LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Лето. Море. Облака... (Часть I. Главы 5-7)
http://lesboss.ru/articles/81108/1/Eaoi-Iida-Iaeaea-anou-I-Aeaau-5-7/Nodaieoa1.html
Маша Дитя-Творца
Влюбляюсь в женщин, сколько помню себя. Много лет пыталась "стать нормальной". Теперь не хочу... Мой творческий блог: http://dnevnik-zazerkaliya.blogspot.com, http://vk.com/dnevnikzazerkaliya. Спасибо всем, кто заглянет. ) На сайте ищу возможности свободного самовыражения, доброжелательного общения, понимания и поддержки. Да, в 2015 я выкладывала свои эротические стихи и рассказы на сайте http://ero-story.com (сейчас заблокирован) под псевдонимом SvetlanaV; произведения SvetlanaV также мои. )) 
От Маша Дитя-Творца
Опубликовано в 31/10/2019
 
...Маша, кстати, зачем-то нашла тогда эту представлявшую кафедру незнакомую преподавательницу на сайте института. На странице кафедры в списке её сотрудников девушка легко узнала Светлану Александровну по фото и хорошо запомнила ее имя. На тот момент девушке трудно было бы исчерпывающе объяснить, почему из всех участников «инцидента» эта молодая женщина привлекла её заинтересованное внимание в наибольшей степени. Сама она сначала предполагала, что испытывает по отношению к ней столь жгучую обиду лишь поскольку, поскольку Светлана Александровна вообще её не знала, а потому и не имела права осуждать, тогда как руководство «отстаивало честь факультета», а Людмила Владимировна вполне искренне считала себя оскорблённой. Ещё один вариант, который позже нашла для себя Маша: «От них нечего было и ждать, тогда как у неё есть потенциал». Писательнице потребовалось немало времени, чтобы понять и признать, что настоящая, исключительно субъективная причина состояла в другом – в симпатии, которая зародилась в ней уже при первом взгляде на гибкую, тонкую, слабую, нежную, привлекательную Светлану (о, её так хотелось бы защищать и оберегать) и которую она в следующий же миг в силу обстоятельств вынуждена была жёстко подавить...

Глава 5. Такой странный и сладкий сон
 
«Нас поражает ясность неожиданной истины. Сновидение не похоже на неправильную игру музыкального инструмента, которого коснулась не рука музыканта, а какая-то внешняя сила; оно не бессмысленно, не абсурдно, оно не предполагает, что часть нашей души спит, а другая начинает пробуждаться. Сновидение – полноценное психическое явление. Оно осуществление желания».
(Зигмунд Фрейд. «Толкование сновидений». III. «Сновидение – осуществление желания»)
 
«…Всё, что касается пространства сновидений, несет в себе больше вопросов, чем ответов. Одно можно сказать с уверенностью: сновидение – это не иллюзия. Вам стало немного жутковато, не правда ли? Мы все каждую ночь отправляемся в пространство вариантов и переживаем там виртуальную жизнь. Эта виртуальная жизнь не имеет под собой осязаемой материальной основы, и в то же время она реальна. <...>
Путешествие души в пространстве вариантов не обременяется инертностью материальных объектов. Поэтому сновидения так пластичны. Заказанный сценарий реализуется мгновенно. А что же происходит в реальной жизни? В принципе – то же самое. Отличие только в скорости исполнения сценария. <...>
<...> Наша цель – обрести способность выбирать сценарий наяву. Гораздо важней научиться пробуждаться в реальной жизни, чем в ирреальной».
(Вадим Зеланд. «Трансерфинг реальности». Книга II. «Шелест утренних звезд». Глава 1. «Намерение. Пространство сновидений»)
 
Этой ночью Светлана неожиданно увидела несколько бредовый и хаотичный, но весьма «интересный» сон, после которого на какую-то долю секунды почувствовала себя совершенно счастливой… ничего подобного никогда не случалось с ней раньше.
Впрочем, видение было коротким и явилось под самое утро, перед пробуждением.
 
Женщине приснилось, как будто она приходит в какое-то учреждение (что-то вроде их института, но ещё больше), а там в огромном зале идёт грандиозное мероприятие, какое-то открытие выставки, на которое собралось много людей, и двери собираются закрыть.
Ей страшно оставаться в замкнутом пространстве с большим количеством людей, но, с другой стороны, она знает, что там должна быть Маша, и ей хочется быть рядом.
 
Она решает для начала немного пройтись по коридору и успокоиться, а уже потом отправиться в актовый зал, помещение которого напоминает ей многолюдный вокзал.
Когда она проходит мимо небольшого кабинета (всё как бы в том же учреждении), то видит там заведующую своей кафедрой и нескольких студентов, в числе которых находится Маша. Она вспоминает, что у неё должно быть здесь что-то вроде открытой лекции в рамках конкурсного дела или какого-то ещё ответственного выступления.
 
Едва она появляется на пороге, заведующая сразу приглашает её выступать, так что она понимает, что просто прогуляться, привести в порядок мысли и эмоции не удастся.
Заведующая сидит за «учительским» столом, а студенты уже расположились за партами. Заведующая требует прокомментировать свою презентацию. Та у Светланы с собой и хорошо выполнена, но она делала её давно и уже всё забыла, а перед выступлением не повторяла, так как напрочь о нём забыла, поглощённая другими переживаниями и устремлениями. Кое-как, взволнованно и сбивчиво, она пытается воспроизвести материал по слайдам, а сама невольно постоянно смотрит на Машу.
 
Она даже не успевает изложить всё до конца, как заведующая говорит, что пора сделать перерыв на полчаса и что ей надо выйти. Светлана с удивлением вспоминает, что также в этот насыщенный день у них должен состояться выпускной, вроде школьного.
Они остаются в кабинете втроём: Светлана, Маша и её одногруппница и подруга Наталья. Действие неожиданно переносится в небольшую уютную квартиру. Наташа ложится отдохнуть, а Светлана и Маша располагаются на креслах возле журнального столика, но потом вместо этого появляется парта, так что они вдруг оказываются рядом.
 
Светлана смотрит на Машу и понимает, что больше не может сдерживать себя.
Вдруг, словно исполняя её мечты, Маша протягивает руку и осторожно касается щеки Светланы, а потом начинает гладить её по волосам. Маше немного страшно, что Светлана подумает «что-нибудь не то» или отреагирует как-то негативно, но та ничего не говорит и не делает, а замирает и лишь позволяет себя гладить, неподвижна и бледна от волнения.
 
Светлана чувствует, что не желает, чтобы Маша остановилась, что ей хочется, чтобы Маша гладила её ещё и ещё, и ей всё равно, что их могут увидеть и что-то о них подумать.
Светлана поворачивается к Маше и начинает порывисто шептать: «Давай сходим на выставку лучше потом, вдвоём». (Предполагалось, что после этого выступления они все вместе должны пойти на выставку, тогда как «выпускной» намечался на вечер). Маша так рада, что та хочет сходить с ней «вдвоём», что сразу отвечает: «Давай, Лана, конечно».
 
А затем они переносятся обратно в аудиторию, и сразу возвращается заведующая, давшая Светлане шанс повторить материал и выступить гораздо более гладко и уверенно.
Она только теперь это понимает, но делать что-либо уже поздно. Светлана продолжает комментировать презентацию и, хотя то и дело «спотыкается» при ответе, нисколько не жалеет о том, что потратила полчаса перерыва не на повторение, а на общение с Машей. Что это – выбор сердца в пользу своего чувства в противовес карьере и мнению социума?
 
Перед пробуждением у Светланы перед глазами так и стоит картинка, где она сидит слева от Маши в профиль к ней, и женщина видит «со стороны», как бы Машиными глазами, собственную гладкую белую, но слегка тронутую румянцем щеку, длинные подкрученные ресницы, острые скулы, чувственные полуоткрытые губы и небрежно разбросанные по плечам волнистые каштановые волосы, которые сводят девушку с ума.
Вновь и вновь Светлана вызывает, повторяет в себе то ощущение, которое испытывает во сне, когда Маша, не сдержавшись и даже рискуя её «спугнуть», всё равно протягивает руку и начинает упиваться тем, что касается нежной щеки и гладит прекрасные волосы…
 
И когда Светлана просыпается, то долго ещё не хочет открывать глаза, всё удерживает перед мысленным взором эту волнующую картинку и тёплое, трепетное чувство в груди.
Она понимает, что, наверное, это сейчас её самая большая мечта – чтобы Маша была рядом наяву, прикасалась к ней и снова называла красивым ласковым именем «Лана». Почему эта форма? Ведь её никто так не называет, да и Маша ещё ни разу не обращалась к ней так. «Господи, ну и мечты... что это было?» - невольно думает женщина про себя.
 
***
 
«Ложе было в полутьме, закрываемое от луны колонной, но от ступеней крыльца тянулась к постели лунная лента. И лишь только прокуратор потерял связь с тем, что было вокруг него в действительности, он немедленно тронулся по светящейся дороге и пошел по ней вверх прямо к луне. Он даже рассмеялся во сне от счастья, до того все сложилось прекрасно и неповторимо на прозрачной голубой дороге. Он шел в сопровождении Банги, а рядом с ним шел бродячий философ. Они спорили о чем-то очень сложном и важном, причем ни один из них не мог победить другого. Они ни в чем не сходились друг с другом, и от этого их спор был особенно интересен и нескончаем. Само собой разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением – ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шел рядом, следовательно, он был жив. И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не было! Вот в чем прелесть этого путешествия вверх по лестнице луны.
Свободного времени было столько, сколько надобно, а гроза будет только к вечеру, и трусость, несомненно, один из самых страшных пороков. Так говорил Иешуа Га-Ноцри. Нет, философ, я тебе возражаю: это самый страшный порок.
Вот, например, не струсил же теперешний прокуратор Иудеи, а бывший трибун в легионе, тогда, в долине дев, когда яростные германцы чуть не загрызли Крысобоя-великана. Но, помилуйте меня, философ! Неужели вы, при вашем уме, допускаете мысль, что из-за человека, совершившего преступление против кесаря, погубит свою карьеру прокуратор Иудеи?
– Да, да, – стонал и всхлипывал во сне Пилат.
Разумеется, погубит. Утром бы еще не погубил, а теперь, ночью, взвесив все, согласен погубить. Он пойдет на все, чтобы спасти от казни решительно ни в чем не виноватого безумного мечтателя и врача!
– Мы теперь будем всегда вместе, – говорил ему во сне оборванный философ-бродяга, неизвестно каким образом вставший на дороге всадника с золотым копьем. – Раз один – то, значит, тут же и другой! Помянут меня, – сейчас же помянут и тебя! Меня – подкидыша, сына неизвестных родителей, и тебя – сына короля-звездочета и дочери мельника, красавицы Пилы.
– Да, уж ты не забудь, помяни меня, сына звездочета, – просил во сне Пилат. И, заручившись во сне кивком идущего рядом с ним нищего из Эн-Сарида, жестокий прокуратор Иудеи от радости плакал и смеялся во сне.
Все это было хорошо, но тем ужаснее было пробуждение игемона. Банга зарычал на луну, и скользкая, как бы укатанная маслом, голубая дорога перед прокуратором провалилась. Он открыл глаза, и первое, что вспомнил, это что казнь была».
(М. Булгаков. «Мастер и Маргарита»)
 
Наутро состояние Светланы было, как заметил Валерий, довольно болезненным.
Перед пробуждением она, кажется, умиротворенно улыбалась и блаженно бормотала что-то бессвязное. Однако едва женщина открыла глаза, счастливое сияние мгновенно погасло в них. Она снова сомкнула веки, но Душа её уже обратилась к реальному миру, и память властно вступила в свои права. Едва придя в себя, Светлана внезапно и не без ужаса поняла, что «преображение» произошло, что это уже необратимо и что она никогда больше не сможет просто отмахнуться и ни о чём не думать.
 
Валерий не узнавал своей жены. Она как будто была полна теперь чем-то своим, новым, недоступным ему, счастливым, сладким, горячим, подлинным… но при этом пульсирующим, мучительным – чем-то таким, чем уже нельзя было поделиться с ним.
Вот и сегодня женщина была словно расстроена чем-то, рассеянна, небрежна; она с трудом привела себя в порядок, чтобы спуститься в столовую. Там она бродила каким-то воспалённым, остро жаждущим чего-то взглядом по сливающимся лицам в очередях и за столиками… но увы, объекта ее страстных поисков не наблюдалось.
 
Валерий даже испугался немного за жену. У Светланы как будто разгорался жар, какая-то дрожь била её изнутри. Мужчина решил выбраться с ней на прогулку, к морскому простору, на свежий воздух; он пытался говорить с ней, занять её внимание, но всякое общение, возвращение из мира грёз в реальность в этом состоянии было ей в тягость.
На приятном мелком белом песке Светлана лежала, как на иголках. Видно было, что даже ласковое тёплое море не радует её, что ей хочется поскорее вернуться в санаторий.
 
Проходя мимо двери в комнату знакомых, Светлана прислушалась, но за стеной была тишина, - этих странных людей вообще редко можно было застать на месте.
В своём номере женщина в бессилии опустилась на кровать и вскоре задремала.
 
В столовую супруги спустились поздно. Когда они входили в просторный и светлый зал, Маша и Константин уже покидали его, завершив обед. Светлану как будто обдало невыносимо жаркой волной; лицо её залило краской, когда она увидела эту девушку.
Когда они были уже совсем рядом, Светлана почти прошептала слова приветствия, пытаясь сдержать закипающую внутри неё непривычную бурю; женщина смотрела теперь на молодую писательницу широко раскрытыми, испуганными глазами, не в силах отвести взгляд, не видя ничего вокруг и не вполне ещё понимая сама, отчего испытывает всё это.
 
Маша кивнула; она как будто почувствовала, что с её бывшей преподавательницей что-то происходит, и посмотрела на Светлану как-то мягче, продолжительнее; даже тонкие губы девушки тронула лёгкая улыбка – впрочем, нельзя было наверняка сказать, что это не была усмешка осознания собственной силы и власти, предвкушения победы; за этой двусмысленной улыбкой, как и вообще за удобной Машиной маской внешней простоты скрывалась непостижимая бездна… по крайней мере, так в тот миг показалось Светлане.
Хорошо, что хотя бы Валерий больше не шутил и вообще ничего не говорил об этом.
 
После обеда Маша и Константин остались у себя.
Светлана уже примерно знала их распорядок. После завтрака и грязевых процедур эти люди шли на пляж и возвращались к обеду, когда солнце становилось сильным и загорать было опасно. После обеда они обычно делали небольшой отдых в своём номере, а затем во второй раз надолго отправлялись в город: сначала в бювет за минеральной водой, потом просто бродили по улицам, смотрели и фотографировали, иногда и снова купались. Возвращались к ужину или немного позже, хотя после него могли погулять и ещё.
 
Если женщина хотела застать Машу в санатории, нужно было не упустить благоприятный момент, тем более что девушка, как Светлана случайно узнала из какого-то короткого диалога, не ложилась спать днём, а посвящала свободное от прогулок время «пассивному отдыху» в виде чтения или ведения записей. И она решилась.
Валерий, как обычно во второй половине дня, сосредоточенно работал за компьютером, и Светлана, не говоря мужу ни слова, незаметно выскользнула из комнаты.
 
***
 
«Стокгольмский синдром (англ. Stockholm Syndrome) – термин популярной психологии, описывающий защитно-бессознательную травматическую связь, взаимную или одностороннюю симпатию, возникающую между жертвой и агрессором в процессе захвата, похищения и/или применения (или угрозы применения) насилия. <...> Бытовой стокгольмский синдром, возникающий в доминантных семейно-бытовых отношениях, является второй наиболее известной разновидностью стокгольмского синдрома. <...> Ситуация, при которой террористы испытывают настолько сильную симпатию к заложникам, что отпускают их, является обратным примером (частным случаем) стокгольмского синдрома».
 
После обеда прошёл примерно час.
Было около четырех вечера, когда женщина осторожно, негромко поскреблась за дверью, ведущей в номер Маши и Константина. Сначала из комнаты не доносилось никаких звуков, но когда она деликатно постучала, откуда-то из глубины раздались ощутимо напряженные шаги: эти люди, мягко говоря, не слишком любили, когда их беспокоили.
 
Открыла Светлане сама Маша.
Странная улыбка снова скользнула по лицу девушки, подобно мимолетной тени; казалось, писательница ожидала этого визита. С такой улыбкой, наверное, смотрит на маленькое пугливое животное жестокосердный ребенок, держа его на ладони и неторопливо поглаживая по спинке с полным осознанием власти в любой момент сжать свою жертву в кулаке. Впрочем, очень скоро лицо девушки снова стало неподвижным, превратилось в привычную маску непроницаемого спокойствия.
 
О, Маша вовсе не была красива, что знала и сама… но как она была хороша в этот момент столь желанной встречи, как привлекательна своей неприступностью!
Девушка вышла в коридор и притворила за собой дверь. Она не смотрела на Светлану и даже стояла к ней вполоборота.
 
Маше трудно было дать двадцать восемь лет – нередко, особенно при покупке алкоголя, ее принимали даже за несовершеннолетнюю и требовали предъявить паспорт.
Во внешности этой девушки, в ее позе явственно выражались и непростой характер, и обострённое чувство собственного достоинства, и неадекватная требовательность к другим («бравада», как называла это её школьная учительница литературы в старших классах), и болезненная эмоциональность в связке с «жаждой обладания», и сила Души, прошедшей немало жизненных испытаний, и некоторая «надмирность», и прочная связь с «горним»… масса достоинств и недостатков были сплетены в тугой комок противоречий.
 
Тонкая, нервная, порывистая, Маша была очень похожа на своего отца, а потому в ее своеобразной притягательности было что-то и «мужское», хотя сама девушка никогда не чувствовала себя мужчиной, не желала быть им и не вела себя по-мужски.
Светлана, может быть, впервые видела Машу так долго и так близко, поэтому смотрела жадно, стараясь впитать в свою память этот образ до детали. Среднего роста, стройная. Светлые русые волосы, мягкие, легкие, непослушные, как обычно, были небрежно собраны сзади; отросшая челка обрамляла лицо по обе стороны невысокого лба.
 
Черты этой девушки были не столько острыми, сколько резкими, прочерченными определённо, словно быстрыми и уверенными движениями скульптора. Брови, цветом чуть темнее волос, были тонки от природы и лежали четкими линиями, прямота которых лишь по временам нарушалась выразительными изломами, особенно слева – левая сторона вообще была у Маши «живее», подвижнее, что неудивительно – ведь у творческих людей преобладает правое полушарие, управляющее левой стороной тела.
Не накрашенные тушью длинные изогнутые ресницы также имели темно-русый цвет; чаще они были опущены и, окаймляя глаза, словно прикрывали, скрадывали их глубину. Глаза девушки не были огромными, но в них почему-то хотелось смотреть. Зрачки их были чаще широко разлиты; цвет приближался к сине-серому, с богатыми переливами.
 
Маша ничего не говорила, и Светлана, задумавшись, всё продолжала её изучать. Кожа девушки, чистая, гладкая и светлая, была подернута, как у ребёнка, нежным трогательным пушком, просвечивающим на солнце. Скулы казались несколько широкими и плоскими, ведь в Маше текла, пусть и в небольшом количестве, яркая и горячая восточная кровь.
Крылья тонкого носа нередко разлетались в стороны – от прерывистого дыхания, от часто подавляемых эмоций, - и это придавало лицу некоторую надменность. Притягательны были и эти губы, тонкие, бледные, постоянно поджатые и нередко тронутые усмешкой – пренебрежительной или снисходительной, но всегда бросаемой как будто откуда-то с высоты. Светлана понимала, что совершенно не знает Машу, что внешность этой девушки для неё трудноуловима, что она не может найти «зацепки».
 
При улыбке на левой щеке девушки выделялась симпатичная складочка.
Небольшие уши были открыты; в левом из них было вставлено три серебряные серьги, в правом – пять. На открытой верхней части груди лежала плоская серебряная цепочка с крестиком и двумя подвесками, на руках было несколько браслетов, на пальцах – кольца.
 
Маша была одета в серую майку на тонких лямках и просторные темно-синие шорты.
На левом плече выделялась татуировка-«плетение». Руки девушки были тонкими, но рельефными. Вообще, во всем её облике выражалась не желающая подчиняться никаким ограничениям сила – и при этом некоторая «нарциссичность» недолюбленного ребёнка.
 
Надо заметить, что они уже довольно долго стояли друг напротив друга, а Маша всё не поднимала глаз и не произносила ни слова, терпеливо выжидая и позволяя гостье себя изучить. Светлане трудно было угадать, что таилось за этим показным безразличием.
Девушка, которая не извинилась перед Людмилой Владимировной, грозой студентов всего факультета, даже под угрозой отчисления… девушка, которая вопреки предрассудкам стала подругой скрытного, замкнутого преподавателя значительно старше себя и уже несколько лет жила с ним в дачном посёлке… девушка с татуировками и пятью сережками в правом ухе… Маша могла скрывать в себе всё, что угодно. От такого человека, кажется, в равной степени можно было ожидать, что он во внезапном порыве бросится вам на шею с бурными излияниями чувств или, мотивированный собственными не очевидными для окружающих причинами, неожиданно ударит вас по лицу.
 
Маша стояла перед Светланой, молчала, постукивала ногтями о дверной косяк, покусывала тонкие губы острыми зубками, переводила глаза по линиям рисунка на линолеуме, переступала с ноги на ногу… Всё это могло выдавать и волнение, и раздражение, и с трудом сдерживаемую агрессию, и внутреннюю противоречивость.
Эта девушка была амбивалентна (как это сказала Люда? – Нет вектора? Бредовость, аморальность в парадоксальном сочетании с умом и нравственностью?). По ней вообще заметно было, что она постоянно что-то в себе подавляет: мощные, дикие, «запретные» чувства клокотали в ней неизбывно, но «социум», с которым волей-неволей приходилось считаться на практике, не поощрял естественности их самовыражения.
 
Светлане показалось, что, если бы они были на улице, Маша закурила бы. Да, откровенно говоря, она и сама сейчас не отказалась бы от сигареты, хотя не курила.
Довольно сдержанная внешне, её визави, вероятно, была исключительно нервной, «ломкой» внутри, и производимое ею на большинство «обычных» людей впечатление спокойствия давалось ей намеренно и с трудом (как говорит НС: «Я достаточно умна, чтобы обмануть окружающих и заставить их думать, что я такая же, как они»). В ней как-то не наблюдалось мягкости, гибкости, вообще женственности, так присущих и понятных самой Светлане, – здесь были сплошные прямые линии. Или изломы. И это притягивало.
 
***
 
«Садист открывает свою ошибку, когда жертва смотрит на него, то есть когда он испытывает абсолютное отчуждение своего бытия в свободе Другого, он осознает тогда не только то, что он не восстановил свое “внешнее бытие”, но еще то, что деятельность, посредством которой он стремился его восстановить, сама трансцендирована и затвердела в “садизме” как внешний вид и свойство с его вереницей мертвых возможностей и что эта трансформация имеет место через и для Другого, которого он хотел поработить. Он открывает тогда, что не может действовать на свободу Другого, даже принуждая Другого унижаться и просить пощады, так как именно через абсолютную свободу и в свободе Другого мир приходит к существованию, где есть садист, и инструменты пытки, и множество предлогов, чтобы унизиться и отрицаться. <...>
…Эта вспышка взгляда Другого в мире садиста ведет к уничтожению смысла и цели садизма. Садизм открывает, что эту свободу здесь он хотел бы поработить, и в то же время он отдает себе отчет в тщетности своих усилий».
(Ж. П. Сартр. «Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии». Часть третья. «Для-Другого». Глава  II. «Конкретные отношения с Другим». 2. «Вторая установка по отношению к Другому: безразличие, желание, ненависть, садизм»)
 
Светлана стояла перед этой девушкой в растерянности.
Она сама не понимала, зачем сюда пришла, стоит ли растравлять старые раны, нужно ли раскрывать неизведанные глубины в себе самой. Ей было бы проще за прежней маской «современной» и «весёлой» преподавательницы, но она чувствовала, что с Машей сейчас так нельзя… Зависимость между ними была обоюдной – и казалась тупиковой.
 
Вдруг – а это было почти всегда неожиданно для Светланы – Маша на короткий миг подняла на неё глаза. Девушка не распахнула свои пушистые ресницы полностью, а потому глаза эти показались Светлане темными, хотя на самом деле они и были светлыми; быстрый взгляд их был обжигающим и ярким, как вспышка молнии.
Женщина часто смотрела на Машу во время занятий – настороженно, опасливо. Она знала, что девушка, как правило, не поднимала на неё глаз. Но если уж Маша отрывалась от тетради, то она не переводила свой взгляд на преподавательницу, а именно «метала» им в неё. От этих глаз, кажется, не приходилось ждать поддержки, одобрения, сочувствия. От взгляда, напоминавшего выстрел с последующим возвращением силой воли набравшей скорость горячей пули обратно… женщине становилось жутко. И в то же время Светлана почему-то ждала этого взгляда, почему-то постоянно искала его уже тогда. Он был нужен ей – как бы для того, чтобы убедиться, что всё в порядке. Как у НС: «Вот он – передо мной, милый, вежливый, даже без ножа и вилки, и мне кажется, что всё хорошо, но потом я какое-то время не вижу его, и меня начинает снова трясти от необъяснимого страха».
 
Однако теперь нужно было что-то говорить, как-то развивать эту нелепую ситуацию, и Светлана, внутренне собравшись и стараясь выглядеть как можно более беззаботной, выпалила сплошным массивом на одном выдохе, не обращаясь к собеседнице по имени:
- Вы, пожалуйста, извините, что беспокою, но у меня к Вам есть один вопрос – или, скорее, просьба… В общем, не могли бы Вы составить мне компанию сегодня вечером? Мой супруг целыми днями занят рабочими проектами, поэтому у него не получится сопровождать меня на пляж и сегодня. А я уже провела в номере с книгой два вечера, и мне как-то жаль терять время впустую, быть у моря – и не пользоваться этим. В то же время разгуливать вечером по незнакомому городу и находиться на пляже одной и опасно, и скучно. И я подумала, что, может быть, Вы – если у Вас, конечно, еще нет никаких своих планов – согласились бы хотя бы на часок выбраться со мной из санатория…
 
Маша ответила не сразу. Она немного постояла, глядя в пол, а потом подняла на Светлану недоуменный и потому замедленный взгляд, который, впрочем, всё-таки не задержала на собеседнице надолго:
- Я?
- Да, Вы, - уже твёрдо ответила женщина. – Если только это Вас не затруднит.
- Ваше предложение адресовано именно мне? Мне одной?.. Или нам с Константином обоим?
- Я думаю, что это было бы совсем неудобно, беспокоить еще и Константина Сергеевича, поэтому я обращаюсь к Вам одной, но если Вы не сможете, если Вы уже наметили что-то на сегодня, то есть если Вы предпочтёте провести время со своим спутником… конечно, я постараюсь занять себя чем-нибудь другим в номере.
 
Маша подумала с полминуты.
- Вы можете подождать немного? Я переговорю с Константином.
- Да, конечно.
Девушка торопливо скрылась в номере, плотно прикрыв за собою дверь. Светлана расположилась неподалеку, на диванчике в коридоре.
 
***
 
«…В результате подавления индивидуальности, ум закупоривается различными убеждениями. <...> Создавая ценности, ум привязывается к ним, пренебрегая собственным источником питания, своей самодостаточностью. <...> Привязываясь, человек ограничивается, замыкаясь на своей привязке, питая ее и одновременно от нее же питаясь, что выражается в мечтаниях. Когда этого источника становится недостаточно для насыщения эго, приходится обращаться за посторонней помощью. <...> ...Следует понимать, что у жертвы и палача одни ценности, общая привязка ума, которая и есть их тесная пожизненная привязанность друг к другу».
(Андрей Березников. «Жертва и палач»)
 
У себя Маша первым делом отправилась в туалетную комнату, где ополоснула лицо холодной водой, а затем прислонилась к стене и прикрыла глаза.
Она предчувствовала, что рано или поздно Светлана Александровна пойдет на сближение, и втайне даже желала этого. Но теперь, когда это неожиданно стало реальностью, сердце девушки забилось учащенно и аритмично, пальцы задрожали, а на гладких щеках, как увидела она в зеркале, проступили рваные красные пятна.
«Будь что будет! – подумала она. – Кто не рискует, тот не пьёт шампанского».
 
Девушка отправилась предупредить друга. Константин, только что пробудившийся после дневного отдыха, очень удивился предложению своей коллеги. Ему была хорошо известна роль этой женщины в неприятной истории с Машей четыре с половиной года назад. Он не испытывал доверия и даже «параноидально» предположил, что Светлана Александровна по неофициальному поручению факультетского руководства имеет целью выудить у Маши кое-какие сведения ввиду предстоящего Константину «конкурса».
Но, во-первых, самому ему не очень хотелось бродить по жаре по уже знакомому городку, где не предвиделось ничего интересного; во-вторых, по каналу «Культура» сегодня вечером показывали очень интересную и познавательную передачу; в-третьих, Маша склонна была так увлекаться прогулками и купанием, что нередко забывала о времени, а привыкшему к определённому размеренному образу жизни мужчине не нравилось отклоняться от удобного распорядка – скажем, пропускать приемы пищи.
 
Наконец, Константин проницательно увидел, что подруга почему-то заинтересована в странном предложении Светланы Александровны – вероятно, у Маши имелись на то свои причины. Может быть, она хотела поговорить с бывшей преподавательницей о той истории начистоту и прояснить для себя «зависшую» ситуацию. Или, по наивной вере поэта в преображающую силу творчества, намеревалась, что называется, «наставить заблудшую душу на истинный путь»… Во всяком случае, решил для себя Константин, если бы Маша категорически не желала прогулки наедине со Светланой Александровной, девушка нашла бы способ отказать вежливо, но твердо; а раз уж его спутница этого не сделала, то и не нужно было препятствовать ее замыслам. Тем более что Маша покидала санаторий не одна, так что за ее безопасность также можно было не переживать.
Таким образом, Константин с радостью согласился остаться нынче вечером в номере.
 
Разговор девушки с её приятелем занял не более пяти минут. Тем не менее, к тому моменту, когда Маша снова вышла в коридор, Светлана Александровна уже начинала волноваться. Она все еще сидела на диванчике, покачивая носком изящной золотистой туфельки. Маша подошла к женщине и, по-прежнему глядя в сторону, несколько смущенно сказала, что, пожалуй, сможет составить ей компанию сегодня вечером.
«Я её заполучила!» – мысленно воскликнула Светлана Александровна. Правда, потом прибавила к этому воплю ликования здравый вопрос: «Вот только зачем?»
 
- Ну, я тогда пойду, приведу себя в порядок, соберу кое-какие вещи и зайду за Вами минут через пятнадцать, да? – спросила преподавательница.
Маша кивнула и ускользнула быстро и бесшумно, как самостоятельный ребенок, которого хотела погладить по голове незнакомая гостья.
 
Глава 6. Вечер у моря
 
 «Понятие эмоциональная зависимость имеет несколько сторон. Во-первых, это переживание собственной несвободы в отношениях со значимым человеком. <...> Контакты с разными людьми выстраиваются по одному и тому же сценарию, причем человек как будто играет одну и ту же роль, или это могут быть две роли, которые сменяют одна другую. В зависимых отношениях это роли жертвы, которая страдает и которой что-то нельзя (делать, чувствовать), и тирана, который выглядит довольным, поскольку ему можно то, что нельзя жертве. Человек может быть «хронически жертвой», «хронически тираном», или менять эти роли в разных отношениях и контекстах. <...>
Люди, хронически оказывающиеся в зависимых отношениях, так или иначе ощущают свою дефицитарность <…>. Зависимость – это парная “игра”, в нее вступают только те, кому нужна именно такая форма совместности. Ее главный недостаток – боль и страдания, постоянная тревога, отсутствие перспективы что-то изменить, если внутри таких отношений что-то “разладилось”. Но есть и “выигрыш”: иллюзия вечности зависимых отношений <…>. Более того, в партнере зависимый человек обнаруживает часть себя, функцию, которая у него самого в дефиците. Таким образом, по отдельности каждый из них дефицитарен, но вместе они – живой целостный организм».
(Т. Сидорова. «Зависимость как дважды два – четыре »)
 
Светлана вернулась в свой номер и, не глядя на Валерия и стараясь казаться беспечной, сказала мужу, что отправится прогуляться к морю с Машей.
Тот поднял глаза от ноутбука, пристально посмотрел на супругу, а потом спокойно ответил: «Конечно, дорогая».
 
Женщина надела облегающую бордовую майку, узкие бежевые брюки и золотистые туфли, гармонирующие с пояском, цветом лака на ногтях, фоновым цветом её теней и «искрами» в блеске для губ; из украшений Светлана избрала средней длины золотую цепочку с небольшой подвеской обтекаемой формы с переливающимся камешком.
Преподавательница тщательно уложила свои прекрасные каштановые вьющиеся волосы и обновила макияж: золотистые фоном и шоколадные основным цветом тени, увеличивающая объём черная тушь, прозрачный с золотистыми «искрами» блеск для губ.
 
Валерий наблюдал за этими приготовлениями выжидательно, без особых эмоций или предположений. Светлана имела вкус и стиль, разбиралась в модных тенденциях и всегда следила за собой, но теперь было явно, что ей хотелось выглядеть максимально эффектно.
Она, впрочем, и сама не смогла бы объяснить своего поведения и желания. Казалось, что она собирается на свидание с человеком, с которым недавно познакомилась и который пока имел для нее благоухание и сладость новизны, вызывал приятный сердечный трепет.
 
- Вы пойдете вдвоём с Машей? – лишь уточнил Валерий.
- Да, - ответила Светлана, всё так же избегая взгляда супруга.
- А чем займётся её… эмм… друг?
- Не знаю, но она посоветовалась с Константином Сергеевичем, прежде чем дать мне ответ.
- В таком случае, хорошей прогулки. Вы пойдёте к морю?
- Да… Кажется, я предлагала сходить на пляж. Ты будешь в номере?
- Разумеется. Не забыла купальник?.. Вернешься к ужину?
- Наверное. Постараюсь.
 
***
 
«…Второй пример не столь оптимистичен; семилетней давности, он относится ко времени моей учебы в одном солидном заведении. По неблагоприятному стечению обстоятельств и вследствие мнительности одной из преподавательниц о моем «неадекватном», «вызывающем» поведении стало известно руководству нашего факультета. Меня пригласили на разговор, в котором дали понять, что элементы моего внешнего вида, отдельные высказывания и некоторые особенности характера делают проблематичным мое дальнейшее пребывание в стенах данного учебного заведения, в связи с чем на первый раз мне было предложено извиниться и внести коррективы в свои мировоззрение и образ жизни.
На данном разговоре присутствовала в качестве представителя нашей кафедры некая С., которая, что обидно, всегда нравилась мне <…> и которая на тот момент меня фактически не знала. Не скажу, чтобы я особенно рассчитывала на чью-либо поддержку, но меня все же неприятно удивило, когда С., как только ей предоставили возможность высказать свое мнение, отряхнула пальцы, возвращая листок с моей «объяснительной», и расплывчато произнесла: «Конечно, это вообще…» - и далее еще некоторые соображения по поводу моей дерзости и т. д. Я не думаю, что один человек, не зная другого близко, имеет право осуждать его лишь на основании какого-то конкретного, представленного в искаженном виде факта. Вспоминается пример из увлекательнейших лекций Николая Владимировича, нашего преподавателя философии в 2003-ем году. «Жуки съели картошку – хорошо это или плохо?» Группа хором ответила, что, конечно, плохо. «А жукам-то – хорошо», - с иронией заметил доцент. Смысл в том, что у любой медали две стороны, увидев лишь одну из которых, невозможно получить представление о предмете в целом. И знаете, в тот момент мне было даже жаль С., потому что я заметила, как она старательно избегала на меня смотреть и какими затравленными были ее блестящие карие глаза. Нет, я понимаю, что никто не обязан вникать в суть дела, искать справедливости и рисковать положением ради какой-то несуразной девчонки с сомнительной репутацией, но от чувства некоторой брезгливости это понимание меня не избавляет».
(«Самый страшный порок», 2016)
 
Маша открыла сразу, как только Светлана – вкрадчиво, негромко, костяшками своих тонких пальцев – постучала в дверь.
«Вольнолюбивая» и непредсказуемая писательница неожиданно предстала на пороге в длинном легком платье – без лямок, с плотной резинкой широкого голубого лифа и начинающейся под грудью просторной полупрозрачной юбкой с павлиньими перьями в голубых, бежевых и коричневых тонах. Загорелые плечи прикрывала тонкая накидка той же расцветки. На плече была большая пляжная сумка. Запястья девушки перехватывали купленные здесь же, на юге, причудливые браслеты (особенно привлекал внимание браслет на её левой руке – широкий и яркий, с зооморфными фигурками и множеством разноцветных камней), которых Маша была большая любительница. Обута девушка была в мягкие бежевые мокасины – в них было удобно ходить как по асфальту, так и по песку.
 
Светлану Александровну она оглядела недоверчиво:
- Так мы пойдем на пляж?
- Да… вроде бы, я говорила о пляже. Но если хотите, можем просто прогуляться по городу.
- Тогда давайте зайдём для начала в бювет, а потом отправимся к морю. Я уже надела купальный костюм.
 
Маша захватила из прихожей соломенный пляжный коврик с синей окантовкой, раздумчиво посмотрела на просторную плетёную шляпу с голубой шелковой ленточкой, но не стала ее брать, солнечные очки тоже оставила, потому что не любила прятать глаза, тем более что солнце к вечеру уже не было слишком ярким. Потом писательница обратилась в комнату со сдержанными словами «До вечера», вышла из номера и плотно прикрыла за собой дверь, которая почти сразу закрылась изнутри на ключ.
Выглядела девушка спокойной. Преподавательница тоже как-то перестала нервничать.
 
Они пошли к лифту. Маша была первой, она и нажала на кнопку.
Светлана успела заметить, что на правой руке девушка носила два серебряных кольца – широкое освящённое из церковной лавки на безымянном пальце и тонкое изогнутое с фианитом на среднем; на запястье этой руки красовался незатейливый браслет, сплетенный из полосок искусственной кожи с деревянными бусинами-вставками. Маникюр Маша как-то для себя не признавала, поэтому ногти ее, естественного розового цвета, здоровые и крепкие, имели среднюю длину и были просто аккуратно подточены.
 
Когда пришел лифт и открылись двери, Маша пропустила вперед свою спутницу, галантным движением левой руки указав ей на вход с привычной обходительностью заинтересованного, опытного и уверенного в себе человека.
Светлана невольно улыбнулась: как ни нелепо это выглядело, ей было приятно, что эта девушка немного о ней… заботится.
 
В лифте они стояли так близко, что невольно нарушали «комфортную дистанцию»… однако это совсем не мешало женщине, если не сказать – наоборот.
Светлана стояла, довольно широко расставив ноги и стараясь соблюдать равновесие при движении, откинув голову, чуть приоткрыв рот, все с той же блаженной улыбкой, блуждающей по влажным переливающимся губам. Маша держала себя как хорошенький мальчик, догадывающийся о том, что его втайне обожают, и потому любующийся собой.
 
Спокойствие Маши было тяжелым, самоуверенным. На ногах она стояла прочно, как бы сгруппировавшись и немного наклонившись вперед. Крылья носа слегка подрагивали, глаза почти не было видны за длинными полуопущенными ресницами.
Несколько неуместным казалось на девушке непривычное ей пляжное платье, надетое исключительно из практических соображений; Маша не чувствовала себя в нем очень уютно – ей гораздо больше нравились майки, рубашки, пиджаки, шорты, брюки, джинсы.
 
Несмотря на то, что девушка стояла ближе к выходу, когда лифт остановился на нижнем этаже, она снова выпустила Светлану первой и вышла вслед за ней.
Женщина почему-то ощутила себя подобно возлюбленной, которой в силу свежести чувства ещё позволяется требовать красивых жестов и немного капризничать.
 
***
 
«…М. А. Булгаков, помнится, в своем гениальном романе «Мастер и Маргарита» вложил в уста Понтия Пилата слова о том, что трусость – «это самый страшный порок».
Однажды, в мае 2005-го года, мы с Людой были в гостях у одного человека и выпили немного лишнего. Когда хозяин жилья вышел зачем-то на кухню, я достала из его шкафа книгу, которую приметила с самого начала: это был названный роман. Я была тогда не в том состоянии, чтобы как следует запомнить подробности, но помню, что искала в этой книге что-то чрезвычайно важное и находящееся в тесной связи с событиями и размышлениями того периода. Когда я отыскала нужную страницу, Люда предупредила, что хозяин скоро вернется в комнату, моя рука дрогнула, и я опрокинула на книгу бокал красного вина, после чего торопливо ее захлопнула и убрала обратно в шкаф. Несколько дней спустя я снова была в гостях у этого человека и сочла нужным признаться в изложенном эпизоде с книгой. Кроме того, мне было интересно посмотреть, на какой странице я остановилась, чего искала в тот вечер, – ибо теперь я этого не помнила. Когда мы достали книгу (а это было красивое, качественное, дорогое издание) и я по следу от вина легко разыскала нужный разворот, оказалось, что это было именно место о трусости.
Знаете, я и сейчас склонна согласиться с автором романа. Казалось бы, в мире столько пороков, гораздо более серьезных, чем «безобидная» трусость. Да, сама по себе она вполне безобидна, но именно от трусости, как показывает жизнь, ближе всего до настоящего предательства».
(«Самый страшный порок», 2016)
 
Сначала они отправились в бювет, что оказалось недалеко.
Светлана прежде уже бывала в этом городке, но ей никогда и в голову не приходило регулярно, курсом пить минеральную воду. Оставшись у входа, женщина наблюдала за тем, как Маша поздоровалась с работниками бювета, которые уже ее знали, как заинтересованно задала им несколько вопросов и серьезно выслушала обстоятельные ответы, как набрала «лечебную» жидкость в бутылочки, чтобы взять её с собой.
 
Потом девушка подошла к Светлане.
- Выпьете прохладной воды? – спросила она.
- Даже не знаю, - ответила женщина. Она вообще «не увлекалась» минеральной водой, целебными грязями и прочими подобными «курортными» вещами.
- Если хотите, я наберу нам по стаканчику; пить воду непосредственно в бювете, поблизости от источника, очень полезно для здоровья.
- Ну, давайте попробуем, - согласилась Светлана скорее из вежливости.
 
Маша оставила сумку на скамейке, где они расположились, и вскоре принесла два пластиковых стакана «слабоминерализованной» воды.
На улице было еще жарко, так что это оказалось кстати. Девушка пила свою порцию не торопясь, медленными глотками, стараясь прочувствовать приятный солоноватый вкус воды и полнее ощутить ее целебную силу, если не сказать – «визуализировать эффект». Для Светланы всё это было несколько необычным, но она невольно брала с Маши пример.
 
Далее отправились на пляж. На миг Светлане показалось, что она гуляет с мужчиной, который недостаточно романтичен. Собственное облачение теперь казалось ей нелепым, и она даже испытывала лёгкую досаду… Впрочем, она ведь и приглашала Машу на пляж.
По дороге они почти не разговаривали. Маша отвечала так коротко, так односложно, что Светлана уже не знала, о чем ещё и попытаться с ней побеседовать.
 
Лишь оказавшись у моря, Маша заметно оживилась, но – увы – все её чувства и восторги относились к роскошной южной природе, а отнюдь не к человеку, который был рядом. На слегка расстроенную Светлану она по-прежнему почти не обращала внимания.
Хотя девушка и купалась уже сегодня утром, она была очень рада еще раз повидаться с морем, которое любила искренне и сильно, как если бы оно было живым существом.
 
Было около половины шестого вечера.
Маша спросила, будет ли Светлана купаться. Та ответила, что пожалуй. Девушка сказала, что тогда им нужно отыскать для Светланы кабинку. Удобное место для переодевания было вскоре найдено. Увидев, что женщина вышла в изящном «ягодном» купальнике, Маша тоже, недолго думая, сбросила обувь и платье прямо на песок.
 
Ее купальный костюм оказался очень простым и в то же время удобным: что-то вроде короткого топа и трусики-шортики темно-синего цвета.
Теперь было заметно, что женщина еще мало загорела, в то время как молодая писательница успела получить солнечные ожоги от постоянного пребывания на воздухе и частого контакта с водой. Как и предположила про себя Светлана, никакими средствами для загара девушка не пользовалась, любой косметике предпочитая естественность.
 
- Наверное, будем купаться по очереди? – спросила Светлана, когда они выбрали подходящее место и расстелили на песке: девушка – свой соломенный коврик, а Светлана – небольшое сиреневое покрывало. – Кто-то же должен следить за вещами.
- Ну, давайте сделаем так, - согласилась Маша, хотя и посмотрела недоумённо сначала на Светлану, а потом на вещи: ничего особенно ценного девушка с собой не брала. – Пойдете первой?
- Да нет, сходúте Вы; я потом.
 
Маша не заставила себя уговаривать и тут же, не теряя времени даром, направилась к морю. Дно в этом месте было пологое, песчаное, гладкое. Здесь почти не было водорослей и камней, а вода имела «классический» цвет морской волны с красивыми оттенками голубого, зеленоватого, даже лилового и фиолетового. Солнце, клонящееся к закату, живописно разливало на воде переливающуюся золотую дорожку.
Светлана смотрела Маше вслед и невольно любовалась ею.
 
Маша входила в воду спокойно, неторопливо и так же наслаждаясь каждым мгновением жизни, как и в бювете, когда неспешными глотками пила минеральную воду.
Видно было, что эта девушка старалась как можно чаще следовать «золотому» правилу психологии – «жить настоящим», «делать то, что делаешь». Она не напрягалась, не сутулилась, не складывала руки на груди, не останавливалась, не дрожала, не озиралась и не издавала никаких звуков, в отличие от других купающихся. Она просто шла в таком темпе, что успевала привыкнуть к температуре воды каждым новым соприкасающимся с ней участком своего тела. Лишь иногда она ненадолго задерживала дыхание от прохлады.
 
Наблюдать за столь непосредственным вхождением человека в море доставляло какое-то удовольствие, и Светлана смотрела, почти не отводя глаз, невольно улыбаясь и блаженно прищуриваясь от солнца. Людей вокруг было еще довольно много, но женщина как-то не замечала их – всё внимание Светланы было сосредоточено на её спутнице.
Маша выглядела вполне уверенной в себе. Не столько в своей внешней безупречности, сколько в собственной «самодостаточности». Эта девушка вряд ли задавалась вопросом, наблюдает ли за ней Светлана, потому что она просто была собой (может быть, даже не той, какой ей нравилось и хотелось бы быть, но той самой, какой у неё получалось быть), и, по большому счёту, ей было безразлично, что о ней может подумать кто бы то ни было.
 
Как ни странно, Маша оказалась не большой «поклонницей» собственно плавания. Ей гораздо больше нравилось просто находиться в воде, двигаться, плескаться и особенно – как оказалось чуть позже – лежать на животе неподалеку от берега.
Зайдя в воду на относительно небольшую глубину, до подбородка, Маша развернулась и поплыла к берегу. Она совершенно не стеснялась того, что не очень-то умела плавать. Проплыв к берегу до глубины примерно «по пояс», Маша снова двинулась от берега шагом. Так повторялось раза три. Заметно было, что девушка «дружит» с морем, что она любит эту стихию и что море отвечает ей взаимностью: ласкает, исцеляет ее, играет с ней.
 
«Наплававшись», Маша легла на песок на мелководье. Она полежала и на спине, и на животе, повернулась к заходящему солнцу сначала одним боком, потом другим. Она медитативно перебирала на ладони песок, травинки, мелкие камешки; наблюдала с улыбкой за играющими неподалёку детьми. Вообще, она пробыла в воде довольно долго.
На Светлану при этом она почти ни разу не взглянула. Было такое ощущение, что если девушка и смотрела в ее сторону, то только для того, чтобы убедиться, что она на месте и в ней всё в порядке, что вещи, за которые та переживала, целы и что ситуация не требует её активного вмешательства. Хотя сама Маша довольно слабо была привязана к вещам.
 
Светлане стало даже немного обидно от такого невнимания её спутницы. От нечего делать женщина нанесла на свое прекрасное тело солнцезащитный крем и пыталась загорать, но не могла расслабиться – писательница, как магнит, притягивала ее взгляд.
Светлана еще не пыталась «рефлексировать» по этому поводу… она просто ощущала внутри себя какую-то ещё не испытываемую прежде сладость и наслаждалась ею. Густое, тягучее, клейкое, обволакивающее, томное, янтарное, это чувство напоминало бы зарождающуюся влюблённость… если бы, разумеется, Маша не была девушкой.
 
Наконец, Маша выбралась из воды. Кожа её уже покраснела до синевы, и капли воды прихотливыми извилистыми дорожками стекали по обнаженным участкам её тела.
- Я не очень долго? – обезоруживающе спросила девушка. – В прохладную воду трудно входить, особенно вечером, когда солнце греет уже не так сильно, поэтому, привыкнув, я стараюсь пробыть там подольше. Морская вода целебна.
 
Это была, пожалуй, самая длинная фраза, произнесенная Машей за весь вечер. Море, кажется, действительно умиротворяло девушку.
- Нет, что Вы, - ответила Светлана. – Я даже не успела заскучать.
- Пойдите, искупайтесь, - посоветовала Маша. – Еще не так холодно.
 
Светлане не очень хотелось купаться, но было бы глупо позвать Машу на пляж, прийти к морю, отыскать кабинку, переоблачиться в купальник, полчаса прождать спутницу на песке – и даже не окунуться в воду. Делать было нечего, и женщина пошла к морю.
Сначала оно показалось ей просто ледяным, но Светлана продолжала медленно и упорно продвигаться по песку от берега. Она часто останавливалась и сжималась в комок.
 
Когда вода дошла до середины пояса, женщина невольно обернулась, чтобы узнать, наблюдает ли за ней Маша. Маша наблюдала – но вот за ней ли? Девушка лежала на спине, положив под голову сумку и запрокинув руки и смотрела на просторное блестящее море и неторопливый ясный закат, так что Светлана тоже попадала в поле ее зрения.
Преподавательница, казалось, искала взгляда поддержки или одобрительной улыбки… но от замкнутой, привычно сдержанной в своих проявлениях Маши ли было их ждать? Не хотелось, впрочем, «ударить в грязь лицом», так что пришлось продолжать движение, и когда это стало нестерпимым, а вода доходила уже почти до груди, Светлана не выдержала и со вскриком окунулась, как это сделал бы почти всякий в её положении.
 
Сразу стало легче, холод вскоре перестал ощущаться, и женщина поплыла вглубь.
Плавала она вполне сносно, хотя к морю, к которому ездила почти каждый год, давно привыкла, да и к купанию была как-то равнодушна. Светлана не очень много времени провела в воде. Когда она выходила, то ощутимо замерзла, так что покрылась «гусиной кожей» и, приближаясь к Маше, страшно переживала по поводу своего внешнего вида.
 
Девушка теперь лежала на животе, вытянув руки вдоль тела; закрыв глаза, она слушала успокаивающий шум воды, приятные крики чаек, радующий сердце заливистый детский смех; Маша даже не видела, как выходила Светлана. Услышав ее шаги и движение возле себя, Маша приоткрыла глаза и слегка улыбнулась спутнице, но ничего не сказала.
- Прохладно, - произнесла Светлана, потому что привыкла всегда что-нибудь говорить, находясь в компании с человеком; ничего не сказать – по любому поводу – казалось ей «невежливым»; молчание её смущало. Маша не ответила – что тут было отвечать?
 
Светлана легла рядом.
Они находились друг с другом довольно близко. Девушка положила согнутые в локтях руки под подбородок и снова закрыла глаза. Видно было, что она не торопится в санаторий, что ей нравится лежать под заходящим солнцем на теплом песке. Светлану это радовало, ведь она тоже никуда не спешила, вот только ей хотелось бы больше внимания, разговоров. Впрочем, она ощущала, что «виновата» перед Машей, и преподавательнице казалось, что именно из-за этого девушка избегает более тесного общения с ней.
 
Светлана полежала на спине, стараясь согреться под последними солнечными лучами; собираясь в спешке и излишне беспокоясь о внешности, женщина забыла взять полотенце, однако ей было неловко сказать об этом Маше. Потом она перевернулась на живот.
Маша оставалась в том же положении. Светлана тоже подтянула руки под подбородок, обратилась лицом к спутнице и принялась украдкой смотреть на девушку.
 
Двадцативосьмилетняя писательница, как ей показалось, была прекрасна в лучах заката. Непослушные светлые волосы стекали вдоль головы легко и свободно, слабо удерживаемые сзади заколкой. Обращенная к Светлане правая щека, покрытая легким пушком, была чистой и гладкой. Пять серебряных серег, правда, производили на привыкшую опасаться Светлану жутковатое впечатление. Милая внешне девушка, Маша, подумалось преподавательнице снова, таила внутри непостижимую бездну. Хороши были эта тонкая шея, рельефные руки, сильные плечи. Но значок на правой лопатке тоже пугал.
 
- Можно задать Вам один вопрос? – наконец, спросила Светлана, которую в любой ситуации тяготило длительное молчание.
- Попробуйте, - ответила Маша не сразу, вовсе не гарантируя ответа для удовлетворения чужого «праздного любопытства».
- Что означают эти Ваши татуировки?
- Как я говорю обычно в таких случаях: если бы я захотела, чтобы все знали, что они означают, то не стала бы обращаться к символам.
- А вот столько сережек у Вас – это, конечно, тоже не случайно?
- Вам действительно интересно? Да, в каком-то смысле и это не случайно.
Преподавательница не знала, о чем еще можно спросить свою замкнутую собеседницу.
 
Через некоторое время Маша повернула голову и бросила на Светлану быстрый взгляд-«вспышку», при котором из-за ресниц нельзя было рассмотреть цвета глаз, но можно было почувствовать всю силу подавляемых эмоций, которые прорывались в этом взгляде.
Спокойствие возвращалось на Машино лицо затрудненно, как тяжелая маска.
 
Светлана ощутила сразу и панику, и неодолимый интерес, и неясное томление, и непонимание собственных чувств… Чтобы совладать с собой, она прикрыла глаза.
Теперь Маша, в свою очередь, могла подробно и близко рассмотреть спутницу.
 
В свои тридцать девять женщина выглядела привлекательно и ухоженно.
Вьющиеся каштановые волосы; кожа тонкая, светлая и нежная; контрастно карие глаза с пушистыми ресницами, прекрасные, когда выражали безмятежность и наполнялись солнцем; скулы, несколько низкие и выдающиеся; прямой нос – без остроты, однако же, в очертаниях; преображаемые счастливой улыбкой губы с капелькой бесцветного блеска…
 
Светлану Александровну трудно было не признать «эффектной» женщиной.
Впрочем, существовала в мире и красота важнее физической, но – увы – в этой успешной преподавательнице она не была развита, даже если была заложена в ней от природы. Вот эта-то перспектива «воспитания», доведения неразвитого качества от зачатков до состояния зрелости и могла, как справедливо предположил про себя Машин друг, заинтересовать писательницу, для которой «преображение мира посредством творчества» было делом всей жизни, и не только на уровне «красивых слов».
 
Светлана Александровна открыла свои великолепные, наполненные закатным солнцем и оттого приобретшие какой-то «вишнёвый» оттенок тёмно-карие глаза, широко распахнув пышные тщательно прокрашенные ресницы, и Маша, не смутившись того, что её застали за «подглядыванием» врасплох, спросила, не пора ли им санаторий.
Час ужина приходился на время между семью и девятью часами вечера. И, хотя глупо было бросать какое-то интересное занятие и бежать обратно из другого конца города ради посещения столовой… от купания и свежего воздуха у них обеих уже разыгрался аппетит, да и как-то неловко было задерживаться здесь долее вдвоём, и Светлана согласилась.
Спутницы собрали вещи; Маша надела платье прямо на мокрый купальник, а Светлана Александровна переоделась в кабинке, и они отправились назад – пешком, так как им было совсем недалеко и хотелось пройтись, продлить эти минуты совместной прогулки.
 
В лифте на этот раз ехали с другими, незнакомыми людьми.
Простились у двери в Машину комнату. Светлане почему-то не хотелось отпускать эту девушку, которая за короткое время неожиданно стала так ей дорогá.
- Спасибо за то, что приняли мое приглашение, - как-то вкрадчиво сказала преподавательница Маше, которую всё ещё почему-то избегала называть по имени. – Мне было приятно провести с Вами вечер. Надеюсь, что мы увидимся завтра.
Маша выслушала её молча и привычно глядя в сторону.
- До завтра, - только и сказала она в ответ, но в полутёмном коридоре внезапно обожгла Светлану Александровну своим коротким пламенным взглядом.
 
От неожиданности этой новой «вспышки» и от грусти прощания у женщины защемило сердце. Очень хотелось взять Машу за руку, но, конечно, она не решилась этого сделать. Девушка опустила глаза, торопливо отвернулась и постучала в дверь своего номера.
Светлане ничего не оставалось, кроме как проследовать по коридору дальше и войти в свою комнату, самой открыв дверь ключом.
 
Валерий уже заканчивал работу, и вскоре они спустились в столовую. Однако из знакомой пары туда пришел только Константин, который их не заметил. Он выбрал блюда, поставил их на поднос и унёс наверх – в этом санатории позволялось так делать.
Настроение у Светланы сразу упало – она надеялась ещё раз, хотя бы издалека, увидеть сегодня Машу. Это сразу заметил Валерий: кажется, его смутные догадки подтверждались поведением супруги, её слабо скрываемыми подавленностью, рассеянностью. Хотелось бы ему взглянуть сейчас на эту бывшую студентку его жены: было любопытно, как чувствовала и вела себя та – иными словами, взаимно ли было притяжение Светланы.
 
Когда Светлана и её муж вернулись к себе, женщина первым делом скользнула в душ, где некоторое время подавляла внезапно подступившие слезы.
Усилием воли ей удалось совладать с собой и не расплакаться, но она почувствовала вдруг сильную усталость, даже опустошенность, какое-то полное безразличие ко всему.
 
В комнате Валерий намекнул, что неплохо было бы «посвятить друг другу пару часов». Это предложение застало женщину врасплох. Тем не менее, отказываться она не стала. Оказалось, что Светлана уже была порядком возбуждена. Физические ощущения её от изрядной примеси новых фантазий на этот раз были яркими, необычными. Но к ним заметно примешивалось и странное отвращение, когда приходилось ощущать под своими чуткими пальцами грубое мужское тело… вместо другого – нежного, шелковистого.
Когда всё закончилось, ей стало жутко противно, но думать о чём-либо просто не хотелось. Уснула женщина скоро, спала крепко и никаких снов на этот раз не видела.
 
Глава 7. Прощение
 
«Умение прощать – свойство сильных. Слабые не прощают».
(Махатма Ганди)
 
«Саша Яковов, сидя на стуле среди кухни, тер кулаками глаза и не своим голосом, точно старенький нищий, тянул: 
– Простите Христа-ради... 
Как деревянные, стояли за стулом дети дяди Михаила, брат и сестра, плечом к плечу. 
– Высеку – прощу, – сказал дедушка, пропуская длинный влажный прут сквозь кулак. – Ну-ка, снимай штаны-то!.. 
Говорил он спокойно, и ни звук его голоса, ни возня мальчика на скрипучем стуле, ни шарканье ног бабушки, – ничто не нарушало памятной тишины в сумраке кухни, под низким закопченным потолком».
(М. Горький. «Детство»)
 
…Людмила Владимировна тогда еще сказала, что если Маша сама не в состоянии осознать, какое «страшное преступление» она совершила, если и мать девушки оказалась такой «яблоней», от которой неудивительно было ожидать подобных Маше «яблочек», и если руководство школы, где писательница работала педагогом дополнительного образования, непредусмотрительно не считает нужным изолировать этот опасный «асоциальный элемент» от восприимчивого подрастающего поколения… Что ж, найдётся человек, которому придётся взять на себя ответственность, который вынужден будет краснеть перед главой факультета за представляемую кафедру, чью честь опорочила эта самонадеянная студентка, и которому Маша потому обязана вечной признательностью…
«Да-да, Вы, Светлана Александровна, - Вы, честная и порядочная преподавательница, вовлеченная в сию неприятную историю без какой-либо собственной вины».
 
О, девушка хорошо запомнила тем, каким оно стало в этот миг, лицо «беспорочной» Светланы Александровны, желающей переждать время, но так неожиданно призванной «мудрой и чуткой» обвинительницей сыграть роль невольной «жертвы обстоятельств».
Молодой писательнице, с её-то развитой художественной фантазией, на мгновение показалось, что это было лицо не человека, но затравленного грызуна. Эта женщина возбуждала в Маше презрение, насмешку, вопрос о цели и смысле существования вот таких, «ведомых», людей на земле – но и, вместе с тем, некоторое подобие жалости.
 
Позже, на преподавательском заседании, когда обсуждали это «чрезвычайное происшествие», Светлана Александровна (уверенная в том, что дело решено и роль просто нужно доиграть до конца) бойко характеризовала Машино поведение у руководства как «дерзкое и вызывающее»; по мнению заместительницы заведующей кафедрой, студентка совершенно не раскаялась в своем «аморальном поступке».
Не задумываясь, она просто говорила то, чего, как она думала, от неё ждали.
 
У заведующей, тогда ещё довольно мало знакомой с Машей по занятиям, легко могло бы сложиться «однобокое» представление о перспективной студентке, но, к счастью, нашелся человек, который выступил в защиту девушки, не побоявшись открыто заявить, что вся эта история – «полный бред» со стороны Людмилы Владимировны.
Об «отношениях» Константина Сергеевича с Машей на тот момент не было известно «широкой общественности», поэтому его коллегам было не вполне понятно, в связи с чем он отстаивает эту студентку – может быть, и не виноватую во всех смертных грехах, но случайно попавшую под «показательную расправу» и не имевшую шансов на победу.
 
Специалист по учебно-методической работе, аспирантка по имени Настя (девушка, что называется, с активной жизненной позицией) тоже с удивлением выслушала эту историю.
В свою очередь, она рассказала, как Маша поступала в их институт. Окончившая школу с медалью, девушка подтвердила награду высокими результатами вступительных испытаний. Такого балла на письменном экзамене по литературе никто из абитуриентов не набирал уже несколько лет. Когда же претенденты на обучение сдавали творческий экзамен и два человека из приемной комиссии (Настя и ее приятельница Катя) несли в аудиторию материалы будущих литераторов, то всё, что находилось в ящике у Кати, принадлежало одной этой девушке, приехавшей из далекого провинциального города, причем среди ее материалов были не только рукописи, но и публикации, и авторский сборник стихов; Настя несла ящик с работами остальных абитуриентов. Неудивительно поэтому, что в списке рекомендованных к зачислению Маша оказалась первой…
 
Пока шло это «обсуждение», в коридоре возле дверей «кафедры» толпились Машины одногруппники, ставшие за полтора года совместной учебы хорошими друзьями девушки.
Староста группы предлагала обратиться за советом к умному, рассудительному преподавателю философии, имеющему дополнительное юридическое образование. Известные в городе писатели звонили заведующей кафедры, на которой работала Людмила Владимировна, с просьбой «укоротить» свою «зарвавшуюся» подчинённую: они признавали за несправедливо обвиненной тою девушкой не только яркую страсть к литературе, но и могущую оказаться полезной институту целеустремлённость – ведь полгода назад Маша уже представляла область на Всероссийском писательском слёте.
 
Светлана Александровна понемногу начинала понимать, что на этот раз интуиция её подвела относительно исхода дела, и томиться смутным осознанием своей оплошности…
Между тем, заведующая вспомнила, что у вздорной Людмилы Владимировны и прежде случались столкновения со студентами, которые, правда, оказывались не столь упорными, не бросали «вызова» и не доводили ситуацию до разбирательства на официальном уровне, так что, действительно, тут можно было наблюдать определённую тенденцию…
 
В конце концов, весы, одна из чаш которых сначала производила впечатление более «полной», в ходе заседания неожиданно склонились в сторону, противоположную ожидаемой. Тем более что почти по всем дисциплинам студентка успевала на «отлично».
Иными словами, кафедра не настаивала на исключении своей подопечной. Странная история закончилась для Маши относительно благополучно: чем-то вроде «выговора с занесением в личное дело» - ну, само собой, парой «наказаний» «неформальных».
 
Маша, кстати, зачем-то нашла тогда эту представлявшую кафедру незнакомую преподавательницу на сайте института. На странице кафедры в списке её сотрудников девушка легко узнала Светлану Александровну по фото и хорошо запомнила ее имя.
На тот момент девушке трудно было бы исчерпывающе объяснить, почему из всех участников «инцидента» эта молодая женщина привлекла её заинтересованное внимание в наибольшей степени. Сама она сначала предполагала, что испытывает по отношению к ней столь жгучую обиду лишь поскольку, поскольку Светлана Александровна вообще её не знала, а потому и не имела права осуждать, тогда как руководство «отстаивало честь факультета», а Людмила Владимировна вполне искренне считала себя оскорблённой. Ещё один вариант, который позже нашла для себя Маша: «От них нечего было и ждать, тогда как у неё есть потенциал». Писательнице потребовалось немало времени, чтобы понять и признать, что настоящая, исключительно субъективная причина состояла в другом – в симпатии, которая зародилась в ней уже при первом взгляде на гибкую, тонкую, слабую, нежную, привлекательную Светлану (о, её так хотелось бы защищать и оберегать) и которую она в следующий же миг в силу обстоятельств вынуждена была жёстко подавить.
 
***
 
«Всякая незавершённая ситуация притягивает наше внимание и остается актуальной до тех пор, пока нам не удастся ее завершить. <...>
“Прикрыть” проблему можно, но от этого ситуация не завершится, а вот слабых звеньев в вашей душевной жизни появится больше. <...>
Незаконченная проблема  –  это психологическое явление, поэтому мы нуждаемся не в том, чтобы изменить реальность, а в том, чтобы решить проблему психологическими средствами.
<...>Вы должны иметь мужество осознать свою вину и принять её. Если вы простите себя, то сможете извлечь уроки из своего прошлого и будете свободны для будущего, в котором не сделаете прежних ошибок.  Но до тех пор, пока вы не взяли на себя ответственность за содеянное, не простили себя, вы, по сути, готовы к тому, чтобы ошибаться и дальше. <...>
Всегда помните “завершающий треугольник”: мы должны Понять, Принять и Простить. Три “П”».
(А. Курпатов. «Счастлив по собственному желанию. 12 шагов к душевному здоровью (Практикум по системной поведенческой психотерапии)». / «Девятый шаг. “Уходя, закрывайте двери” (или о том, как завершать незаконченные ситуации»))
 
…Почему Светлана постоянно вспоминала об этом?
Сегодня был четверг первой недели отдыха, и шел уже пятый день, как женщина думала о Маше. Странное это чувство было для неё своеобразным шансом заглянуть вовнутрь, лучше узнать и понять себя, очиститься от давно тяготившего её прошлого.
 
Утром они с Валерием спустились в столовую рано, так что их знакомых не было там, даже когда супруги уже окончили завтракать (Маша была «совой» и любила поспать).
Потом муж предупредительно сопроводил Светлану к морю. Женщина предложила Валерию еще немного побродить по городу после пляжа: ей казалось, что так время пройдет быстрее, ведь сегодня вечером преподавательница намеревалась снова пригласить Машу на совместную прогулку. Более того, у Светланы назревала (пока, впрочем, неосознанная) потребность поговорить с Машей о той самой истории, которая в последнее время мучила преподавательницу, заполняя своими деталями её воспоминания.
 
В номер пришли только к обеду, но Маша и Константин ещё не возвращались.
Тем не менее, Светлана была полна решимости, так что обед провела в хорошем настроении. Валерий как будто обновленным зрением увидел свою супругу – он невольно любовался похорошевшей Светланой, в глазах которой вместо постоянного затаенного страха появился теперь пленительный блеск; у него даже мелькнуло опасение, что он может её потерять, но Валерий был слишком самоуверен, чтобы думать об этом всерьёз.
 
Они «выбрали» удачное время, чтобы подняться из столовой наверх: как раз в тот момент, когда Светлана и Валерий выходили из лифта, на лестнице показались Маша и ее спутник. Женщина улыбнулась бывшей студентке, и, хотя та продолжала вести себя «независимо», Светлана почувствовала, что лёд между ними слегка тронуло солнцем.
Валерий спросил что-то у Константина, и они приостановились, тогда как Маша и Светлана прошли немного вперед.
 
- Как проводите время, не скучаете? – снова стараясь выглядеть беззаботной, спросила девушку Светлана Александровна. – Валерий, как всегда, даже на отдыхе думает, в основном, о своих рекламных проектах. Если в первой половине дня его еще можно вытащить на прогулку, то после обеда он настолько углубляется в дела, что разговаривать с ним уже бесполезно… У Вас запланировано что-нибудь на сегодняшний вечер?
Писательница покачала головой.
 
- В таком случае, если вы не против и если у Константина Сергеевича, который, кажется, тоже не очень любит выбираться из своей «раковины» слишком часто, найдется какое-нибудь занятие в номере, я хотела бы повторить нашу вчерашнюю прогулку. Не хочу, впрочем, показаться навязчивой. Вероятно, у вас уже есть какие-нибудь свои задумки. В таком случае я постараюсь развлечь себя чтением или чем-нибудь еще…
Маша не выдала своего торжества.
 
Девушка лишь коротко взглянула на Светлану Александровну, которая выглядела несколько смущенной, и ответила сухо:
- Я не против, но сначала спрошу Константина, как он на это посмотрит, - я же всё-таки приехала сюда с ним.
- О, конечно! – воскликнула Светлана, обнадеженная этими словами.
 
Мужчины закончили разговор, и Валерий отправился к своему номеру.
Маша вышла навстречу Константину и что-то негромко ему сказала. Светлана слышала, как он ответил: «Хорошо; я рад, что ты нашла себе компанию, - ты ведь знаешь, что лично мне будет только спокойнее провести приятный вечер возле телевизора».
 
Вернувшись, Маша отвела женщину в сторону, а Константин начал открывать дверь.
- Он согласен, - сказала Маша, – он «жаворонок» и с утра полон энергии и жажды деятельности, а по вечерам действительно выбирается через силу. Мы сейчас пообедаем, а потом отдохнем немного. Заходите за мной в четыре. Снова пойдем на пляж?
- Как хотите; мне, по большому счёту, все равно, лишь бы не скучать в номере…
- Тогда давайте на пляж – мне хочется как можно больше времени проводить рядом с морем, тем более что день сегодня жаркий, и дополнительно освежиться не помешает. Можно для разнообразия сходить сегодня на каменный пляж. Там не очень удобное дно, но мало людей. Впрочем, это совсем не обязательно. Но сначала мне нужно в бювет.
- Разумеется, сходим в бювет, а потом отправимся на каменный пляж. Я зайду в четыре. Спасибо.
 
Светлана смотрела на Машу жадно, уже всецело поглощенная своим внезапно обнаружившимся интересом, напрочь забыв о том, что надо «скрываться».
Девушка взглянула на собеседницу исподлобья; слабо, почти неявно усмехнулась и исчезла за дверью своего номера. Светлана пошла к себе, охваченная волнительными мечтаниями – осложненными, впрочем, слабым «привкусом» предстоящего разговора.
 
***
 
«– Для меня раскаяние от случая к случаю – великое лицемерие, – торжественно сказал д’Артез, – подобное раскаяние – нечто вроде премии за скверные поступки. Раскаяние – это душевная чистота, которую наша душа обязана блюсти перед Богом; человек, дважды раскаявшийся, – страшный фарисей. Боюсь, что для тебя раскаяние – только отпущение грехов».
«Успокойтесь, Люсьен никогда не дойдет до преступления, на это у него недостанет смелости; но он примет содеянное преступление как нечто должное, он разделит его выгоды, не разделив его опасностей, а это именно и кажется ужасным всякому, даже злодею. Он будет презирать себя, раскаиваться; но представится случай, он опять начнет сызнова; ибо воля у него отсутствует, он бессилен перед соблазном наслаждения, перед требованиями собственного тщеславия».
(О. де Бальзак. «Утраченные иллюзии»)
 
Около четырёх Светлана зашла за Машей.
Та была уже готова и ожидала свою спутницу.
 
На этот раз Светлана облачилась в полупрозрачную коричневую с золотыми отблесками блузку и длинную, но плотно облегающую бежевую юбку. Накрашена и причесана женщина была всё так же безупречно.
На Маше оказались тугие темно-синие джинсы и ярко-красная майка с «собранными» лямочками и атласным бантиком на груди. В таком виде девушка чувствовала себя намного увереннее и комфортнее, чем в просторном пляжном платье.
 
По привычке Маша направилась вниз по лестнице (она, видимо, вообще была сторонником «здорового образа жизни», простоты и естественности); Светлана, хотя и предпочитала быстрый и удобный лифт, ничего не сказала и последовала за девушкой.
В бювете они снова неторопливо выпили по стаканчику прохладной воды. Маша набрала «минералки» с собой и предложила Светлане тоже захватить бутылочку для Валерия, но женщина не стала этого делать, побоявшись, что супруг её не поймет…
 
Потом они пришли на каменистый берег, где в тёплой, зеленоватой от водорослей воде обитали прозрачные скользкие медузы; людей было немного, в нескольких палатках торговали надувными кругами, кепками, сувенирами из ракушек, фруктами и квасом.
Переоделись по очереди в обнаружившейся по пути тесной, грубовато раскрашенной деревянной кабинке. Отыскали уютное спокойное местечко, приятно расположились.
 
Как и вчера, Маша первой искупалась в прекрасном, живом, многоликом, прогретом щедрым южным солнцем, диковатом здесь море. Девушка довольно долго наслаждалась успокаивающей её, обволакивающей тело и сердце, исцеляющей все печали водой.
Потом окунулась Светлана, которая плавала совсем недолго, так как ей хотелось скорее на берег, к Маше, – ведь она вовсе не для купания позвала девушку прочь из санатория.
 
Они лежали рядом, но писательница всё так же почти не обращала внимания на свою спутницу – изнемогающую, задыхающуюся от испытываемого ею, может быть, впервые в жизни, ни на что не похожего чувства, где сплетались неожиданное острое ощущение «вины», желание ее «искупить» и непреодолимая, мучительная, неосознанная тяга.
Светлане было обидно, что она так хороша (около часа женщина провела сегодня у зеркала, собираясь на эту прогулку!), а Маша даже не смотрит в ее сторону, притом что сама Светлана не могла отвести от девушки глаз и любовалась обращенными к ней чистой, залитой солнцем правой щекой, пушистыми ресницами, насмешливыми тонкими губами, непослушными светлыми волосами – всем в этом свободном творческом облике.
 
Светлана хотела начать разговор и всё откладывала первые слова. Ей казалось порой, что ведь не обязательно напрямую признавать свою ошибку и просить прощения, что ее «раскаяние» и без того понятно, что «искупить вину» можно разными способами, что лучше, в конце концов, просто всё забыть и вести себя так, как будто этого никогда и не было. И в то же время женщина понимала, что если этот разговор не состоится, никакого продвижения вперед в плане их отношений, никакого сближения тоже не произойдет.
Трудно передать словами то, что переживала преподавательница, лежа на тёплых гладких камнях у ласково шуршащего, залитого золотым закатным солнцем чудесного многоцветного моря рядом со своей бывшей студенткой… Наконец, женщина решилась.
 
- Красиво здесь, правда?
- Да, - девушка подняла голову и выжидающе посмотрела на Светлану «затяжным» внимательным взглядом, не распахивая, впрочем, полностью своих длинных ресниц, так что цвета ее глаз по-прежнему нельзя было рассмотреть достоверно.
 
- Вы знаете, Маша, - вдруг произнесла преподавательница, и голос её дрогнул. – Я, наверное, должна попросить у Вас прощения… за свою роль… в той истории.
- Вы ничего мне не должны, - резко, словно защищаясь и не желая поднимать в себе давно осевших на дно негативных эмоций и боли, сказала писательница так, что на короткий миг приоткрылась клокочущая внутри неё жуткая, неукротимая бездна.
- Но я же знаю, что мне не стоило так поступать, и мы обе понимаем, о чём я…
- Что ж… а Вы уже «раскаивались» в подобных своих поступках когда-нибудь прежде?
- Н-нет… - ответила Светлана Александровна, взглянув на девушку с каким-то ужасом.
 
- Тогда, вероятно, у Вас есть шанс… Что же касается меня, я на Вас давно не сержусь, хотя опыт и подсказывает избегать людей, не пощадивших однажды. Мне очень нравится фраза гавайского доктора Хью Лена: «Не существует такого понятия, как «внешний мир». Люди, события, места и ситуации существуют только в наших мыслях». Речь о «стопроцентной ответственности». Видимо, какие-то мои воспоминания, ожидания, особенности поведения сработали и заставили Вас так со мной поступить. Так что в каком-то смысле, может быть, это мне следовало бы теперь попросить прощения.
- Вам… попросить прощения у меня?
- Ну, может быть, не столько у Вас, сколько у «мироздания»… Наверное, слышали такую теорию, что «маньяк никогда не нападет на жертву, ему не соответствующую»? Это всё сложно. Это не мной придумано… Возможно, когда-нибудь я попробую объяснить.
 
- Объяснить… но что?
- Просто есть такое учение, - не слишком охотно ответила Маша, опасаясь остаться непонятой собеседницей, - Хо’опонопоно, согласно которому негативные воспоминания прошлого, вызывающие проблемы в настоящем, - общие для всего человечества. И если кто-то сотрет их в себе, они перестанут беспокоить и остальных. Видимо, я недостаточно «очищала» себя, если мое присутствие спровоцировало такую реакцию с Вашей стороны… со стороны всех вас. Мы как-нибудь в другой раз поговорим об этом, хорошо?
- Вы удивительная девушка, - сказала Светлана, которая одновременно испытывала огромное облегчение и была заинтригована столь странными словами.
 
- Знаете, - как-то доверительно продолжила Маша, словно ей и самой давно хотелось «расставить точки над i», чтобы больше ничто не стояло преградой между ними, - я тогда всё хотела Вам рассказать… не в смысле лично Вам, а вам – всем… одну историю. Когда  мне было четырнадцать лет, я пришла в новую школу. Там была одна девочка, Марина, которая любила, чтобы ей подчинялись. И ей пришлась не по нраву моя, скажем так, внутренняя свобода. Поэтому однажды она устроила мне «разборки». Требовала, чтобы я попросила у неё прощения – совсем, как там, у вас, только Марина была подростком. Иначе – угрожала дракой. А во мне будто блок какой-то сработал, хотя и присутствовал страх. Я не смогла бы извиниться, даже если бы захотела. Честное слово, не нарочно.
Была зима, январь. Мы находились за территорией школы возле мусорных баков – туда редко заглядывали учителя. Я стояла перед ней и молчала. У нее были короткая стрижка, черные глаза, тонкая усмешка уверенного в себе человека, всеми признанного как лидера, накачанное тело, облегающий спортивный костюм… я я, лишь недавно приехавшая в этот городок замкнутая четырнадцатилетняя светловолосая сероглазая девочка в обносках с чужого плеча, стояла перед ней, смотрела на снег и монотонно раскачивалась на носках.
Она считала до трех. Я должна была извиниться – после слова «три» последовал бы удар. Она долго, растянуто считала, словно оттягивая драку, не желая её. Но я не реагировала, так что, наконец, она вынуждена была сказать «три» и замахнулась. Я перехватила ее руку и ударила ее по лицу. Я всегда была «скромной отличницей»; сама не знаю, как это вышло. Меня тогда избили толпой – до крови. Но я всё равно не извинилась.
 
Уже вечером того дня ко мне домой «нагрянула» школьный социальный работник. Нас всех затем водили к следователю. Поставили на учет в детскую комнату милиции. Я, помнится, потом страшно этим гордилась. Да, впрочем, мне и теперь за себя не стыдно.
А эта девочка… в кабинете у следователя после «допросов», обсуждения и вынесения «вердикта» социальный работник спросила ее тогда, не хочет ли она чего-нибудь мне сказать… и она сама извинилась передо мной. Я подумала, что это только для вида, при них. Однако потом, когда мы уже вышли на улицу и стояли во дворе наедине… она снова повторила свое извинение, потому что я ничего не ответила ей в тот первый раз.
Я и теперь не знала, что сказать. Тогда она тихо спросила: «Так принимаешь?» И я, наконец, ответила, так же тихо: «Принимаю, конечно». Только я не просила от нее никаких извинений. И тогда она зачем-то обняла меня. И я в ответ обняла ее.
А потом она ушла из нашей школы. И, кажется, уехала в другой город. Я же окончила эту школу. В десятом училась в «классе выравнивания»… за «девиантное поведение». Этим я тоже гордилась… Только в одиннадцатом перевели в гимназический. Девочка эта спустя годы отыскала меня на «Одноклассниках»; её поведению нашлись причины…
 
Второй раз в моей жизни такая внутренняя решимость – сама по себе, без моего намерения, как «неконтролируемый импульс» (вычитала это словосочетание в какой-то книге на военную тему, оно показалось точным) – охватила меня уже в двадцатилетнем возрасте: в баре, когда на мою подругу напал какой-то парень, пытаясь отобрать у нее куртку. Когда я вцепилась зубами ему в руку, он меня чуть не задушил; в этот момент я ощутила, как хрупка и недолговечна человеческая жизнь… Но главное не это.
Я хотела сказать, Светлана Александровна, что и тогда, в кабинете «руководства», со мной вновь произошло что-то подобное… тот же «неконтролируемый импульс». Я узнала этот «ступор» и не нарочно «бравировала», «дерзила» или что там ещё, а просто не могла извиниться, будучи обвинённой несправедливо. И я уже тогда знала, что пройдёт время, и Вы сами будете просить прощения. Но, как и в первый раз, я к этому не стремилась.
 
Маша выпалила всё это разом и замолчала.
Светлана Александровна тоже на минуту задумалась, а потом, наконец, спросила:
- Как Вы думаете, не обняться ли нам в знак примирения?
- Думаю, что это было бы неплохо, - как-то по-детски улыбнувшись, сказала Маша.
 
Они посмотрели друг на друга, и Светлана вдруг увидела, что глаза у девушки не такие уж и тёмные – серо-голубые.
Затем они обнялись. Светлана ощутила на своих плечах быстрое, порывистое движение сильных, страстных, горячих пальцев. Она испытала странное, болезненное, пугающее наслаждение… до этого они с Машей ещё ни разу не соприкасались физически.
 
Потом опять сидели на камнях, смотрели на море.
- Вот что, Маша, – сказала Светлана Александровна, которой вдруг стало легче обращаться к спутнице по имени. – Может быть, нам перейти на «ты», раз уж мы начали так общаться? – Эта мысль, видимо, уже какое-то время занимала преподавательницу.
- Тоже хорошая идея, - спокойно ответила Маша. Она повернула голову к Светлане и посмотрела на собеседницу тем же светлым, солнечным взглядом, который женщина лишь недавно для себя у неё открыла. Девушка снова улыбнулась и перевела глаза на закат. На левой щеке её при этом проступила заметная обаятельная складочка. Она, кажется, давно хотела подобного общения, была готова раскрыться и ждала лишь повода.
 
Им нашлось бы о чём поговорить, но сейчас было уже поздно, да и обеим требовалось сделать паузу, чтобы осмыслить произошедшее между ними сегодня.
– Ну что, пойдём в санаторий? – сказала Маша спустя некоторое время, снова взглянув на спутницу - мягко, заботливо, покровительственно, и слова её прозвучали как-то игриво.
Светлане жаль было расставаться:
- Мы погуляем завтра? – спросила она, смутившись от собственной настойчивости.
- Если хочешь… конечно, - ответила Маша просто.
 
Они неторопливо шли обратно по тихим тёплым вечерним улицам небольшого прибрежного городка. Сердце Светланы замирало сладко, томительно.
В санатории поднимались наверх в лифте, вдвоём. Невольная близость пьянила так, что у женщины кружилась голова.
 
Они были уже в полутемном узком коридоре неподалеку от Машиной комнаты, когда Светлана вспомнила то, что показалось ей важным. Судорожно схватив девушку за руку, она быстро спросила горячим шепотом: «Послушай… А из-за чего была эта драка? За что та девочка требовала у тебя попросить перед ней прощения?»
Даже при слабом освещении, попадающем сюда из вестибюля, женщина увидела, как пугающе усмехнулась Маша в ответ. «Я сказала, что она «грёбаная дура», – надеюсь, это достаточно литературно и не оскорбляет ничьего восприимчивого слуха?» - с иронией проговорила девушка негромко. Потом она продолжительно посмотрела прямо в жадные, блестящие, влекущие, как тающий шоколад, глаза Светланы Александровны и добавила ещё тише: «Потому что она при всех назвала меня лесбиянкой».
 
После этого девушка высвободила свою руку из внезапно ослабевших пальцев своей бывшей преподавательницы и тихонько постучала в дверь. Когда изнутри повернулся ключ, Маша еще раз повернулась к спутнице и сказала ей мягко: «Спокойной ночи, Лана». И затем, не дожидаясь ответа, быстро скрылась за дверью.
Светлана еще какое-то время постояла в коридоре, как редкую драгоценность бережно укладывая внутри своего сердца эту прощальную фразу девушки. Далее она сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, немного успокоилась и пошла в свой номер.
 
Время ужина давно прошло, и столовая была уже закрыта, но заботливые спутники припасли в номерах еды для подкрепления сил своих загулявшихся подруг.
Светлана вдруг поняла, что голодна. Она с жадностью набросилась на холодное блюдо, не разбирая его вкуса, а после ужина долго стояла под душем, сожалея о том, что приходится смывать в себя неуловимые отпечатки двух мимолётных, но волнительных сегодняшних соприкосновений с увлекающей её молодой писательницей.
 
Этой ночью Валерий просто не узнавал своей супруги, внезапно раскрепостившейся, отчаянной и страстной… ей явно шло на пользу общение с этой странной девушкой.
Светлана ненавидела своего мужа в эти минуты, но она невольно думала о том, что происходит в тот же момент в номере Маши и Константина… и ей хотелось забыться.
 
(26-30.08.2014)