Часть II. Первые разговоры
 
Глава 8. «Детство золотое»
 
«Память есть борьба со смертоносною властью времени во имя вечности».
(Н. Бердяев. «Смысл истории». Глава IV. «О небесной истории. Время и вечность»)
 
«Clean, erase, erase, while returning back to Port» («Очищайся, стирай, стирай, возвращаясь обратно в Порт – в нулевое состояние»).
(Доктор Ихалеакала Хью Лин)
 
…Спустя полгода после той истории, в сентябре (Маша училась уже на третьем курсе), Константин Сергеевич после летних каникул вдруг появился в институте заметно преобразившимся: гораздо менее насторожённым, куда более ухоженным.
Хотя спросить напрямую никто не решался, между сотрудниками промелькнул слух, что он начал жить с девушкой значительно младше себя, студенткой того же вуза.
 
Этого от немолодого замкнутого преподавателя не ожидал никто: вот уже около двадцати лет он работал при институте и всё это время одиноко обитал в укромной комнатушке в общежитии. Один сотрудник, любивший, помимо преподавания, писать стихи, в своей «поэме», посвященной коллегам, даже сравнил Константина с покрытой снегом вершиной неприступной горы, при виде которой невольно зябко поеживаешься.
- Знаете, с кем он теперь живёт? – однажды тайком шепнул Светлане Александровне кто-то из коллег. – С этой Машей, которая «послала» Людмилу Владимировну!
 
Сначала в это трудно было поверить. Девушке было только двадцать четыре года, Константину Сергеевичу, угрюмому и не слишком «видному», – уже под сорок.
Событие бурно обсуждалось в институте и преподавателями, и студентами: кто удивлялся, кто восхищался, кто высказывал неодобрение, кто просто недоумевал.
 
На Машу взирали с нескрываемым любопытством и даже некоторым опасением, не зная, чего ещё ожидать от вполне обыкновенной на вид девушки, которая окончила с медалью школу, целенаправленно приехала в манящий южный «город-миллионер» из провинциального городка за две тысячи километров, чтобы «профессионально» заняться литературой; стала «героиней» неоднозначной истории и не уронила своего достоинства даже перед Людмилой Владимировной, с которой предпочитали не связываться не только студенты; и вот теперь – поселилась с преподавателем, человеком намного старше себя!
При всём этом Маша умудрялась сдавать отличные учебные работы, а главное – много, по неизбывной внутренней потребности, писала – и стихи, и прозу. Тем же летом инициативная студентка воплотила в жизнь свой проект по организации небольшого литобъединения из одногруппников и «бумажного» издания его дебютного сборника.
 
Молодую писательницу нередко можно было встретить и на литературных вечерах. Не будучи человеком «публичным», девушка, тем не менее, «как рыба в воде», чувствовала себя в среде «творческой интеллигенции» и охотно выступала с чтением своих стихов. Так, ближе к середине третьего курса, в декабре, Маша с двумя талантливыми подругами успешно презентовали свою общую книгу стихов и рассказов в известном клубе. Имелись публикации в периодических изданиях и коллективных сборниках, победы в конкурсах…
Неудивительно, что в институте интерес к этой странной персоне стал огромным. Не избежала его и Светлана Александровна… Хотя, надо заметить, сама Маша вообще-то держала себя довольно скромно, была весьма сдержанна в общении с большинством (исключая редких, избранных близких друзей) и искренне, не интриги ради, предпочитала не афишировать свою вызывавшую много праздных вопросов и толков личную жизнь.
 
…В следующий раз Светлана Александровна говорила с Машей лишь через полтора года после той неприятной истории. Для девушки это было уже лето третьего курса.
Шла сессия, студенты ожидали Константина Сергеевича, а он всё не приходил, и контактов преподавателя, как обычно, ни у кого не было. И тут Светлана Александровна вспомнила, что видела Машу в коридоре… Впрочем, достоверно никто до сих пор не знал, в каких отношениях находились Маша и Константин Сергеевич… Тем не менее, коллеги возложили на «гибкую» преподавательницу «миссию» разговора с девушкой.
 
Светлана, привыкшая подчиняться приказам и выполнять просьбы, не без труда подошла к группе студентов, заочников-третьекурсников, и сказала сначала отвлечённо:
- Не уверена точно, кто именно из группы мне нужен… наверное, Вы, - бегло окинув взглядом всех остальных, не сразу обратилась она к Маше. Писательница изумилась. Дело в том, что она хорошо запомнила «представительницу кафедры» на «мудром и справедливом» заседании с участием Людмилы Владимировны. Естественно, что девушка предпочитала этого человека «не замечать», благо по учёбе они пока не пересекались.
 
И вопрос, подготовленный Светланой Александровной, тоже был очень неожиданным. Преподавательница увлекла Машу чуть в сторону от её одногруппников и продолжила:
- Тут такое деликатное дело… просто не знаю, как и сказать.
Девушка удивилась еще больше. Но объяснилось всё просто.
- Константин Сергеевич… Его ждут студенты; он, кажется, задерживается. Я слышала, что… В общем, не могли бы Вы с ним связаться и спросить, как долго его ещё ожидать?
 
Осторожно глядя на студентку, женщина даже усомнилась в том, что все эти нелепые слухи о сожительстве Константина Сергеевича и Маши вообще имеют под собой реальные основания, и обеспокоилась, не слишком ли бестактно прозвучал её вопрос.
Но Маша, глядя в сторону по привычке замкнутого человека, не расположенного к собеседнику, кивнула и сразу же, достав из сумки телефон, отошла от преподавательницы.
 
- Передайте, что позвонить просила Светлана Александровна, - зачем-то добавила та. Маша подняла глаза и обожгла молодую женщину коротким и ярким взглядом.
- Я Вас помню, - многозначительно процедила сквозь зубы странная девушка.
 
В тот же день Светлана ещё раз увидела студентку в супермаркете. Хрупкая девушка с трудом управляла тяжелой тележкой, нагруженной товарами «семейной» необходимости.
Про себя женщина почему-то, безотчётно, обрадовалась тому, что увидела Машу. Та тоже заметила преподавательницу. Но отрезвляюще сделала безразличный независимый вид и спокойно, несмотря на более длинную очередь, перешла на другую кассу.
 
***
 
…Была уже пятница.
Светлана и Маша мимолётно увиделись ещё утром в столовой, они издалека улыбнулись и кивнули друг другу. После завтрака обе пары отправились по своим делам.
 
В обед в столовой было людно, так что Светлана заметила знакомых лишь на выходе.
Женщина подошла к Маше, спросила о планах. Писательница ответила, что прекрасно помнит, как они вчера договорились провести нынче вечером время вместе.
 
Очень кстати до ужина в кинозале санатория для развлечения отдыхающих показывали какой-то новый фильм, на который собирались пойти оба мужчины.
Около четырех часов Маша встретилась со Светланой в вестибюле своего этажа.
 
Преподавательница надела простое бежевое платье и симпатичную шляпку.
На Маше было что-то вроде легкого комбинезона яркого цвета морской волны – без рукавов и лямочек, державшегося сверху на резинке, а ниже пояса оформленного как шорты чуть выше колен. Необычный наряд этот очень шёл девушке, гармонируя с её светлыми волосами и ясными сине-серыми глазами. Тонкие руки писательницы украшали браслеты: на правой был широкий и плоский серебряный с растительным орнаментом, на левой – броский, эффектный, из крупного круглого черного агата. Жадно глядя на свою спутницу, Светлана томилась каким-то непривычным, сладким, приятным ощущением, которое могло бы испугать, если бы женщина попыталась осознать его, дать ему название.
 
После ставшего традиционным посещения бювета отправились на ракушечный пляж – как видно было, Маша даже в этом предпочитала разнообразие, чтобы не заскучать.
На этот раз они купались одновременно, оставив вещи просто лежать на песке, ибо женщине удалось отпустить свои опасения. Однако в воде Маша вела себя независимо, делая то, что ей нравилось. Светлане ничего не оставалось, кроме как самостоятельно поплавать в теплой воде, наслаждаясь ласковыми лучами закатного солнца.
 
Накупавшись вдоволь, выбрались на берег.
Расположились на своих циновке и покрывале и наблюдали за детишками, которые азартно собирали на пляже затейливые ракушки для поделок или на память. Морская гладь лежала перед ними зеленовато-голубая, мелко переливающаяся, безмятежная.
 
- Ты не могла бы помочь мне нанести крем на спину? – не то застенчиво, не то игриво спросила Светлана, извлекая из сумочки тюбик. Да, это было неоригинально и слегка напоминало пошлый отрывок какой-то бульварной книжки, но женщине не хотелось терять такой простой возможности «стимулировать» девушку прикоснуться к себе.
- Солнце ведь уже заходит, - прямолинейно ответила Маша.
- Но это восстанавливающий крем. Я немного обгорела сегодня, когда мы ходили купаться утром. А ты, я вижу, совсем не пользуешься косметикой для безопасного загара?
- Нет, - Маша спокойно пожала красно-коричневыми плечами.
- Но у тебя слезает кожа, разве тебе не больно?
- Ну, когда больно, я смазываю ее кефиром.
 
Светлана нанесла крем на свои ещё влажные плечи, а потом подала тюбик девушке:
- Так поможешь?
- Конечно.
 
Светлана повернулась к Маше спиной, расположилась поудобнее, закрыла глаза и, насколько это было возможным, «целенаправленно», осознанно расслабила мышцы.
Сначала она почувствовала прохладное прикосновение заживляющего средства, потом по коже скользнули сильные, напряжённые, но осторожные пальцы спутницы, которую она сейчас «дразнила». Эти движения не были откровенно ласкающими, но, тем более, не были они «равнодушными», и Светлана снова ощутила внутри это сладостное томление…
 
Впрочем, Маша довольно быстро справилась со своей задачей; она в последний раз провела ладонью по плечу и небрежно, даже грубовато возвратила Светлане тюбик.
Лишь на миг девушка невольно загляделась на полуоткрытые, влажные, блестящие губы этой влекущей женщины, сидящей вполоборота к ней. Боже мой, почему ей сейчас так мучительно захотелось поцеловать свою бывшую преподавательницу и показалось, что та будет не против? Однако уже в следующее мгновение девушка горько усмехнулась нелепости собственной фантазии, стиснула плотнее зубы и стала смотреть прищуренными глазами на живописную линию горизонта и ярко-красное заходящее солнце.
 
Светлана кокетливо повернулась к Маше.
- Хочешь, обработаем и твои ожоги? Этот крем хорошо помогает.
- Нет, спасибо, - спокойно и вежливо ответила девушка. Лишь бы Светлана не заметила её состояния. Эта женщина ведь наверняка хотела только того, о чём просила, а совсем не того, что уже развернулось в Машиных художественных грёзах.
 
***
 
Следующие фрагменты данной главы были моей первой попыткой «разобраться со своим прошлым» - в частности, с болезненными воспоминаниями детства. Более обстоятельно и подробно это сделано уже в 2019-м году в повести «Моя самая большая и самая больная любовь». Так что, если Вы уже знакомы с названным произведением, этот отрывок можете прочитать вскользь, хоть я и старалась внести разнообразие.
 
Потом, когда они сидели рядом, в какой-то момент Светлана посмотрела на девушку как-то томно, продолжительно, капризно, устав от молчания, и негромко попросила:
- Расскажи что-нибудь о себе.
- Что именно? – уточнила Маша.
- Неважно, мне всё интересно…
 
Маша не отвечала, и, немного подумав, Светлана спросила конкретнее:
- Так ты родилась на дальневосточном острове? Я видела документы в институте.
- Да. Я прожила там шесть с половиной лет и пошла в первый класс.
- Надо же, всё говорит о твоей необычности. Страстная склонность к литературе, интересы, элементы внешности, поведение, судьба… Даже место рождения.
- Что в нём необычного? На этом острове появляется на свет немало людей.
- Да, но не все они оказываются потом за восемь тысяч километров, на юге нашей страны. Вот я, например, родилась, выросла, получила образование, устроилась на работу и вышла замуж всё в одном и том же городе. Даже не представляю своей жизни где-либо ещё. С ним связаны все мои воспоминания, события, планы. Там и все мои родные…
- Это же не так плохо – иметь малую родину, прочные корни, уютный дом.
- То есть ты их была лишена?..
Маша промолчала.
 
- Это твои родители уехали с Дальнего Востока?
- Да, но меня они забрали к себе только через три четверти первого класса, и то лишь в силу обстоятельств. Менять место жительства не так легко, а у них на руках и без того был трехлетний сын, мой брат. Так что меня оставили у бабушки с дедом.
- Ты что-нибудь помнишь из того времени?
- Конечно. Почти всё. Небо, облака, сопки, хвойные леса, быструю холодную реку, парк, детский сад, потом школу, ребят, учительницу, родных… вообще, много чего.
- И мы можем свободно говорить обо всём этом?
- Конечно, если тебе действительно интересно. Я легко могу говорить о прошлом. Может, оно и выдалось не слишком простым, но ничего особенно страшного там не было.
 
- В детстве я никогда не разлучалась с семьёй… Наверное, ты скучала по родителям?
- Нет… не знаю. Мать оставила меня – почему я должна была скучать по ним?
- Ты ещё ничего не рассказывала, но мне уже кажется, что в этом переезде ты больше винишь свою маму и, наверное, что вообще ты должна была больше любить отца…
- Светлан, я читала статью, в которой ты анализируешь драматическое произведение о связи девочки со своим отцом. И знаю, что и ты не так проста, как пытаешься себя подать.
Что до моего отца… он был алкоголиком; я довольно плохо помню его тогда – лишь несколько эпизодов. Например, как однажды он купил мне мороженое, а я его уронила, и там рядом оказался какой-то старик, который меня пожалел. Отец не стал меня ругать – наоборот, мы пошли в кафе, и я, уже сидя за столом, ела из металлической вазочки новую порцию мороженого, подтаявшего, с шоколадной крошкой. Другое воспоминание – как однажды перед Новым годом мы шли по улице, уже темнело, шел снег и везде были огни. И отец купил мне в «Детском мире» пупсенка в тряпице, перевязанной жёлтой тесемкой. А однажды он принес с работы целую шапку жвачки, таких квадратиков в промасленных обертках с нарисованным на них Микки-Маусом. Да, а перед школой отец подарил мне ранец, где были изображены «дядя моряк и две обезьянки»… Ты любишь своего отца?
- Да… люблю. Выйдя замуж, я даже оставила его фамилию. Хотя он довольно мягкий человек. Гораздо более сложные переживания – видимо, как и у тебя, - связаны у меня с мамой… - на этом месте Светлана Александровна ненадолго задумалась.
 
Она могла бы, но пока не считала возможным рассказать, что её мать, к которой она всегда так тянулась, была с нею очень сдержанна в эмоциональном плане. Что у них в доме, кажется, никогда не было веселья, искренней радости, смеха – ничего настоящего, спонтанного; никаких задушевных разговоров, дружеской близости между родителями и детьми (у неё был брат). Шутить, баловаться, забавляться казалось неприличным. Занятия учебные и дополнительные, иностранные языки, музыка, танцы, хорошие манеры. Нельзя увлечённо заиграться с другими детьми, неприлично кричать, бегать – запачкаешь платье. Равнодушие, отчужденная прохлада, игнорирование в качестве морального наказания…
Ей до сих пор было слишком больно вспоминать об этом. Когда-то, в подростковом возрасте, Светлана Александровна мечтала, что однажды у неё появится маленькая дочка, которую она будет любить так, как хотела бы, чтобы любили её. Она мечтала о том, как будет наряжать своё маленькое чудо в розовые платьица, заплетать косички, ласкать без меры и стеснения. Однако родился сын, и Валерий заявил, что этим они и ограничатся, ибо его интересовал «продолжатель рода» и «носитель фамилии»…
 
- Ну, а что твоя мама, Маш?
- Мама?.. Ты права, для меня это тоже не самое простое воспоминание. Она всегда держала себя со мной холодно, жёстко, очень строго. К примеру, когда я плакала после прививки, она оставила меня одну прямо посреди улицы. В другой раз, когда практиканты привели меня домой из школы, потому что я снова ревела (мне было всего пять лет, когда, готовясь к отъезду, меня отдали в первый класс прямо из средней группы детского сада), мама рассердилась… я сидела на полу, и она швырнула в меня колготками. Моя мать – инженер по образованию, человек технического склада ума, а я гуманитарий; она никогда не была способна меня понять и считала, что я «ненормальная», потому что я играла и болтала сама с собой, выдумывала живых существ и никогда не скучала. Я боялась что-либо попросить и слушалась её беспрекословно. Так, однажды мама оставила меня дома одну и велела никому не открывать дверь, так что, когда пришла бабушка и начала меня уговаривать впустить ее, я даже ей не открыла, а стояла у «глазка» и заливалась слезами.
 
- О, бабушка!.. – воскликнула Светлана. – Мамина мама. Это одно из самых светлых воспоминаний моего детства. Она меня всегда искренне любила, не боялась перехвалить, верила в мои силы. Она была такой доброй, ласковой («…в отличие от мамы – сухой, чёрствой, властной, настойчивой, способной обеспечить семью, но и требующей за это подчинения, если не унижения», - подумала, но не сказала женщина)… Твои родители, наверное, не были богатыми людьми, если ты боялась попросить у них что-нибудь?
- Не были, мы жили очень скудно. Постоянно переезжали с одного места на другое из-за родительских обид на бабушку с дедом. Довольно продолжительное время мы вообще жили в заброшенном бараке, где весной вода стояла по колено; мебель плавала, и нужно было ходить в резиновых сапогах. В другом доме, тоже бараке, у нас был сосед, который ездил на мотоцикле; как-то он был пьян и попал лицом в паутину (вечно запоминается чётко какая-то ерунда). Там у меня был цыпленок Фроська, но его съела соседская кошка. Ещё позже мы жили в квартире… ее получила от работы бабушка и переписала на мою маму. За это на бабушку обиделся ее сын, мой дядя, - он и до сих пор с ней не общается. А мама с папой продали квартиру, когда переезжали на материк. На эти деньги они угощали кучу родственников с папиной стороны, перед которыми не хотели «ударить лицом в грязь». На большую сумму отец по их предложению «делать бизнес» купил партию фенов… затея, конечно, провалилась. На то, что осталось, и со значительной помощью родителей мамы, купили дом в селе, когда их выгнала папина мать после смерти дедушки. Она и второй ее сын заставили моего отца подписать отказ от наследства… бабушка вскоре продала дом и уехала в город. А мы потом восемь-девять лет прожили в этом селе. Впрочем, не хочу жаловаться, осуждать – не хочу вообще вспоминать весь этот кошмар.
 
- А у бабушки и дедушки тебе было лучше?
- Конечно: мамин отец страшно любил меня – ведь я была его первой внучкой. Это он согласился меня воспитывать, когда родители задумали переезд и заявили, что хотят меня оставить. К сожалению, тогда дед уже тяжело болел. У него было темное лицо, тяжелый взгляд. Я пыталась развеселить его, но то, что смешило прежде, уже не вызывало улыбки.
К бабушке я тоже тянулась: она отличалась здоровьем и жизнелюбием. С ней чаще всего было легко и весело. Хотя однажды мы поссорились, и я ушла из дома, потому что она упрекнула меня в том, что я живу за ее счет. Мне было пять лет, поэтому, конечно, упрек был адресован моей маме, которая очень их обидела, когда вышла замуж…
Бабушка всю жизнь проработала в ателье, но когда дед заболел, а дети поступили учиться в институт в другом городе, ей пришлось перейти в совхоз, привыкать к тяжелому физическому труду, чтобы больше зарабатывать. Бабушка часто брала меня с собой. Там были такие обширные теплицы, в которых выращивали помидоры и огурцы. Однажды мы с электриком видели зайца. Еще там была одна женщина, тетя Юля, и она любила со мной пошутить. Когда мне в школе дали новогодний подарок и бабушка привела меня в свой «Тепличный», эта тетя Юля в столовой сказала, что сейчас они съедят мои сладости. А у меня и без того в тот день произошел случай на утреннике. Я рассказала деду Морозу стишок, и он дал мне большую шоколадную конфету. А потом нужно было участвовать в «Танце снежинок», для которого бабушка сшила костюм из марли и мишуры, так что я оставила конфету на стуле и пошла танцевать, а когда вернулась, ее уже не было. Оказалось, что младшая сестра кого-то из моих одноклассников съела ее за это время. Хорошо, что учительница повела меня к Деду Морозу, и он дал мне другую конфету. Было не то чтобы жалко, а как-то обидно… то одно, то другое – никаких гарантий.
Зачем ты спрашиваешь меня обо всей этой ерунде, Лана?
 
Маша во второй раз обратилась к подруге так. Валерий всегда называл ее полным именем – Светлана, для родителей, друзей она была Светой. В этом новом имени – Лана – было что-то «интимное», личное для них двоих. У женщины снова сладко замерло сердце.
Ей было нестерпимо, до слез жаль того внутреннего ребенка, который жил в Маше и с юмором пересказывал свое прошлое. Нет, не так: ей, скорее, было жаль того ребёнка, который жил в ней самой. Он уже не обижался и не страдал так остро, но в каждом воспроизводимом им в параллель Машиному повествованию эпизоде из собственного опыта ощущались прежние горечь и боль. Маша же от своего рассказа совершенно не становилась слабее. Светлане захотелось отвлечься от печальных размышлений о семье.
 
- Ты упомянула, что ходила в детский садик. А там тебе нравилось?
- Мама довольно рано отдала меня в ясли – в неполные два года. Даже не знаю, зачем, - ведь она не работала; так было принято. В сад меня всегда водил отец. Сначала я не могла привыкнуть, но потом, если не считать мелочей, в целом мне там было лучше, чем дома, и я думала, что, когда вырасту, стану воспитательницей, чтобы с ним не расставаться. У меня на ящике были нарисованы вишенки, и я носила синюю майку с вышитыми ягодами.
- Занятно. Вот я вообще не любила ходить в садик, но моя мама очень настаивала на необходимости «социализации», как это теперь называется. Если бы не работа, я бы предпочла не отдавать туда сына… Каких, например, мелочей ты предлагаешь не считать?
- Да разных… Ну, к примеру, там была одна противная девочка по имени Юля, которой нравилось дразнить других. Однажды, когда мы клеили аппликации, я делала Чебурашку и нечаянно вымазала его клеем, а эта Юля выхватила картинку у меня из рук и стала всем показывать и смеяться надо мной, какая я неряха. Потом на прогулке Юля как-то попросила меня закрыть ее в шкафу (это было развлечение такое, чтобы испытать себя, испугаешься или нет); я закрыла снаружи, а защелка была ржавая и потом я никак не могла отпереть дверь. У Юли случилась истерика; я очень испугалась, у меня в руке были травинки и копеечка, я все это бросила, и монетка покатилась по бетонному полу. Когда я все-таки открыла дверь, Юля побежала жаловаться, решив, что я заперла её в отместку…
Или драчливые мальчишки. После сончаса мы шли на зарядку. Один мальчик, Илья, кровать которого стояла неподалеку от моей, постоянно не хотел вставать. Однажды воспитательница попросила меня его разбудить. Я пыталась, но Илья закрывался простынёй. Тогда я решила стянуть простыню и увидела, какой он худенький и бледный мальчик, он был в майке и трусиках, но потом Илья от обиды ударил меня кулаком…
Или вот то обстоятельство, что многие дети посещали логопеда, а мне ходить к нему не требовалось, так как у меня было всё в порядке с дикцией. Я чувствовала себя изгоем, когда они листали свои заманчивые толстые тетрадочки с картинками и стишками…
 
- А помнятся какие-нибудь забавные эпизоды?
- Ну… такой, к примеру. В этом же садике работала поваром моя двоюродная бабушка, она же крёстная. Иногда, во время прогулки, я приводила подружек под окна столовой, и мы выпрашивали у неё конфеты, яблоки, морковку, а бабушка всегда нас угощала. И вот один раз я захотела пить и попила немного из лужи, а потом рассказала об этом ребятам. Они не поверили и потребовали доказательств. Тогда я зачерпнула из лужи воды с грязью в игрушечное жестяное ведерко и выпила все до дна. Тогда ребята мне поверили, и я на время стала «героиней» группы. Но когда в воротах садика показалась моя бабушка, они побежали к ней и начали ябедничать. Бабушка купила мне немного черешни, крупной, сочной и яркой. Но узнав, что я пила из лужи, вместо ягод дала мне подзатыльник.
Вообще же интересных моментов было немало, поэтому, когда меня отдали в школу, я первое время скучала по садику, где всех знала. Во время каникул бабушка однажды взяла меня с собой и привела в мою прежнюю группу. У них тогда шла игра «Поле чудес», и воспитательница предложила мне поучаствовать. И я выиграла, угадав, как сейчас помню, слово «подснежник». Воспитательница сказала детям, что я «победила», потому что пошла в школу и стала умной, и дала в награду дешевый блокнот из грубой серой бумаги.
 
Маша улыбнулась. Она всё больше и больше притягивала к себе Светлану.
Девушка так просто рассказывала и ценные подробности, и вполне обыденные, но жуткие вещи, что преподавательнице порой становилось не по себе. Светлана понимала теперь, что и их история с Людмилой Владимировной – из того же разряда, только в другом масштабе. Для ребенка, остро воспринимающего мир, должна быть не менее обидной насмешка над его Чебурашкой, чем несправедливое обвинение для взрослого.
 
Видела женщина и то, что Маше вообще было не привыкать к испытаниям, не уничтожившим, однако, в ней устремлённости к высшему, открытости жизни в целом.
Светлане вспомнилось, как в тринадцать лет она переписала в свою тетрадь одно стихотворение, где были такие слова: «Ты мир мой не замазал черной краской, В моей груди не погасил огня, Но, научив глядеть на все с опаской, Ты сделал недоверчивым меня». Эти строки из посвящения Расула Гамзатова «Бывшему другу» подходили к данной ситуации как нельзя лучше. Как ни странно было взрослому специалисту по изящной литературе Серебряного века цитировать такие «простые», бесхитростные стихи, любимые в подростковом возрасте, строки эти теперь повторялись в мыслях сами собой.
 
***
 
Маша сидела рядом и смотрела на море. Уйдя в свои мысли, девушка словно забыла о «защитной реакции». Ресницы её широко распахнулись, и солнце играло в светлых глазах.
Светлана любовалась своей милой спутницей, легко раскрывавшейся перед ней в таком неожиданном ракурсе и при этом отнюдь не утрачивающей своей притягательной силы.
 
Преподавательнице хотелось пожалеть девушку (или чтобы Маша пожалела её? Ведь многое, о чём говорила девушка, было созвучно, знакомо, понятно ей самой), приласкать её, погладить по голове. Но Маша, конечно, не позволила бы, и Светлана не решилась.
Она не знала, стоит ли спрашивать о школе, но чувствовала, что писательница не имеет ничего против того, чтобы рассказывать, что Маша почему-то ей доверяет. Светлане, в самом деле, было интересно слушать всё, что касалось этой необычной девушки: о том, кто вызывает в нас чувства, всегда хочется знать больше; даже мелочи становятся дóроги.
 
Кроме того, у женщины обнаружилась непривычная потребность хотя бы отдельными репликами, вставленными между Машиными монологами, рассказывать что-то и о себе.
Да, она умела говорить много на своих лекциях, но всё это были рассказы отнюдь не о ней самой. О личном, собственном она как раз слишком долго молчала, замкнувшись в себе, поэтому теперь стремилась освободиться от давно тяготившего, пыталась осторожно раскрыть хоть кому-то свою затаённую Душу. Что ж… Они узнавали друг друга лучше.
 
- Значит, в школу ты пошла из средней группы детского сада – это во сколько лет?
- Да; в неполные шесть – ведь день моего рождения приходится на самое начало октября. Конечно, мне было психологически рано в школу, хотя я и успешно прошла «собеседование». По его результатам меня поместили в «сильный» первый «А» класс – что-то вроде «нулевки», как называла его бабушка; этому набору предстояло учиться в начальной школе четыре года, в то время как семилеток набирали на три. Тогда еще был Советский Союз, и мне выдали азбуку, где на первой странице изображался Ленин и помещалась надпись о том, что он «жил, жив и будет жить». А в декабре Союз распался…
 
Сначала я не могла привыкнуть к школе и время от времени принималась плакать от усталости или тоски по дому, так что учительница усаживала меня за последнюю парту и давала игрушки или препоручала практикантам, и я смотрела, как они, расположившись на подоконнике в коридоре, рисовали гномиков, которые служили нам вместо отметок.
Когда нам задавали уроки, на выходных бабушка проверяла меня дома, и я всегда всё рассказывала ей с удовольствием и подробно. Но в школе, когда учительница спрашивала меня, я вставала, смотрела на неё, молчала и улыбалась. Даже не знаю, почему.
 
Мне нравилась эта учительница. Её звали Ольга Григорьевна.
Но я её довольно плохо помню. Как обычно, вспоминаются какие-то безделицы. Например, то, как во время прогулки она говорила, что на морозе нельзя лизать замок. Или то, что у нее была гладкая щека и пушистые светлые волосы, и мне хотелось, чтобы во время урока она чаще наклонялась ко мне и касалась своими прядями моего лица. Дети, наверное, вообще часто «влюбляются» в своих первых учителей. Я постоянно хотела на переменах и «продлёнке» общаться с ней, а не с другими детьми, и злая учительница параллельного класса всё время ругала меня за это и прогоняла от них.
 
После первой четверти бабушка пришла на собрание, и её огорошили известием: «Ребёнок не готов к школе»… Тут-то и выяснилось, что я не отвечала на уроках, плакала и играла с практикантами. У моих родных не было возможности забрать меня из школы.
Бабушка ругала меня, но дед придумал решение получше. Он знал, что нам еще не ставили отметок, а давали нарисованных гномиков. Сначала он просил меня порадовать его картинкой. И какое-то время это действовало. А он, надо заметить, уже не работал из-за болезни, так что дома изготавливал деревянные лопатки, полочки и прочие вещи, а в выходные дни продавал их на базаре. И вот дедушка сказал мне, что за каждую такую картинку будет давать мне по рублю. Я плохо понимала, что такое деньги, но знала, что у моих родителей их никогда не было, а значит, они могут пригодиться. И стала отвечать на уроках. Дедушка сдержал свое обещание, и у меня в коробке накопилось немало рублей…
После второй четверти я стала лучшей ученицей в классе и на Новый год получила в награду пупса. Когда же мама после третьей четверти приехала меня забирать, то отняла у меня все деньги, и их хватило на то, чтобы купить мне билет на самолет! Я даже не знала, что их набралось так много, и ничего себе не покупала, так как и без того основное было.
 
Светлана так втянулась в Машин рассказ, что неподдельно сопереживала той маленькой светловолосой девочке, на которую нахлынуло столько новых впечатлений.
- Ну, а ребят из своего класса ты помнишь?
- Конечно. Некоторых очень даже хорошо. В школе у меня появилась подружка по имени Аня, но вот её я, как ни странно, помню довольно смутно. А за одной партой я сидела с мальчиком Леней. И он постоянно подкладывал мне яблоки и конфеты.
Когда я еще не отвечала на уроках и бабушка узнала об этом, она, забирая меня домой на выходные, начала расспрашивать моих одноклассников о том, как я себя вела. И там были брат и сестра, Эдик и Эля, корейцы, которые жаловались ей, если я опять молчала или плакала. Я не понимала, зачем им это нужно и почему бы им просто не помолчать.
Также с нами училась восьмилетняя девочка-«переросток» Олеся, у которой не было родителей, – ее опекала бабушка. Эта Олеся была высокой, сильной, грубой, шумной; ее подстригали коротко, как мальчишку. Она постоянно обижала нас, малышей (а в этом возрасте пять и восемь лет – разница огромная!) Толкала, прогоняла с горки. А однажды, пока мы уходили на урок физкультуры, она, оставшись в классе, вытряхнула содержимое моего портфеля и исчеркала новую «водную» раскраску. Просто у нее никогда не было таких вещей, и ей хотелось, чтобы ни у кого другого их тоже не было. Хотя и мне эту раскраску купили впервые в жизни, на День рождения, – я и порисовать там не успела.
Да, ещё у нас в классе был мальчик Дима, который плохо занимался. Учительница писала послания его маме и просила Диму их передать. Он, конечно, ничего не передавал. Потом, когда его мама пришла в школу и узнала, что Дима плохо учится и не передает записки, он так смешно оправдывался, что он положил записку в карман куртки и попал под дождь, а бумага вся промокла и чернила расплылись, так что нечего было и передать.
Кроме того, помню капризную девочку по имени Женя, которая ничего не хотела есть в столовой. А столовая у нас была огромная, гулкая и холодная…
 
- А после уроков тебя забирала бабушка?
- Не всегда, это была школа по типу интерната, и я нередко должна была оставаться там на всю неделю, кроме выходных, потому что моя бабушка тогда много работала. Большой проблемой было то, что я не могла спать днем. Наша учительница об этом знала и учитывала этот момент. Но когда воспитателем на «продленке» оставалась учительница параллельного класса, она сердилась, когда мы болтали с девочкой Тоней, кровать которой стояла рядом с моей, и отбирала у нас гномиков за плохое поведение.
Вообще же бабушка была доброй и учитывала многие мои желания. Так, где-то в середине года, когда почти все девочки класса хвастались новыми серьгами, я попросила бабушку проколоть мне уши. Мама никогда не согласилась бы выполнить эту «блажь». Бабушка же лишь сказала, что будет больно, но меня это не остановило. Проколы сделали «пистолетом», и я даже помню боль, но я не плакала. И в школу пришла с гордостью.
 
- Ну, а что было наиболее значительным за этот твой почти год жизни без родителей?
- Самым значительным?.. В феврале сестра моей бабушки со своей семьей решили принять Крещение. Не то в «советское» время не принято было крестить детей, не то это было особенностью моей семьи, но только все мои родственники были некрещеными. У отца во время запоев случались «просветления», после которых он рассказывал, что в прошлой жизни был белогвардейским офицером и воевал за Царя, так что Бога он, по крайней мере, не отрицал. Мама, наверное, тоже не отвергала однозначно «Высшего Начала», однако считала себя «атеисткой» (мне всегда страшно становилось от этого слова) – она ни за что «не смогла бы заставить себя поцеловать руку священника». Мой брат же скорее готов был поверить, что «людей занесли на землю инопланетяне»…
И вот в нашем городке начала действовать церковь святой Ксении Петербургской. Моя двоюродная бабушка захотела креститься сама и крестить двоих своих детей. Узнав об этом, я тоже стала просить свою бабушку меня крестить. Конечно, нужно было бы посоветоваться с моей мамой, но тогда письма приходилось ждать по месяцу, телефонов почти не было… бабушка принимать Крещение постеснялась, но мою просьбу выполнила.
Её сестра стала моей крестной матерью и подарила мне металлический крестик с яркой насыщенно-голубой глазурью и икону Божьей Матери. Мне хотелось другую икону, где Пресвятая Богородица изображалась молодой и очень красивой, но в церкви казалось грешным выбирать и просить. Когда я переехала сюда, иконка осталась в доме матери.
Потом, дома, в религиозных устремлениях меня никто не поддерживал, так что я крестик не носила, и голубую глазурь с него сковыряла от скуки ногтем – безо всякого, впрочем, злого умысла, и над подружкой, читающей вечерами детскую Библию, смеялась. Лишь в девятнадцать лет я осознанно вернулась к христианству. Купила себе серебряный крестик, с которым не расстаюсь до сих пор… Ты, кажется, не крещенная?
- Нет… как-то не сложилось, хотя в Бога, в то самое «Высшее Начало», я верю…
 
Светлана немного помолчала, а потом спросила:
- Так когда же ты уехала с мамой от бабушки и деда?
- Это случилось после третьей четверти, примерно в конце марта – начале апреля.
Когда я собиралась уезжать, наша учительница объявила в классе о том, что «Маша едет на материк». «Материк» - это было волшебное слово, большинство детей там никогда еще не были. Меня-то родные уже не раз брали с собой в отпуск. С бабушкой и дедом я была в столице, а потом в Костроме в гостях у дяди; с мамой ездила к ее подруге («в честь» которой мама меня и назвала) на Алтай; потом была на Урале, на родине отца.
Там-то, в доме его родителей, в пять лет мне приснился первый сон, который я хорошо запомнила. Это был кошмар. Как будто я бегу в их просторном огороде, но земля там черная и мертвая, а сам огород обнесен высоким забором с колючей проволокой, и за мной гонится огромная страшная обезьяна с палицей – мощной дубиной с тяжелым шаром, покрытым острыми блестящими шипами. Помню свой ужас… я проснулась среди ночи, задыхаясь, и хотела закричать, но вскоре поняла, что это был только сон.
 
В тот приезд я единственный раз видела своего деда Габдулхая, папиного отца, «чистокровного» башкира. Я ему очень понравилась; помню, как он топил нам баню и всё поднимал меня под потолок на вытянутых руках. У него уже был внук от первого сына, папиного старшего брата, и Диму иногда привозили погостить в село, но мальчик этот был крайне избалован, он не выносил бедной, грязной деревни и не пил некипяченой воды – с ним нельзя было играть «по-своему», а со мной можно, так что мне дед был рад.
Папины мать и старший брат, мне кажется, относились к деду с некоторым презрением, стесняясь его национальности, считая его грубоватым и недалеким (что было неправдой, тогда как их собственные «претензии» мало соответствовали реальным достоинствам). Они называли дедушку «Григорием» и даже на памятнике написали так, когда он умер.
 
А произошло это, к сожалению, очень скоро; мне всё ещё было пять лет. Мы были уже дома, на острове; помню, как папа получил телеграмму, прочитал ее и заплакал, а потом сказал маме: «Батя умер». Дедушка просил моего отца не оставлять бабушку, потому что дядя давно живет в другом городе, приезжает редко и «на него надежды нет», а пожилой женщине в частном доме тяжело будет одной. Нежеланный и недолюбленный отец наивно размечтался о «примирении» со своей матерью, о её благодарности и любви… И мои родители, бросив все, поехали на Урал – позаботиться о папиной матери.
Что дальше было, я уже рассказывала. Из всего имущества папе досталась лишь старая дедова машина, «газик», который потом продали и купили трактор, чтобы заниматься «фермерством». Но и тут у отца ничего не вышло, и трактор так и стоял у нас во дворе, сколько я помню себя по сельскому детству. Позже к нему присоединились сломанный автобус, дряхлый «Москвич» и мотороллер «Муравей» с прицепом. Но об этом позже.
 
А тогда, весной, после третьей четверти первого класса, мама забирала меня из прекрасного родного города, чтобы увезти в это зауральское село, где прошли почти восемь лет моего детства и отрочества. И наша добрая учительница сказала ребятам, что нужно устроить «прощальный день» для девочки, отправляющейся «на материк». Ольга Григорьевна предложила ребятам, если они захотят, сделать мне какие-нибудь подарки на память. Я даже удивилась, но многие одноклассники принесли для меня сувениры.
Почему-то особенно запомнились простое колечко с синим камешком, подаренное мне кореянкой Леной, с которой мы, в общем-то, и не дружили особенно, и принесенная Павликом фарфоровая статуэтка в виде слоника, до сих пор стоящая в шкафу в мамином доме. Сама же учительница подписала для меня открытку, которую я тоже сохранила.
Вот, собственно, и всё. Потом меня увезли, и раннее детство закончилось.
 
***
 
Маша замолчала. Почему-то Светлане хотелось плакать.
Разве можно, думалось ей теперь, обижать созданное Богом, живое, тянущееся к свету – что бы это ни было: растение, зверя, доверчивого ребенка? Речь, конечно, шла опять же не только о Маше – Светлана невольно вспоминала собственное детство, скупых на эмоции и ласки родителей… Да и взрослые – ведь они внутри те же дети, только ставшие старше годами, приспособившиеся как сумели к непривычным и зачастую ненормальным условиям жизни, забывшие свою Душу за внешними убеждениями. Ведь каждому из нас было когда-то больно, тяжело, одиноко. Зачем тогда мы продолжаем друг друга обижать?
 
- Маш, а как ты считаешь, для чего вообще нужно жить? – неожиданно, «порывом» спросила у девушки преподавательница, никогда прежде не задававшаяся для себя этим вопросом отчётливо. Любому другому человеку она бы постеснялась задать такой вопрос, но теперь чувствовала, что с Машей можно было свободно говорить на любые темы.
- Думаю, жить нужно для того, чтобы выполнить своё предназначение, - ответила девушка. – Полагаю, на каждого из нас у Бога есть свои планы. А распознать свою «миссию» не так сложно: это то, чему отдаешься самозабвенно, то, что поглощает тебя, то, от чего испытываешь невыразимое, ни с чем не сравнимое удовольствие. В Хо’опонопоно это называется «пэшшеном» - «страстью». Для меня, к примеру, ею является литература, творчество. Вот когда занимаешься своим делом, ты чист перед Богом. Тогда как жить – тоже легко ответить: жить так, чтобы Душа твоя светилась от счастья, а разум был удовлетворен, чтобы всё твое существо пребывало в гармонии.
 
Может показаться, что это просто абстрактные, высокопарные слова. Но я приведу конкретный пример, и ты лучше поймешь, о чем я говорю, что имею в виду.
Когда я стояла в кабинете руководства, осторожный, «пластичный» разум подсказывал самое простое решение: сделать то, чего от меня хотели и ждали, - извиниться. Тогда все проблемы были бы решены. Автоматически снималась бы угроза отчисления на тот момент, и вряд ли возникло бы препятствие на пути в аспирантуру четыре с половиной года спустя. Но моя Душа при одной мысли об этом содрогалась от негодования. Я услышала свою Душу и поступила так, как хотела она. В результате я целых полгода провела «в подвешенном состоянии», не зная даже, стоит ли готовиться к приближающейся летней сессии – буду ли я вообще к ней допущена, а по окончании вуза не попала в аспирантуру. Моя мама опять сочла меня неудачницей. Но это было не так.
 
Я вполне могла бы сейчас работать над кандидатской диссертацией, ибо я в принципе способна к научной работе, и готовить себя к преподавательской деятельности, и в этом случае я была бы успешна в глазах социума, достойна его уважения. Но, послушай, Лана, разве у меня осталось бы время для занятий творчеством – тем, для чего я создана?
Дело даже не в том, что мне приходилось бы тяжело «работать» и преодолевать массу внутренних препятствий вместо того, чтобы писать «взахлёб», искренне наслаждаясь тем, что даётся легко, приходит «само», по вдохновению (тем более что многие – как, например, моя мать – вообще не считают занятие литературой «трудом» всерьёз). Дело в том, что в случае «удачи», увлеченная маятником, я бы ушла далеко в сторону от своей дороги (а так у меня уже было, и нужно же делать из опыта какие-то выводы!), то есть осталась бы нереализованной моя «миссия». Может быть, я и стала бы кандидатом наук и преподавателем высшей школы, получала бы немало денег и купалась в лучах уважения и признания… но, поверь, я напрасно потратила бы свою жизнь на этой земле.
 
Разве человеческого ума это дело, как всё устроится? «Делай что должно – и будь что будет». Только Бог знает, что для нас лучше. Наша задача – очищаться от «головного» ила: от мыслей, намерений, ожиданий и опасений – и следовать своему вдохновению.
Людмила Владимировна, наверное, думает, что она мне «отомстила», - самонадеянная мелочность: она мне только помогла не свернуть на заманчиво оформленную тупиковую боковую дорожку! Если бы она не стала своеобразным препятствием на пути, который и без того не был моим, я бы сейчас расточала время на исследовательскую деятельность, к которой не чувствую в себе призвания, хотя и не лишена определенных способностей.
 
- Что ж… пожалуй, ты права. Знаешь, я ещё ни с кем не говорила так откровенно, - призналась Светлана. То, что поднималось в ней в течение последней недели, просто не поддавалось адекватному словесному описанию. – Что со мной происходит?
- Я скажу тебе, что. В одной социальной сети я как-то пользовалась ником «Взломщица стереотипов» (это по книге Вадима Зеланда «Взлом техногенной системы»). И этот «псевдоним» очень точно передает суть моей творческой деятельности – если хочешь, миссии. То, что сейчас происходит с тобой, называется именно так: крушение стереотипов. И я не думаю, что это так уж плохо, хотя одна моя подруга по этому поводу и сравнила меня с горьковским Лукой, который «соблазняет» людей, рисуя в своих произведениях «светлое будущее», поднимая в читателях бурные эмоции, заставляя задумываться на сложные темы, а потом исчезает, не давая никаких готовых решений, не показывая путей и способов изменения жизни и достижения целей, заставляя страдать.
 
- Крушение стереотипов? Да… наверное. Ты хорошо меня понимаешь, поэтому объясни мне вот ещё что – меня мучает этот вопрос: как я могла ошибаться в тебе? Почему я по умолчанию поверила тем, кто пытался незаслуженно тебя обвинить, и мне даже в голову не пришло, что на самом деле ситуация могла быть совсем другой? Как я могла выступить против тебя на стороне тех, что никогда даже не задумывался, наверное, над теми вещами, о которых ты так легко говоришь? И как ты вообще можешь допускать меня к своему сердцу, говорить со мной искренне и честно, не держать на меня зла?
- О, Лана… В юности одним из моих любимых персонажей в русской литературе был Понтий Пилат в булгаковской интерпретации. Когда в одиннадцатом классе нам задали сочинение по «Мастеру и Маргарите», среди предложенных учительницей тем, к сожалению, не оказалось темы трусости и предательства, на которую мне так хотелось поразмыслить. Тогда я формально взяла «любовную» тему, но своё письменное рассуждение, увлекшись, всё равно свела к «пятому прокуратору Иудеи». Учительница поставила мне «четвёрку», написав в конце, что мысли мои весьма интересны, но выводы совершенно не соответствуют теме… Я хотела сказать, что мне всегда было жаль Пилата. Не знаю, как сама поступила бы на твоём месте, но, по крайней мере, я могу тебя понять. Понять, что нельзя быть тем, кем не являешься естественным образом, - не искусственно же и твоё поведение… К тому же, я совершенно искренне испытываю к тебе симпатию.
 
- Мне иногда кажется, что ты так далеко ушла в плане духовного развития…
- Тебе это только кажется. Я тоже думаю о том, что другие люди ушли далеко вперед, когда смотрю, скажем, на йогов, медитирующих или неедящих. Мне до этого уровня еще расти и расти, и одной жизни не хватит, чтобы превзойти свое человеческое воплощение. Или вот есть, скажем, люди, способные «видеть» на тонком плане, чувствовать энергетику и так далее, - я же, когда закрываю глаза и пытаюсь, задав вопрос, что-то разглядеть, вижу только «чёрный экран» и мерцающие точки. Так что всё относительно.
- Но ты так естественно говоришь об этом, что порой становится жутко… Ты всегда знала о том, что способна писать или что у тебя есть Душа, что ты дитя Бога?
- Конечно. Скажу тебе больше: в детстве я вообще не знала, что не все люди способны писать. Я не записывала своих «откровений», потому что не думала, что это что-то особенное. Я была уверена, что со всеми так происходит. Лишь в девять лет поняла, что не всем дано «слышать» строки. Тогда я и завела тетрадь. Мама сказала, что в меня, может быть, «поселилась душа Есенина». Я подумала: какая глупость – как в меня может поселиться чья-то душа, когда я сама и есть Душа? Честное слово, я подумала так, хотя мне было всего девять лет, мы жили в селе, мои родители с утра до вечера пытались развивать «фермерское хозяйство», а мои сверстники, в то время как я читала книги или вела свои обширные дневники, собирали бутылки и алюминий, ходили за ягодами-грибами и гоняли на велосипедах. Что же касается Бога, я никогда не сомневалась в том, что Он существует, хотя, наверное, бывали периоды, когда я вообще об этом не думала.
 
- Порой же мне кажется, что ты или «просветленная» – или сумасшедшая, и я, увлекшись твоей личностью, твоими речами, тоже схожу с ума…
 - Ну… если до «просветления» я едва ли дойду, ибо к нему и не стремлюсь, то во второй части твоего предположения, пожалуй, есть доля правды. У «сумасшедших» и творческих людей есть одна общая особенность – способность к смещению центра своего существа, так называемой «точки сборки», в то время как у прочих людей эта точка более или менее жестко фиксирована. Только «художники» ещё контролируют данный процесс (в той или иной степени), а в случае душевной болезни это становится невозможным. Не случайно Фрейд указывал на то, что большинство творческих личностей – невротики.
Тебе выбирать, Лана. Ты можешь забыть обо всех наших разговорах (тем более что ничего особенно «оригинального» я тебе пока и не рассказала) и вернуться к своей привычной жизни. Более того, если твоя Душа сопротивляется, если сознание не готово перестраиваться, так и следует поступить, потому что насильно нельзя «вырасти» - ты только «поломаешь» себя. А вот если ты испытываешь потребность в преодолении границ, то не бойся сойти с ума. Когда сознание расширится, горизонты раздвинутся невероятно. Ты сама увидишь и почувствуешь то, во что раньше просто не поверила бы.
 
- Ох… сейчас это всё для меня так сложно. Давай говорить пока о чём-то более конкретном. Скажи лучше, бывала ли ты в своем родном городе потом, став взрослой?
- Понимаешь, так получилось, что, забрав в село, меня искусственно и бездумно лишили родины – что называется, «вырвали с корнем», о чём я всегда очень жалела, завидуя людям, никогда не менявшим место жительства. Райцентр, в который меня привезли, родным уже не стал, хотя я и прожила там семь с половиной лет. А после восьмого класса родители снова насильственно отделили меня от себя, отправив учиться в областной центр. В тот городок, откуда я перебралась к вам, я приехала уже в возрасте неполных четырнадцати лет… Ваш «мегаполис» я впервые увидела в девятнадцать, в институт поступила в двадцать два, живу здесь «на постоянной основе» с двадцати четырех. Но до сих пор я воспринимаю его лишь как временное пристанище, гостевой город, некий «транзитный пункт», ибо пока у меня нет здесь не то что собственного жилья, но даже и прописки. Садовый участок, дачный домик и временная регистрация…
 
В тот же город, где родилась, я ездила ещё раз в двадцать один год. Когда собиралась туда, мечтала, что, возможно, останусь насовсем там, где появилась на свет. Но, приехав, испытала неизбежное разочарование, ибо обнаружила, что совсем не знаю этого города, больше не чувствую его своим. Я отвыкла от этой своеобразной природы: сопок, туманов. На юге мне так нравятся высокое синее небо и яркое солнце. Там много иностранцев: американцев, японцев, корейцев, китайцев; я ничего не имею против, но когда повсюду иероглифы и чужая речь, это немного раздражает. Там почти нет натуральных продуктов – все привозное, искусственное. Но самое главное, чего я не смогла там для себя принять, - это изоляция. Шторм на море, нелетная погода – и всё, ты отрезан от мира, даже сотовая связь не ловит. Я провела там всего полтора месяца и вернулась обратно «на материк», испытывая чувство глубокого облегчения при милом виде скромных уральских березок.
С тех пор, как меня вырвали из родной почвы, я скитаюсь по свету и нигде не нахожу себе места. С одной стороны, это привлекательно – быть «широкой», вмещать в себя многое и листать этот мир как атлас путешествий; но с другой стороны, это и грустно.
 
Солнце уже почти совсем зашло.
Они, конечно, опоздали на ужин в столовую, но, наверное, их спутники позаботятся об этом. Так не хотелось расставаться. Светлана точно знала, что уже не сможет быть совершенно прежней. Душа увлекала ее вперед, хотя разум тяготили смутные опасения. И когда Маша сидела рядом на циновке и Светлана видела эти тонкие пальцы, на которых серебрился влажный песок, ее горячую голову обволакивал целебный синий покой.
 
По дороге обратно они почти не говорили.
Светлана наблюдала за Машей со стороны. Девушка выглядела беспечной. Погружение в прошлое, видимо, не было для нее особенно болезненным, ведь писательница привыкла перебирать свои воспоминания и в творческом процессе. Светлана же ощущала, как внутри нее сдвигались слои прежних понятий, представлений, намерений. Прикосновение к чужому опыту было для нее «очистительным». Хотя до «катарсиса» и было ещё далеко.
 
Когда они вернулись в санаторий, на улице было уже совсем темно.
В тускло освещенном узком лифте поднимались вдвоем. Но обе были уже настолько переполнены впечатлениями первого столь продолжительного и откровенного разговора, долговременного пребывания рядом на пляже, что просто не вместили бы в себя еще новых «удовольствий».
 
Маша лишь на миг приостановилась у своей двери и негромко сказала на прощание:
- Спасибо за прогулку, Лана. Приятного тебе сна.
И уже подходя к своему номеру, Светлана запоздало поняла, что они не договорились о встрече на завтра, и ее это расстроило, ведь теперь нужно было снова искать предлог.
 
Валерий ждал супругу с нетерпением. Ему даже понравилось извлекать из состояния женщины после возвращения с этих странных прогулок свою дозу наслаждений. Ревновать к Маше ему и в голову не приходило.
Светлана испытывала к мужу, которого спокойно терпела прежде, невыразимое отвращение…
 
Глава 9. Субботний вечер
 
…Осенью четвертого курса студентам Машиной группы предстояло освоить со Светланой Александровной сразу две «литературных» дисциплины, вопросы по первой из которых выносились на госэкзамен; по второй же предстояло сдавать зачёт.
Было самое начало ноября, шла установочная сессия за седьмой семестр.
 
Преподавательница с какой-то странной напряженностью ожидала своих занятий у этой группы.
Она уже тогда ощущала, что их с Машей как будто соединяют какие-то невидимые нити – что-то вроде «кармической связи». Светлане Александровне и хотелось увидеть эту не вполне обычную студентку, но в то же время женщина почему-то боялась предстоящей встречи и, словно неосознанно желая предотвратить неизбежное, все же надеялась, что Маша – из презрения или от обиды – не придет на её лекции.
 
Женщина даже как-то в мимолетном разговоре, не акцентируя на этом особого внимания, бегло сказала Константину Сергеевичу, чтобы Маша не утруждала себя посещением этих лекций, ведь преподавательнице известно, что они живут за городом, откуда нелегко добираться, особенно когда пошли затяжные дожди. Что до отчетности, то Светлана Александровна готова поставить свою подпись в зачетке и без личного общения, поскольку девушка ранее уже проявила себя как студентка способная и ответственная.
Но то ли «надмирный» Константин Сергеевич по рассеянности позабыл передать своей подруге это заманчивое предложение, то ли Маша восприняла его с привычной легкой усмешкой, то только на пары к Светлане Александровне этой осенью девушка приехала.
 
Первое занятие – две пары – у этой небольшой группы поставили в освободившейся после очников маленькой аудитории на третьем этаже с пяти часов вечера.
Светлана Александровна поднялась туда пораньше, когда еще никого не было, в тишине сидела за столом и перебирала свои бумаги в нервном ожидании, сплетенном из неосознанных притяжения, желания и опасения.
 
За стеклом широко простиралось свинцовое небо; из окна раскрывался ставший привычным за столько лет работы в этом учреждении осенний вид на вымощенный серыми плитками институтский двор, где над низкими скамейками нависали мокрые ветви, склонившиеся под тяжестью пожелтевшей листвы и красных «декоративных» ягод.
Грустным выдался этот странный вечер. В аудитории тускло горели длинные белые лампы, монотонно гудевшие под потолком. Широкие подоконники, деревянные столы, темно-зеленая доска, линолеум на полу и серые стены – все заставляло сердце сжиматься.
 
Первой из группы, как ни странно, приехала Маша, которая нередко опаздывала.
Девушка поздоровалась и зачем-то спросила, можно ли ей войти в аудиторию. Голос у нее был довольно низкий, немного хрипловатый и очень соответствовал короткому взгляду казавшихся тёмными серых глаз из-под непроницаемо-длинных густых ресниц.
 
Светлана Александровна ответила, что, конечно, можно.
Не обращая более внимания на преподавательницу, Маша спокойно, неторопливо расположилась за третьей партой среднего ряда – на некотором расстоянии как раз напротив неё. Женщине неожиданно вспомнилось из далёких лекций по этике делового общения, что один человек намеренно располагается напротив другого, если готов к противостоянию с ним, хочет продемонстрировать бесстрашие, имеет целью его подавить.
 
Светлана вкрадчиво наблюдала за студенткой со стороны.
Девушка сняла свою короткую красную куртку с большим двухслойным воротником (Светлана в этот сезон тоже носила красную куртку), вязаные из меланжевой – красной с черным и белым – пряжи объёмные берет и бактус, тонкие черные перчатки и осталась в черно-белой шерстяной тунике с капюшоном, узких темно-синих джинсах и черных ботинках с металлическими заклепками. Запястья молодой писательницы, как водится, украшали многочисленные браслеты из серебра и природного камня (к этому виду украшений девушка питала очевидную слабость). В этом облике, где не было ничего явно «девиантного», чувствовалась, однако же, пугающая и притягивающая личностная сила. И сложно было точно сказать, почему Светлана так подробно, до мельчайшей детали, изучила девушку тогда и могла так подробно воспроизвести её тогдашний образ и теперь.
 
По времени пара уже началась, а из группы всё ещё никто не приходил.
«Вы не знаете, будут ли остальные?» - спросила у Маши Светлана Александровна. Девушка немного растерялась, как почти всегда случалось, если к ней неожиданно обращались с вопросом в тот момент, когда она погрузилась в свой внутренний мир, ушла в собственные мысли; застигнутая врасплох, в такие минуты она казалась почти ребенком. «Да, должны быть, - ответила она. – Кто-то собирался. Если нужно, я позвоню и спрошу».
 
Маша набрала по телефону номер старосты группы, и та ответила, что они скоро будут. Буквально через минуту на пороге действительно показались староста и еще пара человек. Они долго искали аудиторию, так как привыкли к занятиям на втором этаже.
В тот раз преподавательница провела с ними обе запланированные пары, предупредив, что по личным обстоятельствам не сможет вычитать все лекции по другой дисциплине – это ее вина, так что зачет по этому предмету студенты получат «автоматом», по итогам письменных контрольных работ.
 
Во время перерыва Светлана Александровна на некоторое время вышла, почему-то оставив в кабинете свои сумочку, телефон и ключи.
Когда она вернулась, студентки ещё не пришли с прогулки по пустынным коридорам вечернего института со стаканчиками кофе из автомата, и в аудитории была только Маша. Она стояла возле подоконника в самом конце аудитории, смотрела в окно на монотонный дождь, напоминавшие перрон мокрые плитки двора и бледные стены с жёлтыми часами под свинцово-серым тяжёлым небом, облака на котором напоминали грязную плотную разбухшую вату. Девушка долго, хотя и крайне тихо, разговаривала с кем-то по телефону по поводу съемной квартиры, и преподавательница почему-то обратила внимание на то, что свою собеседницу Маша называла ласкающе-покровительственным «Людочка». От этого женщине, которую и без того тяготили осенняя слякоть и поздний вечер, почему-то стало еще грустнее, хотя тогда она бы не осознала, что в ней шевельнулась ревность.
 
В конце занятия преподавательница перечислила нескольких студентов, которых в этом году закрепили за ней как за научным руководителем по теоретической части курсовых работ (по творческой части руководители назначались из «профессиональных» писателей в силу специфики данного направления подготовки специалистов). В числе этих студентов оказалась и Машина близкая подруга Оля, прозаик и художница (самой Маше в рамках продолжающегося «наказания» назначили «соруководителем» вздорную преподавательницу, от которой все «бежали», но девушка, воспользовавшись своим правом выбора руководителя, еще в начале осени предусмотрительно написала заявление о переходе под начало грамотной пожилой женщины, «читавшей» русскую классику).
Никого из «подопечных» Светланы Александровны на занятии не оказалось, поэтому преподавательница попросила передать им, чтобы по возможности связались с ней, так как необходимо уже определиться с темами… продиктовала номер своего телефона.
 
…По второй из своих дисциплин Светлана, действительно, прочитала тогда только одну лекцию, что была поставлена днем, в маленьком кабинете региональной литературы.
Маша опоздала на занятие, и в самом его начале преподавательница невольно ощутила какую-то непонятную пустоту, что-то подобное разочарованию в своих подспудных ожиданиях. Впрочем, Светлана тогда не отдавала себе отчета в этих смутных ощущениях. Когда же открылась дверь и появилась эта девушка, женщине стало как-то легче, и теперь она снова могла спокойно делать вид, что совершенно не интересуется этой студенткой.
 
Маша сдержанно извинилась и, получив разрешение войти, заняла место в самом конце длинного стола, по обе стороны которого уже сидели ее одногруппники.
Светлана Александровна как раз говорила о том, что вопросы по первому ее предмету входят в программу госэкзамена и что к подготовке нужно подойти серьезно. Оставила студентам множество информации в электронном виде. Задала пространные контрольные работы, конспекты. Предложила провести два семинара…
 
«Кажется, милая женщина», - отозвалась о новой преподавательнице староста по окончании занятия. «Как тебе показалось?» - спросила она у Маши.
«С удовольствием присоединилась бы к твоему восторгу, но, к сожалению, мое знакомство с ней произошло при несколько других обстоятельствах, а первой фразой, которую я услышала от нее в свой адрес, было что-то вроде «Мы и не таких обламывали», так что…» - усмехнулась девушка.
«Да-а, - ответила староста. – Трудно представить себе такие грубые слова из нежных уст этого прелестного создания».
 
На семинарах Маши не было: замкнутая девушка вообще по возможности избегала любых «публичных выступлений», помимо творческих, - тем более не хотелось ей общаться в этом плане с «презираемой» ею Светланой Александровной.
Впрочем, тяжёлую кипу добросовестно подготовленного к семинарским занятиям материала девушка сдала на кафедру в письменном виде.
 
Не присутствуя на семинарах, Маша пропустила момент, когда преподавательница поясняла, что к началу следующей сессии сделать нужно все заданные ею контрольные, а не – как обычно – одну на выбор, в результате чего выполнила только одну работу.
Остальных студентов из этой группы, имевших подобные задолженности, Светлана позднее не хотела допускать до экзамена… Маше она почему-то не сказала ни слова.
 
***
 
Данный эпизод в несколько переработанном виде представлен в рассказе «Открытым текстом (монолог о бисексуальности)» (2014).
 
«Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется, –
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать…»
(Ф. Тютчев, 27 февраля 1869)
 
«Эффект бабочки (в теории хаоса): «Небольшие различия в начальных условиях рождают огромные различия в конечном явлении… Предсказание становится невозможным» (А. Пуанкаре, по: Хорган, 2001)».
 
«Доктор Хью Лин неоднократно повторял, что нашему сознанию доступно восприятие лишь 15 битов информации в секунду, тогда как каждую секунду информационное поле вокруг нас содержит около 15 миллионов битов. Нам не дано понять всего, что происходит в окружающем мире. Пусть всё идет своим ходом. Нужно уметь доверять».
(Джо Витале, д-р Ихалиакала Хью Лин. «Жизнь без ограничений»)
 
…На следующий день было пасмурно и прохладно, что казалось особенно обидным на юге у моря во время долгожданного отпуска. Купаться не пошли.
Увидевшись во время обеда, договорились встретиться примерно через час, чтобы вместе погулять по санаторию, осмотреть его в подробностях. После плавания в бассейне расположились в «зимнем саду». Там оказалось сумеречно, тихо и уютно; слышно было, как дождь барабанит по крыше; атмосфера располагала к задушевной беседе.
 
- Послушай, Лана, - несколько неожиданно спросила Маша. – Что бы ты подумала, если бы узнала, что за тобой наблюдает со стороны один человек?
Не столько в реальности, сколько в виртуальном, вымышленном мире. Скажем, ищет информацию о тебе в Интернете. Там ее немного. Ну, страница на сайте института, ряд публикаций. И вот этот человек скачал несколько твоих фотографий, прочел все статьи, которые удалось обнаружить. Составил представление о твоих научных интересах, литературных вкусах. Опять же, речь – то, как преподаватель пишет, как излагает свои мысли, - добавляет штрихов к портрету. Наконец, у факультета есть страницы в социальных сетях; там заводятся альбомы, выкладываются фотографии с мероприятий. И если ты на них присутствовала, то вполне могла попасть в кадр. То есть ты даже не будешь знать, что где-нибудь на заднем плане есть твое лицо. А этот человек отыщет около десятка таких снимков и вырежет твой портрет на фоне золотых листьев, голубого неба, циферблата институтских часов. И потом перед сном будет открывать эти фото, подолгу рассматривать их и про себя вести с тобой разговор. Тайный поклонник достанет и твой электронный адрес, и номер мобильного телефона. В конце концов, ты же не иголка в стоге сена – при желании даже адрес проживания можно узнать. Но человек этим не воспользуется. Зато он активно будет вовлекать твой образ в свои мечтания, вымышленные истории, литературные наброски. Что ты скажешь об этом?
 
Светлана помолчала, а потом ответила:
- Наверное, я испугалась бы. Общаясь с тобой все ближе, я понемногу начинаю привыкать к тому, что ты рассказываешь необычные, странные, иногда даже жуткие вещи, причем говоришь о них как о чем-то совершенно естественном. Но вот это – то, что ты сейчас предположила… Сначала, когда ты стала говорить, мне показалось, что это бред. Но чем дальше ты углублялась, тем явственней я чувствовала, что такая ситуация вполне правдоподобна, то есть что она, пожалуй, могла бы иметь место в реальности. Более того, сейчас мне кажется, что я давно уже ощущала нечто вроде этого, какое-то смутное беспокойство, будто нахожусь в луче прожектора, а вокруг темнота и я не могу видеть, кто за мной наблюдает… Почему ты об этом спросила? С тобой было что-то подобное?
- Вероятно, было. За моей активностью в Сети долгое время наблюдал один любитель современной поэзии, то и дело проявляясь в виде нелепых, узнаваемых комментариев за характерной подписью… потом, правда, мы познакомились в реальности и история получила определенное продолжение. Но я – другое дело. Почему спросила? Мне до сих пор интересно: человек, скачивая фото, разговаривая с ними, используя воображаемого собеседника в творческих сценариях, просто манипулирует образом (это только декорация – как во сне?) или все-таки имеет определенный доступ к «коррекции» чужой Души?
 
- Вот ты говоришь – и мне снова страшно. Как ты называешь эту свою особенность – «широкостью» сферы сознания? Честное слово, человеку обыкновенному на первый взгляд может показаться, что ты просто сумасшедшая. Ты не боишься?
- Чего?
- Себя. Этого состояния.
- О нет, я только счастлива, когда впадаю в такое состояние… Но продолжим.
Насчет того, о чем я тебе говорила, есть разные точки зрения. Одни считают, что простой человек не может влиять на слой мира другого человека. Другие – что такое влияние вполне возможно – все определяется уровнем энергетики. Наконец, третьи пишут, что в мире вообще все взаимосвязано и нет ничего изолированного. Если ты стираешь что-то в себе, оно исчезает во всех людях – концепция Хо’опонопоно.
- Даже не знаю, что тебе ответить… Почему ты об этом думаешь, говоришь теперь?
 
- Сложно объяснить, Лана. Есть вещи, которые сидят в тебе и требуют выхода; сколько ни прикрывай, они не исчезнут, пока ты их не выпустишь. Например, я всё вспоминаю разных людей и не могу поверить, что с ними случилось то, что случилось. Мне кажется, что в этом есть и моя доля вины или, лучше сказать, ответственности, понимаешь?
- Что конкретно ты имеешь в виду? – спросила заинтригованная Светлана.
- Давай приведу пример. Когда мне было семнадцать, я училась на первом курсе другого института, куда поступила сразу после школы. И вот со второго семестра в жизни нашей группы появился Олег Владимирович, преподававший нам историю менеджмента.
Он явно «неровно ко мне дышал». Странный человек. Он был кандидатом наук и очень гордился своей диссертацией. Тогда он много пил, часто и пары приходил в нетрезвом состоянии. До сих пор помню, как однажды на семинаре он безобразно сидел на подоконнике с расстегнутой ширинкой и допытывался у отличников, претендовавших на высокие оценки (а разбег баллов в его системе был от минус десяти до плюс десяти), почему цивилизация не возникла на небольшой уральской реке… Потом он довольно долго встречался с юной девушкой не из нашего института, где работал в параллель. Но тогда он обращал на меня чрезмерное внимание, я же оставалась к нему безразлична.
 
Однажды на своей паре он был не вполне корректен, придирался ко мне безо всякого повода. Я сидела за первой партой с другой отличницей из нашей группы. Солнце падало на доску, и я вынуждена была прищуривать глаза, чтобы разобрать написанное им. И тогда он зачем-то сказал, чтобы я носила линзы, если плохо вижу. На самом деле, он стеснялся своих очков. Меня же это зацепило, и я невольно повышенным тоном спросила, какая ему разница. Он возмутился, что я на него кричу. «Да потому что Вы не в тему говорите, - не удержалась я. – Вот к чему Вы это сказали?» Он продолжил вести пару. Мне стало обидно, и я, как дура, чуть не расплакалась и вообще перестала писать. В конце пары он сказал уже мягче: «Ну, я же вижу, как Вы мучаетесь», - а потом попросил, чтобы я после занятия зашла в преподавательскую: «Мне нужно с Вами переговорить».
Но я была слишком горда и укрылась в библиотеке.
 
Мои однокурсники ждали под дверью; они думали, что я там.
Олег Владимирович вышел и спросил: «А где… человек?» Они посмотрели на него недоуменно, и тут он понял, что я проигнорировала его приглашение. Одна из моих однокурсниц высказала ему, что он ни за что обидел меня. Он ответил, что это мы его обижаем. А потом «выступила» моя подруга Люда…
 
На другой день я прошла мимо него, не глядя, и даже не поздоровалась с ним.
Потом, когда мы с девчонками выходили из института, он сидел со старшекурсницами на скамейке неподалеку от входа и курил; увидев нас, он что-то сказал своим собеседницам, и те засмеялись – как мне показалось, над нами, надо мной…
 
На следующее занятие к Олегу Владимировичу я не пошла. Однако посещать пары было нужно, так что через две недели, придя в себя, я появилась, как ни в чем не бывало.
Когда он вошел в кабинет, я заполняла договор. Он раздраженно сказал: «Может, прекратите?» - и объявил тему: «Закон Парéто». Наша преподавательница экономики, которую я очень уважала, называла этого ученого Паретó. И когда моя подруга переспросила у меня, что записывать в тетрадь, я негромко сказала ей: «Закон Паретó». Потом, кстати, читала, что ударение там ставится на «е»; до сих пор точно не знаю.
 
«Вообще-то преподавателей не исправляют», - заметил Олег Владимирович. «Меня переспросили, и я ответила; я Вас не исправляла», – ответила я. «Свое мнение оставьте при себе», - сказал он. «Почему это я должна оставлять его при себе, разве я не могу объясниться?» «Замолчите, я сказал!» - прикрикнул он. Нервы у него были слабые. «Почему я должна молчать, если не виновата? Мало ли что Вы сказали», - возмутилась я, ибо кому понравится, когда с ним говорят в таком духе (Светлана понимающе усмехнулась и слегка покачала головой: эта Машина «смелость» уже была ей знакома).
«Выйдите из аудитории». – «Нет, я не выйду». – «Мне надоело ждать». – «Я никуда не пойду». – «Повторяю, выйдите из аудитории». – «Повторяю и я: я не выйду». «В таком случае у Вас просто не будет занятия», - пригрозил он.
 
Я неподвижно сидела за своей партой. Мне говорили потом одногруппники, что я выглядела очень спокойно. На самом деле, в момент его «наезда» меня как будто ошпарило изнутри. И включился тот самый «ступор», о котором я тебе уже говорила.
Тогда, немного подождав, он не выдержал и выбежал из аудитории.
 
Все посидели какое-то время в молчании. Впрочем, в группе все поддержали меня.
Мы решили уже расходиться по домам, как дверь открылась и в кабинет вошли Олег Владимирович и следом за ним наш тогдашний проректор, Николай Васильевич (он вел у нас философию, был очень строг, и мы все его боялись).
 
Проректор вошел, с театральной замедленностью осмотрел группу; на секунду остановил на мне взгляд, но быстро отвел его – видимо, я как отличница стояла вне его подозрений. В аудитории воцарилась, что называется, «гробовая тишина».
«Так, кто у нас бунтует?» - спросил Николай Васильевич. Все молчали, и я тоже не сказала ни слова: я ведь отнюдь не «бунтовала». «В чем дело?» - переспросил он. Снова молчание было ответом. «Что же Вы молчите? Еще недавно так бойко дерзили», - ехидно вставил Олег Владимирович. «Кто спорит с преподавателем?» - повторил проректор уже угрожающе. «Будь что будет!» - решила про себя.
 
«Ну, я спорила», - наконец, вызывающе ответила я.
«Вы?! - удивился проректор: он знал меня как добросовестную студентку; по его предмету я имела «пятерку», а это было большой редкостью. – И что же случилось?» «Я не знаю, в чем состоит его претензия ко мне…» – «Преподаватель сказал, что его исправляли». – «Я не исправляла преподавателя; преподаватель неправильно меня понял».
 
Не зная, что делать дальше, Николай Васильевич для приличия произнес несколько фраз об этике и подытожил: «Вы, Олег Владимирович, продолжайте вести занятие – и чтобы никто ему не мешал, - а Вы, Маша, зайдите после пары ко мне в кабинет».
Я испытала холодный, душащий ужас.
 
Нет, мы, и правда, очень боялись умного, ироничного Николая Васильевича; даже не знаю, почему. Мне было всего семнадцать лет, и прежде я еще никогда не попадала в подобные ситуации. Видимо, заметив этот страх в моих глазах, проректор сказал уже без прежней угрозы в голосе: «Мы с Вами просто поговорим». Он был славным человеком.
«Хорошо», - нашла в себе силы ответить я.
 
Так я в первый раз побывала в кабинете проректора. Николай Васильевич беседовал со мной довольно долго, был мягок и предупредителен. Он задавал вопросы и выслушивал мои искренние, малоупорядоченные ответы. Я, кажется, даже ревела у него.
Неожиданно он еще спросил, не «приставал» ли ко мне Олег Владимирович, так как репутация у этого преподавателя была ещё та. Я ответила, что нет. Тогда он сказал что-то вроде, чтобы я успокоилась, потому что теперь все позади, и отпустил меня домой.
 
А через две недели на занятии по физкультуре в городском парке мы узнали от старшекурсниц, что Олег Владимирович больше не работает в нашем институте.
Я почувствовала себя виноватой, хотя и без прямой вины. Его уволили, конечно, не из-за меня. Я ни на что не жаловалась, ни на кого не наговаривала. Николай Васильевич как  «философ» четко разграничивал понятия причины и повода. Я была только поводом. Олег Владимирович сам создал эту ситуацию. Разве я не имела права защитить себя?
 
Дней через десять зачет по его дисциплине принимала у нас другая преподавательница.
Я опасалась, что Олег Владимирович теперь вообще «сопьется». Ненормальный он был. Я потом однажды видела его на остановке напротив городской библиотеки, куда он нередко ходил и где мы и прежде не раз с ним случайно встречались. Он сидел в своем нелепом пальто, черной шапочке, грелся на солнце и смотрел на меня безо всяких эмоций.
 
А года через три после того случая (я училась уже на заочном) я «подружилась» с пожилым институтским охранником, любившим поболтать, и по ночам тот пускал меня в компьютерный класс, «полазить» в Интернете с целью подготовки к экзаменам.
Мы с охранником пили чай, разговаривали, и здесь я порой с новой стороны видела Николая Васильевича, который стал уже ректором и часто задерживался в институте допоздна, иногда с приятелями, и мне было его как-то жаль, таким он казался одиноким и бесприютным. Хотя маска у него была человека самоуверенного, насмешливого.
 
Меня, впрочем, он почему-то искренне уважал.
Однажды на втором курсе я возвращалась домой после бессонной ночи, проведенной на «Игровых автоматах», где работала оператором моя подруга Люда, и встретила Николая Васильевича на остановке. Он улыбнулся мне и спросил: «Куда это Вы так рано – наверное, в библиотеку?» Мне даже стыдно стало. У него пары очень интересные были, я философию любила тогда, готовилась с удовольствием и на семинарах выступала охотно. На экзамене, когда я ответила по билету, Николай Васильевич спросил у меня: «Чем отличается правда от истины?» «Правд много, - ответила я, припомнив его занятия. – Истина одна». И он поставил мне казавшуюся недосягаемой «пятерку».
 
Прошло лет десять после того случая, и я зачем-то нашла Олега Владимировича в одной соцсети. На тот момент ему было пятьдесят два; слава Богу, он был жив, здоров, все так же оригинален и путешествовал по стране.
А вот что стало с Николаем Васильевичем – ты не поверишь, Лана.
 
Однажды мне написала однокурсница (уже из этого института): она прочитала в Интернете шокировавшую ее новость о ректоре одного из вузов нашего маленького городка. Я перешла по ссылке, которую прислала мне подруга, и просто не поверила своим глазам: Николай Васильевич обвинялся в изнасиловании студентки!
И вот я тогда так же подумала: какой бред. Но мысль об этом не оставляла меня. Я решила узнать обо всем подробнее.
 
Вот как рассказывала о произошедшем местная газета.
Одна девушка не допускалась до госэкзамена из-за задолженности по философии. Николай Васильевич сказал ей, что пересдать предмет можно вечером в его кабинете и что много от студентки не требуется – пусть захватит каких-нибудь «пару бутылок пива». Девушка пришла в условленное время. На столе в кабинете ректора стояли нарезки из овощей и мяса. Николай Васильевич достал бутылку водки. Студентка отказывалась пить, но он настоял. Сначала они просто вели неторопливые беседы «о жизни, об институте, о музыке». Потом преподаватель философии начал «приставать» к девушке, но она сопротивлялась. Когда она вышла в туалет, Николай Васильевич якобы подсыпал что-то ей в стакан с пивом, после чего она перестала адекватно воспринимать реальность.
 
Воспользовавшись беспомощным состоянием девушки, мужчина избил и изнасиловал ее. Затем отвез домой на такси и передал ее мужу. Деловито заявил, что он ректор института, что девушка с подругами распивала спиртные напитки на территории вуза, что ему позвонил сторож, он приехал и позаботился о том, чтобы доставить девушек по домам. Даже потребовал у мужа студентки оплатить услуги таксиста. Уже дома супруг обнаружил, что тело девушки в ссадинах и кровоподтеках и что на ней нет нижнего белья, которое оказалось в ее сумочке. С утра, по словам методистов, Николай Васильевич лихорадочно искал в институте и бегал мыть какие-то стаканы…
Правда, бред, Лана?!
 
Я не могла поверить, что речь идет о том человеке, с которым мы когда-то увлеченно беседовали о возможностях интеллекта, о потенциальной продолжительности жизни человека, о законе единства и борьбы противоположностей, об относительности оценок.
Мне все поначалу казалось, что его хотели «подставить» за принципиальность, бескомпромиссность, сложный характер. Это было как сон, беспорядочный и нелепый.
 
А потом я вдруг почувствовала, что чем нелепее выглядит эта история, тем больше вероятность того, что она могла произойти в реальности. Это могло быть от одиночества, безысходности, злоупотребления спиртным, психического расстройства. Там ужасная среда; конечно, ему было бы даже трудно найти достойных собеседников.
Николая Васильевича признали виновным и взяли под стражу в зале суда. Мне было жутко представить, что с ним станет дальше. На тот момент ему было шестьдесят пять лет. Я смотрела видео… он был всё в тех же пиджаке и шапке, которые носил при нас.
 
…Знаешь, той странной зимой, после истории с Людмилой Владимировной… мы однажды сидели с Наташей в баре, и я сказала ей: «Мне кажется, что мира не существует. Что ничего этого нет. Что есть мы и что мы все это придумываем. (Тогда я увлекалась Трансерфингом реальности Вадима Зеланда). Возможно, я сейчас вообще не сижу с тобой в баре, а лежу где-нибудь в психбольнице под капельницами. Просто моя смещенная «точка сборки» тем временем блуждает в «пространстве вариантов» и видит яркие картинки, а мне кажется, что это происходит наяву». (Светлана подумала, что это довольно точно отражает ее текущее состояние.) Это было очень сильное ощущение.
И подруга ответила: «События твоей жизни и впрямь разворачиваются так динамично, что дух захватывает. Я даже подумать не успеваю о каком-нибудь возможном происшествии, а оно уже с тобой случается. Так что если мира нет, то мы с тобой лежим в одной палате, на соседних койках».
 
Мы тогда еще заказали пиццу, а ее долго не несли. Мы были не особенно трезвы и сочли это подтверждением того, что «ничего нет». Мы придумали официантку и заказали ей пиццу, а на самом деле официантки нет, поэтому пиццу не принесут.
Прости, Лана, ты не творческий человек, хотя и представляешь «интеллигенцию», и того, что я говорю, может оказаться слишком много для тебя…
 
- Маш… - словно придя в себя, спросила Светлана после некоторой паузы (она, действительно, была ошеломлена услышанным). – А вот в этой второй истории, с Николаем Васильевичем, - здесь-то почему ты чувствуешь себя виноватой?
- А это снова Гавайский Метод Хо’опонопоно. Если что-то попало в поле твоего зрения, то ты несешь за это полную ответственность. Это не значит, что ты буквально виноват, но что-то в тебе – какие-то мысли, воспоминания, ожидания; скорее всего, даже неосознанные – спровоцировало появление этого события, а значит, ты можешь это исправить. Стереть из своей памяти, чтобы это исчезло из общей памяти всего человечества. Очень сильное, мудрое и в то же время простое учение! Я потом расскажу тебе подробнее. Смысл в том, что нужно довериться Богу, принять Его волю.
Но на сегодня, наверное, достаточно разговоров. Давай лучше поиграем в бильярд.
 
…Когда они прощались на своем этаже, Светлана вспомнила вдруг:
- А для чего ты в самом начале просила меня представить, что кто-то наблюдает за мной? Как это было связано с твоими дальнейшими рассказами о преподавателе менеджмента и об истории с ректором?
- Наверное, я просто хотела сказать одну вещь, которую потом, увлекшись, не выразила, зато наглядно проиллюстрировала конкретными развернутыми примерами.
- Так какую же вещь ты хотела сказать?
- Помнишь у Кальдерона: «Жизнь есть сон»? То, что на первый взгляд представляется нам бредом, иногда оказывается реальней многого из того, в чем мы не сомневались.
Ты думаешь, что твое положение в жизни достаточно прочно, потому что ты вузовский преподаватель, доцент, и учёный-литературовед, кандидат наук, а помимо этого ещё мелкий начальник в масштабах кафедры?.. О Лана, тебе это только снится. И уж конечно, всё это даже вместе не стоит того, чтобы изменять себе, своему кредо.
 
- Следуя твоей логике: если мне «снится» то, в чем я была уверена, - следовательно, то, что казалось бредом, может являться реальностью?
- Да, Лана, мир – это игра, иллюзия, «Зазеркалье».
- И это ты хотела сказать своим предположением о том, что за мной кто-то может наблюдать со стороны?
- Да, милая, именно это.
- Но в других двух рассказанных тобой историях бред действительно оказался реальностью. Что насчет первой? Этот бред тоже был реальностью или только мог ею быть?
- Этот «бред» был столь же реален, как и последующие два.
- То есть ты наверняка знаешь, что кто-то интересовался моей скромной персоной?
- Да.
- И ты можешь сказать мне, кто это был?
- Пожалуй. Если ты не испугаешься.
- Это непросто, но я постараюсь. Итак?.. Кто же был этот человек?
- Я, - сказала Маша негромко, но отчетливо, и обезоруживающе улыбнулась.
 
Напоследок девушка ещё раз испытующе и нежно взглянула на преподавательницу, а потом за ее спиной безнадежно закрылась дверь спасительного номера.
Светлана не знала, что и подумать. Она решила, что в таком случае пока лучше вовсе не думать. Пришла к себе в комнату, перекусила, а потом забралась под тёплый душ.
 
Глава 10. Социальная справедливость, ночные грёзы и тайные желания
 
…Проснувшись утром в воскресенье, Светлана чувствовала себя так, как если бы провела эту ночь на хмельной пирушке.
Голова болела, и память отказывалась подчиняться, обрывочно выдавая какие-то непонятные картины, фрагментарные образы вчерашнего разговора. Возможной встречи с Машей женщина страстно желала и в то же время явственно опасалась.
 
Они встретились в столовой во время завтрака.
Маша поздоровалась со Светланой и ее супругом как ни в чем не бывало, и преподавательница немного успокоилась. Впрочем, после вчерашних откровений она не решилась и заговорить о совместном времяпровождении на сегодня.
 
«В конце концов, - подумала Светлана, - почему это я всё время должна проявлять инициативу? Если всё действительно так, как говорила Маша, то почему бы этой девушке самой не взять теперь в свои руки рычаг управления этими… отношениями?»
Светлана даже как-то обиделась, что Маша еще ни разу сама не пригласила ее на прогулку, и решила, что больше не станет делать никаких предложений.
 
Светлана и Валерий отправились в город, где преподавательница чуть было не увлекла по привычке в бювет своего удивившегося этому супруга, потом пошли на пляж.
Там было невесело, не слишком многолюдно; прохладно, сумрачно, моросил прерывистый дождик; море выглядело неспокойным, плавать не хотелось. Женщина недолго побыла в воде, порой забываясь и с наслаждением отдаваясь приближающейся волне. Полежала на песке, разглядывая всех, кто попадал в поле зрения: оператора детского водного аттракциона, продавца горячей кукурузы, чернокожих парней, для платной фотосъемки нарядившихся в цветастые набедренные повязки. Видно было, что все вокруг изнемогают от скуки. И всё-таки, думала Светлана, хорошо, что они поехали.
 
К обеду вернулись в санаторий.
Маша с Константином, как обычно, где-то бродили. Светлана совсем погрустнела. Она уже привыкла проводить с Машей много времени, так что теперь женщине не хватало присутствия писательницы, её «интересных историй с неожиданной концовкой»; а кроме того, жаль было терять время, которого до конца отдыха оставалась всего одна неделя.
 
У Светланы, кажется, началась «ломка», и она опасалась такого состояния…
Валерий заметил эту напряжённость, как заметил и то, что его супруга по какой-то причине стесняется сама снова предложить Маше погулять вместе. Мужчина решил помочь непредсказуемым «девочкам», тем более что сам он планировал вторую половину дня провести за ноутбуком, охваченный новой бизнес-идеей.
 
Валерий несколько раз под разными предлогами выглядывал в коридор и, когда увидел, что знакомые вернулись в свой номер, предложил жене собираться на обед.
Получилось так, как и задумал мужчина. Две пары встретились в коридоре; Валерий предложил занять один столик, поболтать. Светлану удивила неожиданная приветливость и общительность ее супруга, обычно довольно прохладного с ненужными ему людьми.
 
Преподавательница расположилась наискосок от Маши. Время от времени Светлана невольно поднимала глаза на девушку, понимая, как соскучилась, и в то же время внутренне разгораясь от вымышленной обиды на Машино мнимое безразличие.
Ближе к концу обеда Валерий обратился к Константину и вежливо сказал, что у него есть одна скромная просьба к уважаемому коллеге его супруги Светланы. Изумление преподавательницы трудно было передать.
 
Далее Валерий пояснил, что увлеченно работает над одним важным проектом по работе и, к сожалению, не может проводить весь день со своей женой, из-за чего она скучает и вынуждена оставаться в номере, а беспокоить Машу новой просьбой составить ей компанию уже просто не решается. Поэтому он лично просит Константина Сергеевича, если тот не против, каждый день, хотя бы ненадолго, отпускать Машу по вечерам на прогулки со Светланой – разумеется, если девушку не слишком это затруднит.
Валерий изъяснился довольно туманно, но Константин его прекрасно понял и сказал, что лично ему вполне хватает утренней прогулки, а после обеда идут интересные передачи по «Культуре», так что он не имеет ничего против.
 
Тогда Валерий обратился к Маше и сказал, что она славная девушка и что Светлане, как он понял, очень приятно с ней общаться, так что он будет весьма благодарен писательнице, если она и впредь не оставит его супругу своим вниманием.
Валерий преподнес дело так, что ничего унизительного во всем этом не было, да Маша и Константин не были такими людьми, которым требовались унижения и упрашивания. Писательница бросила короткий выразительный взгляд на Светлану, от чего та вспыхнула на мгновение, а потом спокойно ответила Валерию, что ей тоже интересно проводить время со Светланой Александровной, женщиной умной, начитанной и обаятельной; Светлана так и не поняла, говорила девушка это с иронией или от чистого сердца.
 
По дороге обратно в номера Валерий успел зачем-то сказать Маше: «Прошу Вас, будьте с ней помягче; она, кажется, без ума… от Вашего творчества». А Светлана, когда мужчины ушли вперед, на секунду взяла девушку за руку и горячо прошептала в своё оправдание: «Я его не просила, он сам…» Маша посмотрела на преподавательницу с нежностью и слабо ей улыбнулась. Девушке очень хотелось коснуться этой чистой щеки, позолоченной пробившимся сквозь тусклые стекла в вестибюле ласковым солнцем.
- Приходи ко мне через час, - предложила Маша. Светлана была счастлива.
 
***
 
«Теория хаоса – математический аппарат, описывающий поведение некоторых нелинейных динамических систем, подверженных при определенных условиях явлению, известному как хаос (динамический хаос, детерминированый хаос). Поведение такой системы кажется случайным, даже если модель, описывающая систему, является детерминированной. Для акцентирования особого характера изучаемого в рамках этой теории явления, обычно принято использовать название: теория динамического хаоса.
Примерами подобных систем являются атмосфера, турбулентные потоки, некоторые виды аритмий сердца, биологические популяции, общество как система коммуникаций и его подсистемы: экономические, политические, психологические (культурно-исторические и интер-культуральные) и другие социальные системы».
 
Они пошли на море – на заброшенный, диковатый «каменный» пляж, который произвел на Светлану даже лучшее впечатление, чем утром «цивилизованный» песчаный. Пустынный и хмурый, испугавший бы во всякое другое время, теперь, когда Маша была рядом, он казался уютным и укромным прибежищем для откровенного разговора.
Купаться не стали – было холодно, к вечеру поднялся ощутимый ветер, вода в море была темна и глубока.
 
- Вот какое открытие я сделала для себя, Лана, - вдруг сказала Маша безо всякого вступления, когда они расположились рядом на берегу. – Никакой объективности и «справедливости» в человеческом обществе нет и быть не может. Социум – это непредсказуемая система, которая не случайно приводится в пример в теории хаоса.
Поэтому рассматривать всерьёз, изучать, раскрывать имеет смысл только «Я» – конкретную личность, создающую отдельный слой общего мира посредством своих воспоминаний, мыслей, ожиданий, намерений, требований, действий, поступков и (что, пожалуй, главное) неизъяснимых душевных влечений – Подсознательного.
 
Человек сам по себе может быть сколько угодно талантливым, умным, добрым, красивым, достойным и заслуживающим признания – и, тем не менее, не будет принят определенной группой, средой, если, по Зеланду, «не излучает на частоте ее маятника», не вписывается в требуемые рамки. И наоборот, всевозможными внешними почестями может быть окружен тот, кто не имеет ни особых достоинств, ни личных заслуг.
Можно ли сказать, что корреляция способностей, потенциальных возможностей – и фактических достижений всегда адекватна? – Вряд ли. И так происходит потому, что, какими бы оправданиями, «предлогами» ни прикрывались люди, они всегда действуют из субъективных побуждений, поэтому так трудно бывает проследить детерминантные связи.
 
- Что ж… - неопределённо отреагировала Светлана на это странное вступление. – Любопытно и ново для нашего общения, но, как обычно, не очень просто и понятно.
- Да ничего сложного для понимания в этом не будет, если обратить внимание не наружу, а вовнутрь, вглубь. Вот, к примеру, «из-за меня» ушла из школы Марина, «из-за меня» Олег Владимирович потерял работу в институте – а я считаю себя «хорошей», «правой»; я не попала в аспирантуру из-за Людмилы Владимировны, которую невольно поддержала ты, а вот сижу с тобой рядом, наслаждаюсь тем, как нежно ты смотришь на меня своими тающими шоколадными глазами, и думаю о том, какая ты сейчас красивая.
 
Светлану накрыло волной смущения от этого неожиданно признания как бы «между делом». Маша спокойно продолжала:
- Моя мама говорит, что вероятность попасть в аспирантуру вашего института до сих пор есть, если задаться целью. Нужно только наладить отношения с руководством, устроиться методистом на кафедру, выбрать тему для исследования, много работать над ней, учить английский, выступать на конференциях, публиковать статьи, поддерживать связи с «творческой интеллигенцией», продвигать свои стихи – короче, «показать себя».
 
А я вот что скажу тебе, Лана. В жизни вообще нет ничего невозможного – ну, за редким исключением. Проблема только в цене: «Бери все, что хочешь, но не забудь заплатить».
Идя чужой дорогой, придется затратить слишком много энергии, чтобы чего-то добиться. Если следовать себе и уметь отпускать ситуации, путь ляжет гладко. Всё образуется гораздо более тонкими и скрытыми способами, чем нам представляется.
 
И вероятность попасть в аспирантуру, став добросовестным методистом, трудолюбиво исследуя перспективную тему и налаживая полезные связи, гораздо меньше, чем вероятность того же события путем очищения своих мыслей – если мне это суждено.
Если это моя дорога – стоит только довериться Богу, и препятствия устранятся сами собой. Например, Людмиле Владимировне приснится «потрясающий сон», или на неё вдруг снизойдет озарение, или случится что-то еще в этом роде, и она почувствует, что не должна препятствовать. И тогда мне останется лишь действовать. Если же дорога не моя, я испытаю вдохновение в другой области, куда и будет иметь смысл перенаправить свои силы. А я и не хочу быть ученым и преподавателем.
 
Я счастлива, когда пишу, – вот тогда я забываю обо всем, и это хорошо помогает мне разобраться в себе. Однажды я поняла, что моя миссия – это «затворничество»: литературное творчество, саморазвитие и «разгребание песка, которым время заносит человечество», то есть Очищение «коллективного сознания» от болезненных воспоминаний, исправление ошибочных программ по Методу Хо’опонопоно.
Нужно довериться Богу. Он найдёт, как всё устроить. Вот ведь и мы встретились…
 
***
 
Светлана насторожилась, когда Маша сказала про «потрясающий сон».
- Почему ты упомянула о снах? Для тебя это что-нибудь значит? – прежде женщина никогда не говорила об этом ни с кем. Она даже скрывала от окружающих, что видит «цветные сны», чтобы ее не сочли «ненормальной», ибо есть такое предубеждение. Впрочем, сны не так часто запоминались преподавательнице, привыкшей постоянно контролировать себя. Светлана старалась не обращать внимания на свои «ночные грёзы», и они быстро забывались, почти не оставляя следа и не проступая в реальности.
 
- О, сны – это одна из моих излюбленных тем, - заметно воодушевилась девушка. – Как обнаружил основатель психоанализа Зигмунд Фрейд (Фрейд и Достоевский – вот, пожалуй, два гения, которыми я восхищаюсь больше всего), сны способны показать нам наши собственные, часто неосознанные, желания, и я думаю, что это действительно так. По крайней мере, со мной не раз такое случалось.
Если что-то приснилось тебе, совсем не обязательно это должно воплотиться в явь, но то, что ты в каком-то смысле хочешь, чтобы это воплотилось, - несомненно.
 
Впрочем, нельзя утверждать и того, что увиденное тобой во сне, сном и останется. Бывают такие сны – я прежде назвала их «потрясающими», - которые могут преобразить человека, потрясти до самого основания все его «головные» представления и устои. Разум спящего отключается и не может жестко управлять происходящим; Душа свободно расчищает нагромождения хлама в голове, извлекает из-под завалов «интеллектуального» мусора давно потерявшуюся жемчужину твоей истинной сути и показывает тебе, кто ты есть, чего ты на самом деле хочешь, и кем бы ты мог стать, если бы не включился в игры, лишившие тебя природной уникальности, неподражаемой красоты естества.
Психологи говорят, что подлинных желаний у человека всего три: обрести внутреннюю гармонию, жить с любви и согласии с ближними и найти свое место в этом мире. Все остальное – внешнее: желания подобны одежде, а опасения – налипшим на нее пылинкам и ниткам. Как ни парадоксально это прозвучит, сон способен пробудить человека наяву.
 
- Ты веришь в это?
- Несмотря на то, что я в свое время глубоко интересовалась теорией Трансерфинга реальности Вадима Зеланда, согласно которой сны нельзя толковать как знаки, лично в моей жизни сны не раз сыграли значительную роль. Думаю, Бог использует разные способы, чтобы дать человеку ответ на искомый вопрос. Это может быть неожиданный разговор с каким-то человеком; случайно попавшаяся на глаза книга, которую тянет непременно прочесть; порыв творческого вдохновения, когда ответы воплощаются, к примеру, в стихотворные строки; это может быть «озарение» во время медитации; сон тоже порой может стать таким откровением. По крайней мере, так я чувствую.
 
- И с тобой случалось что-то подобное? Ты, конечно, можешь привести примеры?
- Ну, скажем, в одиннадцатом мне приснился один мальчик из нашего класса, Юра. Мы с ним вместе учились в селе с шестого по восьмой классы и общались, что называется, по-дружески. В девятый же нас обоих перевели в город, только в разные школы. А в десятом его бабушка купила квартиру в том районе, где жила я, и мы встретились в одной школе.
 
Сначала я ему обрадовалась как товарищу или брату, а потом поняла, что мы выросли и прежняя модель отношений больше не подходит. Юра был «хорошистом», так что учился с самого начала в гимназическом классе. А я в десятом, как уже говорила, оказалась в классе «выравнивания» из-за «отклоняющегося» поведения. Этот мальчик как будто меня стеснялся, и скоро мы почти перестали общаться, тем более что он меня и не привлекал.
В одиннадцатом же классе меня перевели в их гимназический «Б», так как сразу три претендентки на медали из-за неожиданного конфликта с принципиальной учительницей «бросили вызов», надеясь, что их станут упрашивать, и забрали документы из школы, но никто уговаривать не стал и они вынуждены были пойти в другую школу. Вот та самая субъективность: волей случай я оказалась единственной ученицей, которая могла по способностям претендовать на золотую медаль, хотя прежде об этом речь не шла в силу моей девиантности. Полгода мы с Юрой фактически не обращали друг на друга внимания.
 
А после Нового года, во время каникул, мне приснился впечатливший меня сон с участием этого мальчика, так что когда я пришла в школу в начале третьей четверти, то стала к нему присматриваться и заметила, что он тоже за мной как будто наблюдает. Мы тогда, пожалуй, впервые встретились глазами и задержали друг на друге взгляды, греясь на перемене у батарей в коридоре. Юра потом рассказывал, что на каникулах неожиданно стал вспоминать обо мне и томиться чувством вины за поведение по отношению ко мне.
Однажды утром мы встретились в автобусе и разговорились, в результате чего не поехали на занятия, а отправились бродить по городу. Мы прятались на каких-то детских площадках, сидели на скамейках в чужих дворах, грелись на трубах. Мы очень много разговаривали, и всё о какой-то ерунде: о «социальной несправедливости», формировании характера и тому подобном. Ему принадлежал мой первый поцелуй с парнем… Не то чтобы я хотела поцеловаться именно с ним, но мне было интересно, как это происходит.
 
Однажды после уроков он пришёл ко мне домой, мы болтали, а потом начали драться в шутку. Мы катались по полу, затем Юра внезапно навис надо мной, заглянув в моё лицо, «оценил обстановку» и, секунду спустя, жадно впился в мои губы… никаких особых эмоций, кроме «умственного» удовлетворения, я от этого не испытала. Более того, слюнявый поцелуй этот почему-то также поверг меня в состояние «ступора», и после него я некоторое время просто сидела в оцепенении и не могла адекватно реагировать; Юру даже испугало это моё состояние. То, что произошло, мне откровенно не понравилось, и я искренне не понимала, почему большинство моих сверстниц к этому так стремится.
В общем, ничего большего между нами не случилось, и «роман» этот продлился недолго, а школу мы окончили совершенно чужими. И потом я еще два года не знала мужчин и за все это время даже не целовалась больше ни с кем из них, во что трудно поверить людям, имеющим искажённые представления о моей «гиперсексуальности».
 
Но ведь было, видимо, у меня той зимой скрытое где-то в глубине неосознанное желание сближения с этим непонятным мальчишкой! Или же во сне он, как актер, исполнил роль кого-то другого. Ничего особенного я к нему не испытывала никогда, и потом он оказался не так уж мне и нужен, но притяжение было, только я скрывала это из гордости даже от себя, а сон отразил его и показал – обнаружил, как зеркало.
Со мной вообще не раз потом бывало так, что я общалась с человеком и не обращала на него особого внимания, а потом видела во сне и после этого внезапно «понимала», что человек привлекает меня и наяву, чего я просто не осознавала прежде.
 
Я потом еще раз, уже летом после одиннадцатого класса, написала Юре записку, где обращалась к нему с тем, чтобы погулять с ним для вида, поскольку на курсах за мной активно начал ухаживать один взрослый парень, который мне совсем не нравился. Я с этим парнем даже встречалась как-то однажды на выходных – уж очень он настаивал, да и девчонки с курсов считали его неплохой «партией» и были заинтересованы в развитии истории; мы побродили по городу, но ему хотелось со мной целоваться, а мне это было неприятно. Да и вообще я как-то не умела себя вести с парнями именно как с парнями, а не просто как с приятелями, не привыкла ходить с ними в кафе, принимать ухаживания и прочее. И вот я хотела показать этому Диме, что «по объективной причине» не могу с ним встречаться, вот и попросила Юру попровожать меня в институт. Тот согласился, и Дима скоро ушел из нашей группы (даже не знаю, из-за меня или нет), а я быстро забыла о Юре.
Примерно через полгода мы с Юрой случайно встретились в автобусе, и он рассказал, что женился на какой-то молоденькой девушке из села и что они ждут ребенка. У самого Юры не было родителей, поэтому семья имела для него огромное значение, и он к этому страстно стремился, так что поспешил. Во всяком случае, это прошло мимо моего сердца.
 
- Что ж, любопытно насчёт этого сна. А можешь рассказать еще какие-нибудь случаи? – задавая этот вопрос, Светлана думала о сне с участием Маши, который видела недавно.
- Да зачем тебе это? Ну, если подумать… Вот ещё хороший пример. Однажды, когда я в девятнадцать лет впервые ехала в поезде без сопровождения старших, вдвоем с подругой, мы познакомились с нашим проводником. Это был очень непростой период для меня. Я недавно пережила довольно сложные события… разрыв с первым мужчиной, попытку суицида, неожиданную болезнь, серьезную ссору с мамой; стараясь забыться, я много пила и меняла партнёров, что называется, «как перчатки» («благополучная», как считала Маша, Светлана удивленно, широко распахнула прекрасные карие глаза, пронизанные хрустальным солнечным сиянием). Это было давно, и, честное слово, совсем неинтересно.
 
После сессии за третий курс и практики в бухгалтерии, я решила «развеяться», и мы с подругой махнули на юг – тогда, кстати, я впервые побывала в вашем прекрасном городе и просто влюбилась в него, решив для себя, что хочу жить именно здесь.
Так вот, вечером первого дня – а ехать предстояло двое суток – мы познакомились с этим проводником… ему было тридцать два года, и он не отличался особой внешней привлекательностью, острым умом или чем-то ещё. Вряд ли при других обстоятельствах я обратила бы на такого человека внимание. Но это было наше первое «самостоятельное» железнодорожное путешествие; в тот вечер мы сидели втроём на голых полках в пустом тускло освещенном первом полукупе и болтали о разных пустяках, и мне было так легко, хорошо впервые за долгое время. Потом проводника позвали в соседний вагон пить кофе, а мы с Людой (Светлана вздрогнула, припомнив Машины долгие телефонные разговоры на переменах осенью четвёртого курса) вернулись на свои полки. «Не забудь шепнуть “На новом месте приснись жених невесте”, когда будешь засыпать», - сказала Люда.
 
Я забралась наверх, легла на живот и с наслаждением обняла жёсткую подушку. Наверное, я еще никогда в жизни (по крайней мере, во взрослом своем состоянии) не испытывала такого облегчения на душе и такого расслабления в теле. Хотелось отпустить и забыть всё, что держало прежде, порвать все связи со своим кошмарным прошлым на ходу этого спасительного поезда. Мне было очень хорошо, я была спокойна и доверчиво открыта Богу и приближающейся новой, счастливой, насыщенной жизни.
Когда наутро попутчики в шутку спросили, кого же я видела во сне, я даже не сразу это вспомнила, так что на минуту задумалась, а потом воскликнула, пораженная раскрытием собственного подсознательного желания: «Мне снился проводник, Саша!»… Это долгая история, Лана. Но могу сказать, что Александр появился в моей жизни не случайно – в каком-то смысле благодаря ему я уехала из провинциального городка и оказалась здесь.
 
- Я так понимаю, - не без иронии поинтересовалась Светлана, которой было не слишком-то приятно выслушивать Машины беззаботные рассказы о различных симпатиях, связях ее «бурного прошлого», - влюблённостей в твоей жизни было немало?
- Да, немало – обманывать не стану. В юности, ранней молодости я была вообще очень влюбчива, как многие поэты. Если попытаться пересчитать всех людей, которые когда-то были для меня «значимы», - думаю, их наберется не меньше семи десятков. Прежде я ощущала мощный прилив свежих творческих сил, лишь когда в моей жизни появляется «кто-то». Мне иногда даже думалось, что я живу, дышу и влюбляюсь только для того, чтобы было о чем написать. Может показаться жестоким и эгоистичным, но порой меня мало интересовали эти «мимолётные» люди сами по себе – гораздо важнее оказывались те строки, которые я могла почерпнуть из своего чувства. Целые циклы стихов посвящены тем, кого я видела мельком всего пару раз в своей жизни. Влюбиться – для меня это был просто способ отомкнуть вдохновение, высвободить заблокированные силы. Сейчас, впрочем, всё давно иначе. Я уже не буйный подросток и хотела бы серьёзных чувств.
 
- Скажи, а я… когда-нибудь снилась тебе? – робко и осторожно спросила Светлана.
Маша улыбнулась.
 
***
 
…В тот раз, когда Маша впервые увидела преподавательницу во сне, девушка не придала этому большого значения.
Шла зимняя сессия четвертого курса. Две группы одновременно сдавали Светлане Александровне экзамен по одному из её предметов. Экзамен этот стоял на первой паре, и Маше пришлось встать очень рано, чтобы добраться из дачного поселка до остановки через заснеженные овраги и приехать в институт к положенному времени. Будучи биологической «совой» и часто засиживаясь над своими тетрадями далеко за полночь, писательница испытывала явные затруднения с подъемом в шесть утра, но ей хотелось выглядеть безупречно, отвечать блестяще и вообще «произвести впечатление».
 
К «журналистам» Светлана Александровна оказалась снисходительна, а вот Машину группу разместила за передним рядом парт, поскольку вопросы по этому предмету, как она уже не раз предупреждала на «начитке», у них включались в программу госэкзамена.
В начале экзамена долго разбирались с контрольными работами. Тех, у кого не хватало материалов, преподавательница намеревалась не допустить до отчетности. Маша только тут узнала, что делать нужно было две контрольные, а не одну на выбор, как она решила… но Светлана Александровна ничего не сказала ей, и Маша тоже промолчала.
 
Преподавательница, как показалось предвзято настроенной девушке, «куражилась» вовсю и вволю поиронизировала над незадачливыми «журналистами». «Обязательно издеваться над людьми?» - негромко задала Маша риторический вопрос; её соседка и близкая подруга Оля фыркнула, едва удерживая смех, что означало: «Поменьше бы ты высказывалась в институте в адрес преподавателей – мало тебе истории с Людмилой Владимировной?» Натешив свое ущемленное вечными опасениями самолюбие, Светлана Александровна все-таки дала нерадивым студентам возможность воспользоваться шпаргалками, оставив их на некоторое время в аудитории без присмотра.
Маша писала о Гумилёве и о чем-то еще. Светлана Александровна, даже не читая, поставила девушке «пятерку». Вот чем было объяснить ее поведение?..
 
***
 
- …Да, Лана, ты мне снилась, - наконец, ответила Маша. – И Гумилёв, кстати, тоже.
Как будто он живой, реальный мужчина. Мы с мамой и братом живем в селе, а он приехал к нам в гости. И он очень мне симпатичен; мне так приятно с ним соприкасаться; так хочется остаться наедине. Но его постоянно отвлекают, зовут за стол, наливают вино, затевают досужие разговоры. А я все смотрю на него, и он часто смотрит на меня. Мы встречается взглядами, и мне уже это сладко. А он такой раскрасневшийся, шумный… Когда я проснулась, мне даже не верилось, что его уже нет и с ним нельзя встретиться.
 
Светлана как-то не уловила связи между собой и великим акмеистом, ибо связь эта прослеживалась исключительно в Машиных воспоминаниях, но ничего не сказала, уж слишком ярок и «полнокровен» был откровенно рассказанный девушкой сон. Никаких прямых объяснений между Светланой и ее спутницей еще не произошло, а женщине всё казалось, как будто она уже потеряла прежнюю точку опоры и летит в какую-то бездну.
Это ласкающее слух новое имя, это спокойное – как что-то само собой разумеющееся – признание Маши в том, что она наблюдала за преподавательницей, что видела её во сне, что теперь любуется ею и считает её красивой… Как можно было истолковать всё это при помощи прежних представлений Светланы о жизни и о человеческих взаимоотношениях?
 
Очевидно, что прежние горизонты её сознания оказывались узки для всего этого, нового, обрушившегося внезапно, как буря, и женщина уже их «перерастала». Но «ломка стереотипов», конечно, не могла быть абсолютно безболезненной, легкой и быстрой.
Иногда в голове у Светланы смутно мелькали пугающие ее вопросы: «Неужели я испытываю влечение к девушке? Неужели это влечение не безответно? И что за всем этим может последовать?» Вопросы эти пока были слишком сложны, чтобы преподавательница могла хотя бы себе ответить на них честно и прямо, поэтому сразу срабатывала привычная защитная реакция, и тогда Светлана просто «отключалась», переставала думать.
 
Они еще немного побродили по набережной вдоль берега, любуясь сумрачным морем и серым дождливым закатом – в этом были своё упоение, какая-то своя особая прелесть.
- Я захватила фотоаппарат, - сказала Маша. – Можешь сделать снимок?
- Я бы тоже хотела на нем присутствовать, – неожиданно сказала Светлана. Она в последнее время вообще стала нередко совершать непредсказуемые поступки. – Может быть, попросим кого-нибудь из прохожих сфотографировать нас вместе?
- Конечно… - немного удивилась девушка.
 
Какой-то улыбчивый и болтливый турист, одинокий восторженный отдыхающий средних лет, подошел к несложной просьбе нажать на кнопку Машиного фотоаппарата творчески. Он оказался фотографом-любителем и сделал несколько прекрасных снимков, подходя с разных сторон, меняя ракурс и подсказывая, как лучше встать и что сделать.
- Девочки, обнимитесь, вы такие красивые, честное слово, - сказал он.
 
Это была их самая лучшая фотография: смущенно-счастливая стройная молодая женщина с распущенными каштановыми волосами, в развевающемся на ветру тонком сиреневом платье и длинном бежевом жакете, обеими руками жадно взявшая подругу за талию и как будто в поисках защиты несколько припавшая к ней, - и сдержанная девушка в облегающем сером топе, коротком черном пиджаке и узких темно-синих брюках, со спокойным взглядом, тонкой полуулыбкой, покровительственно положившая сильную руку в серебряных браслетах на теплое вздрагивающее плечо своей спутницы, - на фоне пенящегося мрачного моря и пасмурного неба, по которому, распластавшись, летали крикливые чайки, возбужденные запахом надвигающейся на город грозы…
 
(1-5.09.2014, 4.08.2019)