишь ненадолго выбираясь отсюда окунуться в тёплую солёную воду и прогуляться по тихим улицам гостеприимного прибрежного городка. Поэтому вчера, едва разместившись в номере и позавтракав, друзья отправились сразу на пляж, не тратя время на пребывание в номере. Маша так любила море: серое в непогоду, сине-зелёное ясным днем, золотое или розоватое в лучах заката – оно было прекрасно. Оно успокаивало, исцеляло, вдохновляло.
 
После наполненного радостью купания и расслабленного лежания на прогретом песке девушка и ее спутник, с которым они так друг друга понимали, вернулись в санаторий.
Совсем немного отдохнув, приятели снова выбрались в город. Они отыскали местный бювет и принялись, как это обычно делали на курортах, пить курсом минеральную воду, которой приписывали всевозможные уникальные свойства. Эти люди вообще были горячими поклонниками «талассотерапии»; может быть, причиной тому было место Машиного рождения – девушка появилась на свет на далеком дальневосточном острове. Потом просто гуляли по улицам, фотографировали местные достопримечательности.
 
Сегодня с утра они умудрились записаться на курс лечебно-грязевых ванн. Интересы у этих «творческих личностей» были поразительными для обычного человека. Процедуры в санатории они принимали с утра, поэтому пообедали рано и снова ушли к морю.
Маша планировала выбираться из санатория не менее двух раз: на купание утром и на продолжительную прогулку по городу вечером. Константину же это было тяжеловато – не столько физически, сколько морально: он был крайне замкнутым, избегал незнакомых людей и предпочитал проводить своё время за чтением или просмотром чего-то «культурного».
 
Маша, конечно, тоже не отличалась общительностью, но у неё было другое… Она не вообще избегала любой компании, а уклонялась лишь от не интересных ей (скажем, в силу непорядочности либо «зацикленности» на стереотипах, ограниченности) людей. Хотя понятно, что таких встречалось немало. Зато когда попадались достойные внимания люди, которые привлекали сильной душой, или чистым сердцем, или острым умом… каким-то ярким талантом, волевым характером, прочным моральным стержнем, вообще «самодостаточностью»… девушка с удовольствием посвящала им время и силы.
У Маши было не так много друзей – она мало кого подпускала к себе близко, но зато ей и было на кого положиться, так что не приходилось спешно искать и выбирать собеседника наугад среди множества тех, кто любит увиваться вокруг чужого успеха и славы. В целом, девушка была довольно открыта жизни, в которой черпала вдохновение, силы, удовольствия, - просто не всё в жизни служило для писателя таким источником.
 
***
 
«Группы людей, мыслящих в одном направлении, создают энергоинформационные структуры – маятники. Эти структуры начинают развиваться самостоятельно и подчиняют людей своим законам. Люди не отдают себе отчета в том, что невольно действуют в интересах маятников. Как очнуться от вязкого наваждения?
<...>
Любой маятник по своей природе является деструктивным, поскольку отнимает энергию у своих приверженцев и устанавливает над ними свою власть. Деструктивность маятника проявляется в том, что ему нет дела до судьбы каждого отдельного приверженца. Цель у маятника только одна – получать энергию приверженца, а пойдет это на пользу самому приверженцу или нет – не имеет значения. Человек, оказавшийся под влиянием системы, вынужден строить свою жизнь в соответствии с законами этой системы, иначе она его разжует и выплюнет. Попасть под влияние деструктивного маятника и сломать свою судьбу очень легко. Вырваться без потерь, как правило, трудно».
(Вадим Зеланд. «Трансерфинг реальности».
Книга 1. «Скольжение в пространстве вариантов». Глава II. «Маятники»)
 
«Тиран делает с другими то, что когда-то делали с ним. Чем сильнее было подавление и унижение в жизни тирана ранее, тем агрессивнее он будет со своим зависимым партнером. Это защитное поведение называется идентификация с агрессором».
(Т. Сидорова. «Зависимость как дважды два – четыре » / « Понятие расщепления. Феноменология»)
 
Светлана долго думала, как лучше поступить. Ей, впрочем, было не привыкать сносить унижения и переступать через свой внутренний дискомфорт ради каких-то целей, в её глазах «оправдывающих средства». Но тут было не то… Маша не была ни её начальником, ни даже её коллегой, от которого могло что-то зависеть в карьерном плане, ни каким-либо ещё «нужным» человеком. По сути, она вообще никем не доводилась теперь Светлане Александровне. Бывшая студентка? Но девушка уже окончила вуз, и даже эти роли больше не объединяли их в одном социальном «спектакле».
Оставалось, впрочем, одно качество, которое почему-то не приходило женщине в голову. Между ними имелась одна «незакрытая ситуация», в которой Светлана выступила невольным «палачом», соучастницей «палача». И пусть «казнь» не состоялась, на душе преподавательницы всё-таки жгучим пятном горело неосознанное чувство вины.
 
Странная, вообще-то, была эта история.
Со временем все поняли, что произошла ошибка, что Маша – искренняя, честная, принципиальная девушка, способная и добросовестная студентка, писательница по внутренней потребности. С тех пор дважды девушка, представляя вуз, занимала первые места в городских литературных конкурсах. Она на «отлично» сдала государственный экзамен, написала выдающееся дипломное сочинение, получила хвалебные отзывы нескольких рецензентов, удостоилась персональной рекомендации приглашенного председателя аттестационной комиссии в аспирантуру, получила «красный» диплом.
 
Сначала, впрочем, Маша не собиралась поступать в аспирантуру, намереваясь теперь, когда, наконец, получено высшее филологическое образование, всецело посвятить себя исключительно литературе… но её мама и Константин так уговаривали, что она согласилась.
Все уже видели девушку аспиранткой, будущим кандидатом наук, новым преподавателем «высшей школы». Несколько профессоров, доцентов даже предлагали через Константина свою помощь и научное руководство над Машиной кандидатской. Заведующая кафедрой, искренне расположенная к девушке, удерживала для неё вакансию методиста и лично говорила о студентке на заседании ученого совета.
 
Казалось бы, все шло хорошо… но. Перед вручением дипломов, как паяц из табакерки, выскочила «влиятельная» Людмила Владимировна, и громко заявила, что «этот человек не пробьется в аспирантуру нашего вуза». Маша не только не получит рекомендацию факультета, но и не будет участвовать в конкурсе, даже если сдаст все вступительные экзамены на общих основаниях. Так как за её спиной кто-то стоял, спорить с ней не стали.
Заведующая кафедрой ничего не смогла поделать – она только вызвала к себе Константина и «раскрыла перед ним все карты», доброжелательно посоветовав не тратить силы, нервы и время на эту обреченную на провал попытку поступления.
 
Один из «сочувствующих» профессоров кафедры, знавший и высоко ценивший Машу как студентку и находившийся в дружеских отношениях с Константином, предложил в качестве альтернативы попробовать попасть в аспирантуру другого вуза, где работала супруга этого преподавателя, которая охотно согласилась бы курировать данный проект…
Маша же, признаться откровенно, только облегчённо вздохнула и не стала поступать никуда, хотя, конечно, ситуация казалась дикой и девушке было и обидно и горько.
 
Так или иначе, но Светлана Александровна почему-то чувствовала себя хотя бы отчасти виноватой в произошедшем. Она ясно видела, что здесь «правят бал» вопиющая несправедливость, самодурство, пустая блажь Людмилы Владимировны, что «пропадает» человек волевой, по-настоящему неглупый и наделенный творческими способностями.
И это-то ощущение вины превращало молодую женщину, бездумно поступившуюся однажды общечеловеческими принципами ради сиюминутной выгоды, из «палача» в жертву – собственной ли жизни, судьбы, ненасытных людей, желавших причинить боль?
Самодостаточного, цельного человека нельзя «зацепить», потому что он обращен вовнутрь, где хранятся истинные сокровища, а все внешнее для него – не более чем мишура, пустая суета, дешевые игры. А вот тот, кто живет как марионетка, опутанный нитями бесконечных зависимостей, вынужден отдавать свою энергию этим маятникам.
 
Ведь по отдельности все они не были плохими людьми.
Тот же лаборант, который несколько лет назад намеренно, по распоряжению свыше, «забыл» прикрепить «самозабвенно» создававшееся Машей несколько ночей подряд эссе для олимпиады по словесности, делая рассылку членам жюри… он держался за своё скромное место, свои пять тысяч рублей заработка – но, право, стоило ли оно того?
А научная наставница… она «без ума» от Маши была просто, когда работы ее читала… ей таких работ в жизни никто не писал, и она говорила, что только ради этого стоило работать столько лет… но что? что она могла сделать, когда подборку Машиных стихов потребовали исключить из юбилейного сборника, который она редактировала?! У нее же ничего, кроме этой работы, в жизни не было… пожилые родители, большая грустная собака да несколько старинных приятельниц, с которыми любила посещать святые места.
И заведующая, сильный, грамотный преподаватель, которая явно симпатизировала Маше и на своих занятиях испытывала массу удовольствия от общения с этой на редкость для заочного отделения заинтересованной, вдумчивой, инициативной студенткой.
 
Или вот сама Людмила Владимировна… не таким чудовищем, наверное, была и она.
И дочка у нее чуть помладше этой девочки, и собачка смешная, и салаты в виде символа наступающего года она любит делать, а потом фотографируется с ними у елки… а нужно ей было отстоять себя и добиться «самоутверждения», иначе жутко делалось: ведь место доцента так шатко, перспектива защиты докторской под сомнением, никто не любит, не уважает, и пустая старость уже маячит впереди – ну, просто позарез нужно!
 
А самым страшным и обидным являлось то, что, хотя все они по отдельности и были неплохими людьми, как-то получалось так, что, пытаясь соответствовать «системе», вместе они превращались в чудовищную, разрушительную, калечащую силу. И ведь среди их «жертв» были не только «независимые художники», которые могли «стряхнуть грязь» и пойти дальше, но и самые обычные юноши и девушки, вчерашние дети, для которых исключение из института могло означать в лучшем случае крутой поворот судьбы…
Как же она, Светлана Александровна, никогда раньше не видела происходившего в таком ракурсе, участвовала в разрушении и даже не осознавала, что делает?!
 
А главное – кому всё это было нужно? Кому это нравилось – мучить, «ломать», «уничтожать»? Никому из тех, кого она знала лично, это не могло действительно служить внутренней потребностью. С этим можно было мириться, можно было принуждать себя делать это ради какой-то выгоды… но чтобы на самом деле желать этого, нужно было страдать психической патологией. Кто же тогда стоял за этим кошмаром? Кто – или что?
Светлана думала, мучительно искала ответа – и не находила его. Всё чаще у неё создавалось такое ощущение, что ничего живого за всем этим не было. Существовала просто громадная, разросшаяся, вышедшая из-под контроля система, которая обеспечивала более или менее терпимое существование лишь тем, кто в данный момент удовлетворял ее потребности; при этом всякого, вне зависимости от его имени, внешности, социального положения, персональных заслуг или личной вины, – всякого, кто просто переставал быть нужным, «подходящим», эта система в любую минуту могла стереть в порошок. Все они были под постоянной угрозой. Как те герои Ю. Домбровского, которых в любую минуту мог задушить незримый двадцатипятиметровый удав.
 
Светлана прежде не понимала этого, а теперь вдруг увидела ясно. Отсюда, из постоянного подсознательного страха, и исходили её напряженная поза, осторожная походка, сведенные плечи, всегда немного ссутуленная спина и эти черты «мелкого грызуна» в её лице, особенно в пугливых глазах. Даже когда она иронизировала, «резвилась» на своих семинарах или высмеивала нерадивого студента во время экзамена… эти глаза заискивали, они как будто искали поддержки, просили о помощи.
В тот вечер Светлана так и не собралась зайти к Маше. Зато она долго сидела в коридоре и в новом свете рассматривала свою прежнюю жизнь… она уже не бежала от одиночества. Вслед за неожиданным осознанием быстро и необратимо происходило внутреннее преображение, но женщина пока не знала, что ей делать с этим.
 
Как раз в то время, когда она от тоски решила совершить очередной «прогулочный круг» по санаторию, Маша и Константин вышли из своего номера и отправились побродить в город. Вернулись же они поздно, и за ужином Светлана снова их не видела.
Валерий спросил супругу, ходила ли она к морю (так долго её не было), и она ответила, что одна плавала в бассейне. Увлечённый своими занятиями, мужчина даже не заметил, что она не брала с собой купальник. Вечером Светлана продолжила читать вчерашнюю книгу, с которой засиделась за полночь, – прекратить было жутко, ибо возвращение в реальный мир было чревато мыслями. Когда она ложилась, Валерий уже крепко спал.
 
(24-25.08.2014; 21.07, 23-24.10.2019)