LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Лето. Море. Облака... - Часть II. Первые разговоры (Главы 11-13)
http://lesboss.ru/articles/81203/1/Eaoi-Iida-Iaeaea---anou-II-Iadaua-dacaiaidu-Aeaau-11-13/Nodaieoa1.html
Маша Дитя-Творца
Мой творческий блог - http://vk.com/dnevnikzazerkaliya. Спасибо всем, кто заглянет. ) 
От Маша Дитя-Творца
Опубликовано в 12/11/2019
 
...Конечно, на всё требовалось время, иногда – не самый короткий его промежуток. По привычке, сейчас она отмахнулась от тягостных мыслей и от своей неопределённости. Когда Маша смотрела на неё в такие минуты, она невольно вспоминала, как Светлана встряхивала своими тонкими пальцами, подчёркивая положение непричастности, в непонятные минуты – как, например, когда ей дали прочитать Машину «объяснительную» и та возвращала бумагу на место, или на экзамене, когда так хотелось скорее обратиться к розам и конфетам. Девушка прекрасно осознавала, что великолепная Светлана «порочна», и видела в этом намёк на какое-то «двойничество» между ними. Маша интуитивно чувствовала, что на эту женщину нельзя полагаться всерьёз, что, если принудит случай, её избранница предаст её снова… и всё же, Светлана давно уже нравилась ей, и Маша ещё надеялась её «спасти»...

Глава 11. О дружбе… и не только
 
…Ещё один предмет Светланы Александровны Машина группа осваивала уже на пятом курсе.
На осеннюю «начитку» студенты, в основном, не приезжали по причине занятости большинства по работе – заочники, всё-таки. Преподавательница выслала на электронную почту старосты материал по изучаемому курсу для самостоятельной подготовки, попросив распространить его в группе; староста переслала её письмо одногруппникам. В нём преподавательница на всякий случай снова указала номер своего мобильного телефона. Зачем Маша запомнила эти одиннадцать цифр, не планируя когда-либо их набирать?
 
Зачет по данному предмету был поставлен в зимнюю сессию.
Светлана Александровна попросила Константина Сергеевича передать своей подруге, что по этой дисциплине она получает «автомат» по результатам предварительно сданных практических и контрольных работ. Так что личным появлением на самом зачете Маше не нужно себя утруждать ввиду трудностей обитания в зимнем дачном поселке. Преподавательница расписалась в зачетной книжке, которую принес Константин.
 
Свои работы же Маша прислала электронным письмом чуть ранее – в конце января.
Сообщение девушки было коротким и сухим, ощущалась его «вынужденность»: «Здравствуйте, Светлана Александровна. Отправляю Вам выполненную контрольную работу. Сообщите, пожалуйста, о получении. До свидания»; подпись и номер группы. Никаких вопросов или восклицаний, никаких традиционных в подобных случаях «уважаемая» перед обращением или «с уважением» перед подписью.
 
Преподавательница ответила корректно и так же непродолжительно: «Здравствуйте. Ваши материалы я получила. Пожалуйста, обсудите в группе возможность перенесения зачета с восьмого февраля на пятое. С. А.». Почему она попросила об этом Машу, а не старосту, которая недавно прислала ей свои работы точно таким же письмом?
Может быть, потому, что, несмотря на соблюдение внешних приличий, существовало что-то, чем были как будто «наэлектризованы» эти послания и что заставляло обеих участниц переписки время от времени открывать «обратные» сообщения снова и снова и подолгу вглядываться в строки, замерев перед экраном… и обеим хотелось продолжать.
 
***
 
…В понедельник с утра было ясно и солнечно.
Перед завтраком по счастливой случайности встретились в коридоре, так что в столовой снова сидели за одним столиком.
 
Пока стояли в очереди, у Валерия нашлись какие-то общие темы с Константином, которые, как ни странно, заинтересовали обоих, несмотря на внешнюю разницу между ними. Поэтому и за столом мужчины расположились рядом, по одну его сторону, и за едой продолжали увлеченный разговор о чём-то из области современного искусства – кажется, театра и кинематографа.
«Девочки» разместились по другую сторону стола, напротив своих спутников.
 
Светлана почему-то стеснялась есть при Маше; ей казалось, что это «заземляет», делает её воображаемый образ менее «поэтическим» в глазах писательницы.
Овсяная каша с ягодками черной смородины и малины, тонкий хлебец с маслом и сыром и стакан какао с молоком – разве всё это может быть совместимо с возвышенными чувствами, вдохновением, художественными поисками?
Маша, однако, почти не смотрела на Светлану и, невольно прислушиваясь к разговору мужчин, лишь время от времени слабо усмехалась тонкими, четко очерченными губами; собственное же молчание не только стесняло эту девушку, но, казалось, было для нее естественной средой, в которой рождались литературные тексты.
 
Светлане же было не по себе, когда не лился широким потоком оживленный разговор.
Она, конечно, начала уже привыкать к Маше и ее особенностям. Писательница вполне искренне считала себя довольно грубоватой внешне, не слишком хорошо воспитанной, мало эрудированной; она не умела и даже не пыталась поддерживать «светскую» беседу –гораздо больше привлекали Машу потаенные глубины внутреннего мира отдельного человека, свобода творческого полета. Тот, кто не знал эту девушку близко, на основании одного только её поведения (типического для всякого интроверта) в небольшой группе не самых близких людей мог бы в самом деле решить, что она не «интеллектуальна», если так теряется и путается при обращении к ней, с трудом подыскивает свои ответы, не блещет спонтанным остроумием.
 
Со Светланой Маша почти не говорила о литературных произведениях, о личностях и судьбах художников, о направлениях и тенденциях в искусстве и прочем подобном.
«Я весьма невежественна в этих вопросах, - как-то констатировала девушка. – Я ничего не понимаю ни в эстетике, ни в поэтике, ни в образных рядах, ни в идейных системах. Более того, мне кажется, что даже сам автор зачастую не сможет однозначно сказать, что он хотел выразить своим произведением. Настоящий писатель творит по вдохновению, и в это время через него с миром сообщается Бог. Можно ли знать наверняка, что Он желает передать людям? Наверное, каждый услышит что-то свое, исходя из своего опыта и – главное – подсознательного багажа… Я всегда затрудняюсь с ответом на вопрос, почему меня привлекает то или иное произведение. Чьи-то стихи, к примеру, нравятся, если при их прочтении в Душе начинают трепетать скрытые струны. Часто при этом возникает «ответное» вдохновение, потребность выразить свой отклик новыми строками. Но всё это не имеет отношения ни к технике, ни к социальной заостренности, вообще ни к чему внешнему и поддающемуся логическому анализу. Часто говорят, что такой подход «не профессионален», – и пусть, я останусь при своем восприятии».
 
У Светланы складывалось такое ощущение, что ответы на свои вопросы Маша искала не в книгах или разговорах с другими людьми, но прежде всего в самой себе, в своем Подсознании, в общении со своей Душой, по Зеланду, имеющей доступ к «пространству вариантов» или, по Гавайскому Учению, способной напрямую обращаться к Творцу.
Наверное, поэтому, находясь рядом с преподавательницей, Маша чаще молчала. Сама она ни о чем не расспрашивала женщину, и та понимала, что ей нечего говорить, что Маше будет неинтересно обсуждать прочитанное или услышанное от кого-то, а своего, собственного, незаемного, внутреннего, сокровенного, Светлана пока открыла немного и не могла легко представить кому-то постороннему из страха непонимания, осуждения.
 
Впрочем, они не всегда молчали – если женщина спрашивала о чем-то «из жизни», Маша рассказывала; иногда девушка увлекалась и неосторожно выплескивала наружу то, что привыкла скрывать, и тогда Светлане, не слышавшей прежде ничего подобного, становилось жутко. Кому-то писательница могла бы показаться не вполне «адекватной».
Однако Светлану это не только не отталкивало, но и, скорее, привлекало. Необычность, непохожесть этой девушки на большинство из тех, с кем преподавательница общалась прежде, её «невписываемость» в какие-либо привычные для Светланы границы усиливали болезненное влечение мотылька, измученного ночной темнотой и трепетно летящего на равнодушную лампу, чтобы наверняка обжечь свои прекрасные бархатистые крылья.
 
Теперь Маша неторопливо подцепляла миниатюрной прозрачно-голубой вилочкой мелко нарезанные фрукты и спокойно ела, наслаждаясь каждым кусочком, - как и обычно, преимущественно, девушка находилась «здесь и сейчас». Светлана изнемогала от тайного желания, уже целую неделю томившегося, нарастающего в ней и не находящего выхода.
Чего хотелось преподавательнице? Если бы она осмелилась себе в этом признаться, то стало бы явно, что Светлана страстно желала сплести свои красивые тонкие пальцы с этими, длинными и нервными, пальцами; прильнуть к этому сильному, рельефному левому плечу с татуировкой-плетением; коснуться соблазнительной, молочного цвета щеки, залитой нежно-розоватым утренним или золотисто-красным вечерним светом; забывая обо всем, уткнуться в непослушные светлые волосы; ощутить совсем близко прерывистое дыхание… освободить свои чувства от запретов и ограничений.
 
В конце обеда Валерий довольно громко сказал Константину, поглядывая на Светлану:
- А не отправить ли нам наших девочек на пляж вдвоем, чтобы самим сходить в археологический музей, где им вряд ли будет интересно?
- Как ты на это посмотришь? – обратился преподаватель к своей подруге.
- Меня действительно что-то не очень тянет посмотреть на реконструкцию древнего города, тогда как ты давно уже об этом говоришь. Что же, я только рада, что ты нашел единомышленника. Если Светлана Александровна тоже согласна, то мы вполне сможем обойтись без вашей компании и после грязевых процедур проведём пару часов у моря.
- Я согласна, - с улыбкой сказала Светлана, посмотрев на супруга кротким и нежным взглядом, выражающим облегчение и полным неосознанной благодарности.
- Вы тогда заходите к нам после своих процедур, - сказал Валерий своим новым друзьям. На этом они и договорились.
 
***
 
Маша и Константин пришли к знакомым около одиннадцати.
Валерий был уже готов к выходу и, сидя в кресле, читал свежую газету, так что они с Константином почти сразу, попрощавшись с женщинами, отправились в город, в музей. Маша и Светлана остались в номере вдвоем. По комнате волнующе распространялся тонкий аромат сладковатых женских духов – что-то нежное, цветочное, древесное.
 
- Располагайся, я сейчас соберусь, - пригласила хозяйка. Писательница устроилась в кресле и, прищурившись от солнца, которое щедрыми лучами вливалось в комнату через окно, полуоткрытое и едва завешенное прозрачным колеблющимся тюлем, спокойно наблюдала за грациозными движениями прекрасной и стройной взрослой женщины.
Впрочем, пока только наблюдала. Никаких особых эмоций, неосторожных слов или выдающих волнение движений девушка себе не позволяла.
 
Как не проявляла и инициативы к сближению.
Светлана даже подумала, что, может быть, она лишь выдумала себе «красивую сказку», тогда как на самом деле была совершенно безразлична этой девушке, а все приглашения преподавательницы Маша принимала только из вежливости или для разнообразия?
 
- Знаешь… - небрежно сказала Светлана, оценивающе оглядывая себя в зеркале. Она была в обтягивающем коротком лёгком платье светлого, нежного персикового цвета и в перламутровых босоножках с блестящими камешками. Аккуратные её золотистые ноготки притягательно переливались на солнце. – Я тут поняла, что у меня давно не было такого человека, как ты; такой подруги, с которой я могла бы быть вполне откровенна…
- Подруги? – усмехнулась Маша.
 
- Извини. Я понимаю, что дружба – это понятие обоюдное, она не может быть односторонней, а ты, вероятно, относишься ко мне несерьезно, - от внезапной обиды Светлана даже надула свои хорошенькие губки. – Я, конечно, зря употребила такое слово. Просто хотела сказать, что раньше, наверное, со мной никогда не происходило ничего подобного. То есть что я никогда не была настолько привязана к… человеку своего пола.
- Не обижайся, Лана, - иронично ответила Маша, заметившая перемену в настроении женщины. – Я переспросила именно по той причине, которую ты только что озвучила. Отношения, обусловленные взаимным «сердечным влечением», по-моему, называются иначе, чем дружба.
 
- Взаимным? – осторожно уточнила Светлана, опасаясь, что ослышалась.
- Конечно, - сказала писательница без тени смущения, на этот раз смотря на собеседницу так редко случающимся прямым взглядом своих светлых серых глаз. – Неужели ты до сих пор этого не поняла?
 
- Как всё странно… - задумчиво и смущённо проговорила растерявшаяся женщина.
- Что же здесь странного? – спросила Маша, продолжая смотреть на Светлану с нежной улыбкой. Впрочем, никаких «объяснений» между ними по-прежнему не состоялось, и ещё вполне можно было решить, что всё это Светлане только показалось.
 
- Не знаю… - вздохнув, женщина решила перевести тему разговора, ставшего для неё слишком сложным. – А у тебя есть подруги, в прямом значении этого слова?
- Есть, конечно. Но их мало – лишь человек пять из всей жизни я называла так.
- Расскажи мне о них. Теперь я вижу, что до этого считала своими подругами женщин, с которыми встречалась раз в месяц, ходила по магазинам или сидела в кафе, хвастаясь достижениями и приобретениями. Всё это были успешные, обеспеченные, ухоженные женщины, с которыми я общалась больше для вида, чем по внутреннему расположению. Немногочисленных же друзей из детства, юности я как-то неосторожно растеряла в погоне за успехом, материальными благами. И мне интересно, какие они – твои подруги? Ты ведь наверняка не станешь называть так людей случайных, но для чего-то полезных.
- Что ж, если тебе хочется, могу рассказать… Но ведь, как я поняла, когда-то и у тебя были настоящие подруги? Мне ведь тоже любопытно узнать что-нибудь о тебе.
 
- Ну да… наверное, были. Пару раз. Хотя, повторюсь, дружбу эту мне не удалось пронести сквозь время. А может, это и не дружбой было, а просто сближением в определенных обстоятельствах за неимением кого-то более подходящего…
Ближайшую из моих школьных подруг звали Надюша. Мы с ней с самого начала учились в одном классе, хотя сошлись только в подростковом возрасте, классе в восьмом. Честно сказать, это была довольно «пресная», бесцветная девочка; мои одноклассники считали её «ведомой». Не скажу, чтобы нам было особенно интересно. Я дружила с ней потому, что в этих отношениях чувствовала себя более сильной, она меня слушалась. Мне требовалось это ощущение, ведь дома я привыкла к постоянному подавлению, - Светлана неожиданно для себя вдруг откровенно заговорила на не вполне привычную тему.
Мама настаивала на том, чтобы я занималась танцами, придавая большое значение грации и изяществу, а мне самой больше нравилось петь. И вот в восьмом классе я решила организовать музыкальную группу, которую назвала «Розовый закат» (видимо, под влиянием группы «Ласковый май» - у них была песня «Розовый вечер», а вечер всегда был моим любимым временем, потому что, будучи занятой во все остальное время, его я могла посвятить себе, своим любимым занятиям и мечтам), но мне некого было пригласить в эту «группу», кроме Надюши. По выходным мы встречались у нее дома, исполняли песни и записывали их на кассеты с помощью обыкновенного магнитофона.
 
Однако после восьмого класса родители отправили Надюшу пожить у бабушки в небольшом городке, потому что опасались, что она слишком плохо окончит девятый класс (училась эта девочка посредственно, да и в интересах своих была весьма ограниченна, так что нередко мне было с ней очень скучно, вот только выбирать не приходилось).
Когда Надюша уехала, поначалу мы часто отправляли друг другу почтовые письма; когда же она возвращалась к родителям на каникулы, то звала меня к себе в гости и рассказывала о новом классе. В том городке она прожила три года и окончила школу.
После школы же Надюша приехала обратно в наш город поступать в институт. Тогда мы снова начали общаться теснее и выяснили, что обе долго, тайно и страстно влюблены в одного и того же человека… тебе может показаться смешным… в солиста группы «Ласковый май» Юру Шатунова; эта группа была популярна в конце восьмидесятых.
 
Маша улыбнулась:
- Неожиданное открытие. Когда-то я тоже увлекалась этой группой. Но я – понятно: они – «маргиналы», выходцы из детдомов, не знавшие домашнего уюта и родительской ласки. Что же привлекало в их «жалостливых» песнях благополучную тебя?
- Вероятно, Маш, не столь «благополучной» была и я… Меня тоже роднило с ними неосознанное тогда ощущение недостатка человеческого тепла. Чувства одиночества, непонятости… Так вот: обнаруженное у обеих увлечение личностью названного певца невероятно сблизило нас с Надюшей. Началась учеба; хотя мы с Надюшей и поступили в разные вузы, каждые выходные она приезжала ко мне, мы шли в библиотеку и вырезали из старых газет заметки о нашем кумире, сочиняли о нем наивные и нелепые стихи и рассказы, рисовали его портреты и не теряли надежды когда-нибудь увидеть его наяву.
 
- И как, вам удалось его увидеть?
- Да – но далеко не сразу, а лишь в начале двухтысячных, когда после долгого перерыва этот певец «вышел из тени» и решил дать большой гастрольный тур по стране, всколыхнув во многих волну ностальгии. И хотя мне было за двадцать пять, ради интереса я тоже сходила на его концерт. Надюша была там уже с мужем. Большого впечатления на меня это, конечно, спустя столько времени не произвело, но было любопытно вспомнить подростковый период, погрузиться в атмосферу своего первого чувства и понять, что испытаешь, когда запоздало исполняется твоя давняя заветная мечта.
- Надо же, как интересно. Кое-что общее, оказывается, есть и у нас с тобой. Я тоже впервые побывала на его концерте в конце сентября две тысячи второго года, сразу после окончания школы и поступления в институт. Мне показалось, что «Небо услышало мои молитвы», когда я неожиданно увидела плакат о том, что Юра Шатунов приезжает в наш город! Чуть с ума не сошла от счастья, хотя билет на первый ряд и стоил больше моей зарплаты за месяц. На концерте познакомилась ещё с парой поклонницей бывшего солиста легендарного «Ласкового мая», мы начали общаться и организовали фан-клуб «Луч 23 сентября» (именно в этот день состоялся концерт), даже небольшой сайт сделали и объявления разослали в журналы. Кое-где их напечатали, так что нам потом долго писали фанатки из разных городов, и мы обменивались материалами; у меня их на целый музей, наверное, накопилось, так как я к любому делу привыкла подходить обстоятельно. Но это мы почти детьми были еще – семнадцать нет, никаких реальных отношений. Но прости за то, что я тебя перебила. Так что же произошло с вашей дружбой с Надюшей?
 
- Что произошло… Да ничего кардинального не случилось, просто со временем обнаружилось, что нас, по большому счету, ничего не объединяет, кроме прежнего места учебы, ряда общих знакомых и исчерпанного пристрастия к одному певцу. Мы были совершенно разными людьми; она – вполне «земная», скромная, непритязательная, довольствующаяся самыми простыми вещами. Между нами никогда не было особого понимания, и в какой-то момент нам стало скучно вместе. После того, как по мере взросления иссякли наши чувства к Юре Шатунову, по инерции Надюша какое-то время еще продолжала ко мне приезжать, только все реже, тем более что у неё теперь была своя студенческая компания, а у меня в институте появилась новая близкая подруга по имени Кристина. Во время редких встреч с Надюшей мы ещё гуляли, ходили в кафе; по-прежнему приглашали друг друга на дни рождения. Я помогала ей и с дипломной работой – исправляла ошибки… Окончив институт, Надюша съехалась с одним парнем и начала работать в магазине. Моих «претензий», желания стать ученым, преподавателем она была не в состоянии понять. Однажды она попросила меня заменить на период отпуска одну из ее коллег, но я просто не представляла себя в торговле, да и моя мама никогда бы мне этого не позволила; я была вынуждена отказаться, и Надюша надолго на меня обиделась. За те пару лет потом, что мы не общались, она успела выйти замуж, и я даже не была у нее на свадьбе, а уже вскоре моя бывшая школьная подруга родила дочь… Надюша и теперь живет в нашем городе; она пыталась заняться торговлей «на себя», но это оказалось сложным, и теперь она работает экологом на заводе. Спустя время после той размолвки она мне написала, предложила возобновить общение; мы даже встречались пару раз, но стало настолько очевидно, что мы совершенно чужие друг другу люди, что общение это продолжения не получило. Мы давно не виделись, хотя время от времени списываемся, по инерции созваниваемся по праздникам. Надюша и теперь приглашает иногда меня в гости, а мне почему-то не хочется… я не вижу в этом общении ничего интересного для себя.
Ну, а теперь ты расскажи о своей наиболее характерной дружбе «из области детства».
 
- Хорошо, расскажу и я, хотя ты меня удивила своей внезапной откровенностью.
В детстве я, правда, общалась и «дружила» в основном с мальчишками, да и вообще нередко меняла место жительства и всякий раз не так долго жила в одном населённом пункте. В родном городе, откуда, как уже говорила, уехала в шесть с половиной лет, я в силу возраста ещё никого не могла оставить так, чтобы это общение продолжалось потом; в селе, где переходила из класса в класс, тоже были по большей части приятельские отношения, хотя одну свою одноклассницу, Милу, я тогда и считала своей подругой и теперь продолжаю с ней переписываться и обмениваться новостями... Ничего особенно интересного. Нас роднили общая парта в классе, незамысловатые книги, музыка – попса и шансон, кружок мягкой игрушки, шутки, связанные с учителями; кроме того, она была «доверенным лицом» в моих первых чувствах. Перед самым моим отъездом из села мы несколько отдалились, потому что она начала «гулять», курить и встречаться с парнями.
 
Я лучше расскажу тебе подробнее о второй своей школьной подруге – уже из областного центра, куда приехала после восьмого класса; с ней мы, по крайней мере, проучились вместе три года, с девятого по одиннадцатый, вплоть до окончания школы.
Звали её Алёна. Когда мы только познакомились, эта девочка была очень замкнута, занималась плохо, школьная жизнь её не интересовала. Маленькая, худая, бледная. Когда была та драка с Мариной, о которой я тебе рассказывала, Алена стояла в стороне, и я дала ей подержать мои шапку и варежки. Когда все закончилось, я увидела, что мои вещи аккуратно лежат на снегу под забором. Алена не имела понятия о дружбе; у нее замерзли ноги, и она ушла домой. Правда, дома рассказала всё своей бабушке, и та бросилась мне на помощь. Но они жили довольно далеко, и, когда баба Валя добежала до школы, на улице уже никого не было. Хорошая это была женщина, мы с ней потом немало общались. Прежде она работала инженером на заводе, на тот же период занималась воспитанием внучек, посещала какой-то творческий клуб (она писала стихи, но стеснялась этого; я была одним из немногих людей, кому она могла почитать свои творения) и страстно увлекалась вышивкой. Алена на все праздники дарила бабушке схемы, канву, мулине. Ночами баба Валя фальцевала газеты в типографии, она и нас с Аленой иногда брала туда на подработку, но уже позже, курсе на втором. Летом она жила на даче. Энергии у этой женщины было «море», и всю себя она посвящала близким людям… Можно сказать, что сначала я «подружилась» с бабой Валей, и только потом, через ее посредство, с Алёной.
 
Сначала Алёна не была мне интересна, но постепенно она раскрылась, преобразилась. Школу окончила всего с одной «тройкой» в аттестате. В старших классах мы почти не расставались, очень много времени проводили вместе. После уроков или библиотеки шли к ним (она жила с бабушкой и тетей, у которой была своя семья; мама Алены в очередной раз вышла замуж и переехала к своему новому мужу) или же ко мне. Жили все тогда бедно. Обедали слипшимися макаронами с кетчупом или картошкой «в мундире» под майонезом. Да мы об этом не думали тогда. Выполняли домашние задания. Если не нужно было ехать на подготовительные курсы, просто бродили по своему поселку, заглядывали в окна чужих домов и представляли себе тепло и уют, которых нам не хватало. В этом посёлке находился железнодорожный интернат, и мы иногда ходили туда – пообщаться, посмотреть, как ребята живут без родителей. Большого отличия между собой и ними мы не видели. Во время этих прогулок мы много говорили о разном – обсуждали школьные события, мечтали о будущем. Ходили в гости к учителям. Алена меня уважала и ценила, правда. Считала каким-то высшим существом с огромными умственными способностями.
За три года учебы в той школе меня трижды переводили в разные классы, и каждый раз Алена переходила со мной. Когда я пыталась перейти в другую школу, то моя подруга несколько раз и туда ходила со мной на уроки, выдавая себя за мою младшую сестру. Большая привязанность у нее ко мне была. И благодарность тоже. В одиннадцатом классе мы активно участвовали во внеурочной школьной жизни, готовили разные мероприятия… Наши одноклассницы считали её моей «тенью», порой презрительно называли «Пажом». Я же всегда ее отстаивала, защищала. Не могу сказать, что эта дружба была необходима мне, что мы были в ней равнозначны. Я просто видела, что человек тянется ко мне, что меняется под моим влиянием, больше занимается, многим интересуется, развивается.
 
Потом мы тоже поступили в разные институты. Я – на бухгалтера, она – на юриста. Так наши родители захотели, это ведь были тогда престижные специальности. А вышло так, что потом я вернулась в литературу, а она стала заниматься бухучетом; хотя она и хотела этого изначально – её не отпустила мать, решив, что она туда хочет только вслед за мной.
После школы мы сначала как-то мало общались; Алена переехала к матери и ее мужу, у которых к тому времени родился сын. Потом как будто отдохнули друг от друга немного и на втором курсе снова сблизились, но это был уже совсем другой человек, и я больше не оказывала на неё такого влияния; прежняя модель отношений устарела, стала ощущаться отчужденность. Впрочем, я и теперь часто бывала у них в гостях. С её младшим братиком возились. «Сердечные тайны» друг другу поверяли, ища поддержки. Подрабатывали вместе: фальцовщицами, промоутерами, продавцами; даже сосенки в питомнике пололи.
 
Затем Аленина семья решила перебираться в Москву. Сначала уехал отчим (он был хорошим, увлечённым своим делом звукорежиссером), нашел там место, снял квартиру; забрал жену с сыном. Алена уже после третьего курса туда к ним уехала. Перевелась в какой-то небольшой институт на платной основе, училась заочно, работала секретарем.
Мы с Людой были у них года через два с половиной. Алена к тому времени очень, что называется, «расширилась». Сейчас она уже получила второе образование, бухгалтерское, и с новыми друзьями организовала свое дело, что-то вроде аудиторской фирмы, неплохо зарабатывает, купила в ипотеку квартиру, объездила чуть ли не полмира. Эффектная, ухоженная девушка. Участвует в фотосессиях. Интересуется самыми разными вещами, не сидит на месте, предпочитает яркий и динамичный отдых, общается с успешными людьми, вообще открыта жизни. Но главное, всё это не сделало Алену высокомерной или подлой. С ней приятно поговорить. Ее достижениям искренне радуешься. Этот пример вдохновляет расти, преодолевать комплексы и ограничения, стремиться вперёд.
 
- А ещё три твоих подруги – кто они, хотя бы коротко? Интересно послушать о таких людях, с которыми я, в силу обстоятельств, никогда – или очень давно – не общалась.
- Ещё одна – Лариса, коллега по школе, где я работала восемь лет после ее окончания, вплоть до переезда в этот город. Простая, хорошая, добрая, душевная женщина старше меня. На переменах мы пили чай в школьной библиотеке, летом вместе отправлялись в лес за грибами и ягодами, а зимой катались на лыжах. Искренняя, прочная симпатия.
Ну, а двух других ты знаешь: они из моей группы. Одна их них, Оля, даже писала под твоим научным руководством теоретическую часть своей дипломной работы. Вторая – Наташа. Обе они писательницы, но работают в основном в прозе. Как ни удивительно, но из всей нашей группы я одна вышла на защиту с лирическим циклом, хотя многие начинали именно со стихов. С этими девушками я сошлась еще на первом курсе. Тесно общаться начали летом после него, когда я приехала на сессию за второй семестр. После экзаменов гуляли по городу, катались на теплоходе, отдыхали на пляже, ходили в кафе. Много разговаривали, читали стихи, делились творческими замыслами, просили совета. Среди моих знакомых прежде не было пишущих людей, так что я ценила это общение.
 
С Наташей очень интересно разговаривать, обсуждать насущные «метафизические» вопросы. С ней мы, что называется, «на одной волне». У нее по всякому поводу есть собственное оригинальное мнение, с ней я не боюсь быть непонятой и могу высказывать все «как есть». Зимой второго курса, когда произошел тот случай, я останавливалась у Наташи дома, и именно тогда мы очень сблизились. Мы употребляли немало алкоголя, слушали Веру Полозкову, зачитывались Дмитрием Быковым… И произведения у Наташи очень интересные, необычно написанные, усиленные интеллектуальными элементами.
Оля – не только талантливый, но и удивительно добрый и отзывчивый человек. Очень своеобразный, тонко чувствующий, где-то даже ранимый. Пробовала себя и в стихах, и в прозе, и – помимо литературы – в рисовании. На мой взгляд, ей лучше всего удается малая проза. У нее традиционно-реалистические, простые и вместе с тем глубокие, трогательные рассказы. Выручала она меня не раз: с навязанными услугами сотовой связи разобраться, материалы для экзамена бескорыстно скинуть, животных зимой на время моего отъезда к маме пристроить. Ольга честная, порядочная; ее слово дорогого стоит. Причем она готова помогать всем: родным, друзьям, однокурсникам, коллегам. Сейчас живет в своем доме в родном селе, работает бухгалтером, свободное время посвящает творчеству и «служению людям». Мы в шутку называли ее «тимуровкой». Втроем мы организовали на втором курсе «литературное объединение» и издали сборник… Ты его «Хрустальной россыпью» назвала на защите. Мы разные все, но когда собираемся вместе, это очень здорово…
Мы вообще пойдем сегодня на море?
 
- Да, конечно. Ты просто интересно рассказываешь – живо, как-то тепло. Чувствуется, что ты действительно хорошо относишься к своим подругам, без зависти, сравнений и соперничества. Так что я немного отвлеклась, сейчас закончу собираться…
Твои подруги, как мне кажется, все должны быть оригинальными людьми. Иначе и быть не могло бы, наверное. Ведь ты сама не совсем обыкновенная девушка… А скажи мне, пожалуйста, кто эта Люда, о которой ты уже не раз упоминала?
 
- Я тебе потом расскажу об этом, Лана. Пойдем уже на море. А то скоро вернутся наши спутники, да и солнце поднимется высоко, и находиться на пляже станет небезопасно.
- Хорошо, пойдем, я готова, - Светлана еще немного повертелась перед зеркалом, стараясь принять беззаботный вид. Она застегнула изящную золотую цепочку с красивой подвеской, а в качестве последнего штриха к своему художественному образу на голову надела милую шляпку, из-под которой выбивались густые, вьющиеся каштановые волосы.
- Моя красавица, - улыбнулась Маша.
- Спасибо, - внешне приняв комплимент как нечто само собой разумеющееся, сказала Светлана, захватила сумочку и огляделась по сторонам. – Кажется, ничего не забыла?
Маша встала с кресла и потянулась. Девушка, как всегда, была одета просто: на ней были яркая салатовая майка, серые бриджи и любимые ею удобные мягкие мокасины.
 
Прежде чем выйти из номера, Светлана всё-таки не удержалась и спросила:
- А я могу рассчитывать на то, что когда-нибудь ты включишь меня в ограниченное число своих настоящих подруг?
- Боюсь, что нет, Лана, - честно ответила Маша.
- Всё из-за моей роли в той истории? «Чашка, которую нельзя склеить»?
- Не только… нет, не поэтому. По Толстому, человек обладает свойством текучести, и я верю, что ты тоже можешь стать… более твердой и самодостаточной. Не поэтому, Лана.
- Почему тогда?
- …Вот скажи: ты веришь в дружбу между людьми, которые когда-то были связаны чувствами или отношениями? Не будет ли такая «дружба» лишь вкрадчивой – может быть, даже неосознанной – попыткой вернуть утраченное или обрести желаемое? И не настанет ли однажды день, когда эти «друзья» проснутся рядом или прекратят общение, явственно ощутив всю тщетность и иллюзорность своих попыток «остаться друзьями»?
- Скорее всего, так и произойдёт… Пожалуй, я не верю в такую дружбу.
- А как ты думаешь, есть ли вероятность того, что вместе – и «вместе» совсем не в «дружеском» смысле – проснутся две обыкновенных подруги, которые субботним вечером встретились наедине, чтобы неторопливо поболтать о разном за бутылкой хорошего вина?
- Маш… ты так легко говоришь такие странные, смущающие меня вещи… Ну, я так думаю, что эта вероятность отсутствует или, по крайней мере, что она очень мала.
- Так вот, Лана: я могу назвать своим другом только такого человека, с которым наверняка не окажусь в такой ситуации. То есть не только в реальности, но даже в мыслях. Человек, к которому испытываешь влечение – неважно, возвышенно-романтическое или романтико-эротическое, – автоматически исключается из числа потенциальных друзей.
 
Маша произнесла это просто и спокойно, смотря на свою бывшую преподавательницу взглядом прямым и ясным. Что это было – вызов или «обезоруживающая искренность»? Светлана не придумала, что ей ответить. Она не привыкла говорить столь открыто о таких «противоестественных», «запретных», ещё почти не осознанных ею вещах.
Женщина распахнула дверь, и Маша шагнула в коридор. Светлана вышла вслед за спутницей и закрыла номер на ключ.
 
Вниз спускались в лифте, но писательница еще ни разу не позволила себе прикоснуться к Светлане, чтобы не испугать ее неосторожным движением, инициативой, скоростью происходящего. Та и без того нередко испытывала рядом с Машей панический ужас.
Хорошо, что эта импульсивная женщина довольно быстро забывала о том, что нахлынивало на неё внезапно и овладевало её существом лишь на короткое время, и уже вскоре становилась беспечной и снова начинала тянуться к своей необычной спутнице.
 
Вот и теперь.
«Девочки» шли к морю по небольшой улице прибрежного городка, в причудливой тени роскошных южных деревьев, и лицо Светланы уже снова озарялось прекрасной, беззаботной, счастливой улыбкой.
 
***
 
- …Значит, Люду ты не относишь к числу своих лучших подруг, я так понимаю? – продолжила Светлана отложенный разговор, задав вопрос, который не оставлял её в покое. Они уже искупались в море и лежали рядом в ленивом блаженстве, растянувшись на своих циновке и пляжном полотенце, которые расстелили на горячем песке.
- Правильно понимаешь. Мне кажется, что ты как-то настойчиво и пристрастно спрашиваешь об этом человеке. Ревнуешь? – Маша улыбнулась слегка дразняще.
- Может быть, - несколько нервно ответила Светлана, ещё не вполне понимающая себя и опасающаяся признаваться в своих странных чувствах и ощущениях. Еще недавно она не произнесла бы такого вслух, но с Машей она уже начала понемногу привыкать к «откровенности на грани бреда» как обычной форме их повседневного диалога.
 
- Так ты меня успокоишь?
- Не знаю… Что если тебе станет только больнее?
- Эта девушка не совсем тебе «подруга» в том смысле, о котором мы говорили в номере… так? Что-то большее, правда?
- Нет… Теперь уже нет. Просто воспоминание. К тому же, я не видела ее два с половиной года. Созваниваемся изредка, время от времени списываемся через Интернет. Иногда вспоминаем наши старые «приколы». Она совсем другая стала. У нее муж, дети, трехкомнатная квартира, работа в банке – всё «правильно», всё «как надо», «как у людей».
 
- А что было? Или… я не имею права на такой вопрос?
- Не так просто рассказать, Лана. Но попробую, раз ты спрашиваешь. Хотя ты, наверное, и сама уже обо всём догадываешься.
 
Мы познакомились на первом курсе моего первого института, и меня сразу начало к ней тянуть. Она была серебряной медалисткой, умная и развитая девушка, к тому же симпатичная и всегда следила за собой. Но у нас с самого начала были разные компании.
Я держалась как-то особняком, «на своей волне»; у меня были своя подсознательная жизнь, творчество, песни Юры Шатунова, вечерние курсы программистов трижды в неделю, работа в школе – я заведовала музеем и вела краеведческий кружок; в институте же я сидела на первом ряду и в силу этого общалась больше с расположившимися рядом отличниками-«заучками». Люда, в свою очередь, дружила с такими девочками, у которых в жизни институт был явно не на первом месте, хотя и о себе не могу этого сказать.
 
Они гуляли толпой, развлекались. Мне вообще-то нравилась эта компания, и они относились ко мне хорошо, но в свой тесный круг почему-то не принимали. Это наша преподавательница психологии заметила. Что я выгляжу как лидер и все вокруг уверены, что я лидер, а на самом деле внутри я нерешительная и по натуре одиночка.
У Люды тогда была близкая подружка по имени Оля, тоже наша однокурсница. Они вместе ходили в бассейн, в кафе, пили пиво, курили, смеялись из-за всякой ерунды. Подражали группе «Тату», держали друг друга за руки и ходили в институт в облегающих блузках с галстуками, клетчатых юбках, гольфах и башмаках. Я же больше со стороны наблюдала… невольно обижалась немного, может быть. Но я активно жила собственной, и довольно насыщенной, жизнью. Искала всевозможные подработки, так как жили по-прежнему бедно; в любимой школе увлеченно, с душой занималась восстановлением музея – ездили по архивам, не вылезала из библиотек; ночами писала стихи, рассказы.
 
Потом эта история с Олегом Владимировичем…
Летом Оля вышла замуж; она была уже беременна, родила в ноябре – ей ещё не исполнилось и восемнадцати. Люда (они жили тоже очень скромно) перешла на заочное и устроилась работать оператором на «Игровые автоматы». И так получилось, что из всех прежних знакомых Люду на «Автоматах» навещала я одна – у меня там была пересадка с автобуса на троллейбус; и вообще я привыкла много ездить и не боялась расстояний.
 
Так мы и начали общаться, постепенно всё теснее.
Той осенью второго курса она впервые побывала у меня дома; удивилась, увидев, с каким интересом я оформляю стенды для школьной выставки. Когда я однажды при ней подняла и довела до остановки поскользнувшуюся на переходе старуху, Люда смотрела на меня как на какое-то чудо – самой бы в голову не пришло помочь. Всегда завидовала моей энергетике, динамичности, увлечённости реальной жизнью. Когда я в декабре окончила курсы программистов, то пригласила её отметить это событие с нашей группой, где кроме меня была всего одна девушка. А когда Люда зимой вышла на сессию, я за компанию ходила с ней на пары, так как в своей группе она еще никого не знала, и ей было скучно.
 
Рядом с ухоженной Людой, уделявшей большое внимание своей внешности, мне порой становилось стыдно за свою простенькую, непритязательную наружность «девочки-подростка». У Людочки были большие серо-зелёные глаза, длинные ресницы; она не выходила из дома без тщательного макияжа (непременно включавшего, помимо теней, туши и помады, которыми я хотя бы пользовалась, еще и тональный крем с пудрой – непонятно, зачем они были ей нужны, в девятнадцать-то лет); волосы Люда распускала, красила и завивала (тогда они были у нее длиной примерно до плеч, яркого рыжего цвета).
И одевалась она тоже со вкусом; не могу этого сейчас описать, но ей шло всё, что она носила; это были какие-то модные блузы, водолазки, джемперы, пиджаки, узкие джинсы, короткие юбки, пояса с причудливыми пряжками, чулки, блестящие сапоги на шпильке…
 
В общем, я всегда восхищалась ее умением хорошо одеваться и эффектно выглядеть; подруга преподала мне тогда немало «уроков стиля»; она на все праздники дарила мне разную косметику и не раз сама выбирала мне наряд, когда мы собирались пойти в бар.
Правда, ей нравилась совершено другая цветовая гамма – тёплые оттенки: бежевый, золотистый, рыжий, красный, коричневый. Совсем как тебе… Я же всегда предпочитала «прохладные» цвета: серебристый, голубой, синий, серый, черный и всё в этом роде. Когда мы куда-нибудь собирались вместе, я опасалась, что на меня никто и не посмотрит.
 
У Люды вскоре появился первый парень, игрок с «Автоматов», любитель легких наркотиков. Трудно передать словами, какой шок я испытала, когда она рассказала мне, что уже «не девушка», хотя ей и было девятнадцать лет (я была на год младше).
Признаться честно, моя девственность тоже давно меня тяготила, и подспудно я искала способов от нее избавиться, хотя не находила их – никто из парней не привлекал. Но тут уже мне не хотелось от нее отставать, да и требовалось ей «отомстить»… Ещё зимой я познакомилась с мужчиной из ее группы, на десять лет старше меня; на её весенней сессии мы с ним снова увиделись в институте. Он уже давно проявлял симпатию, звонил – а теперь предложил встречаться. От нечего делать я согласилась (как это у Пушкина – «для бедной Тани все были жребии равны»?). Вскоре всё и произошло, но меня не поглощали эти «отношения», если их можно так назвать, потому что это он говорил о браке и подобном, а я не относилась к нему всерьёз. Хотя мне и нравилось то, что у него была взрослая компания; ещё он любил путешествовать, и мы объездили немало городов.
 
Несмотря на это, я постоянно старалась быть рядом с Людой, страдала и радовалась с ней и за неё; мы делились друг с другом самым сокровенным, почти не расставались.
После занятий в институте я ехала к Люде на «Автоматы», где порой оставалась теперь на всю ночь, чтобы защищать ее от пьяных навязчивых посетителей, или домой, где мы слушали музыку (а пристрастия у нее были «странные»: «Тату», «Ночные снайперы», «Рефлекс», Рената Литвинова, Земфира, Мара…), болтали. Иногда она приезжала ко мне. Часто мы шли бродить по улицам; ей нравилось знакомиться с парнями на площадке у «Ежевики» (было у них в микрорайоне такое популярное место молодежной «тусовки») или в пивных палатках с охранниками. Нередко гуляли все ночи напролет, ставили рискованные эксперименты (она – из-за переживаний по поводу разных парней, я – от безысходности своего чувства). Пили пиво, горланили песни, грелись в подъездах. Трудно обо всем рассказать. Я ее очень любила. У меня никогда не было никого ближе.
 
Когда я себе в девятнадцать вены резала (тут долго рассказывать, это было связано с отвержением меня матерью и невозможностью больше терпеть отношения зависимости), она первая приехала рано утром. Все свободное время старалась проводить со мной. По телефону мы тогда могли разговаривать по пять часов подряд, и находились ведь темы.
Летом после третьего курса мы попали в компанию, где попробовали наркотики. Это были совершенно необычные впечатления, и мы, наверное, могли бы увязнуть, если бы нас не вырвала из этого поездка на юг, после которой мы уже не вернулись к прежнему. С этими ребятами нас познакомила девушка, которая училась в нашем институте на курс старше нас, а потом осталась там преподавать и с серьёзным видом читала нам лекции о каких-то перевозках, контейнерах и складах… даже не помню, как это называлось.
 
И в ваш город мы с Людой тоже впервые приехали вместе; теперь у нее здесь квартира, которая сдается, так как она живет в другом городе с детьми и мужем-военным.
Потом, когда вернулись, и я перешла на заочное отделение, задавшись целью уехать из серой провинции после того, как увидела другую жизнь, показавшуюся «сказочной»; мы вместе работали продавцами-консультантами в салоне CD и DVD дисков. Параллельно много пили, без конца ходили по барам, знакомились с парнями и нередко ехали к кому-нибудь на квартиру. Она так хотела. Всё от безнадежности. Не смотри на меня так Лана. Не всем повезло родиться желанными детьми в благополучной и любящей семье.
 
Что потом… Нам нечего было терять, и я уговорила Людочку поехать в ваш город. Мы тогда почти совсем не расставались, но отношения у нас уже были сложными. Я невольно требовала полного «подчинения», жаждала стать с ней «единым целым». А она была обычным человеком, и ей просто хотелось мужа и детей. Она согласилась поехать со мной якобы потому, что находилась под моим сильным влиянием, это не было ее желанием.
И вот мы отметили Людин день рождения – в баре, где я подралась с парнем, который пытался отобрать у моей подруги куртку. А потом мы поехали. В поезде я познакомилась с мальчиком, который возвращался домой из армии. Мы просидели полночи на его полке, а Людочка спала в соседнем полукупе, и я в пьяном бреду всё рассказывала этому Саше, которого видела в первый и последний раз, как много она для меня значит.
 
Когда поезд прибыл на станцию назначения, небо было низким и серым, моросил дождь, плитки перрона намокли. Тоскливо встретил нас «город мечты»… На накопленные мною деньги мы сняли квартиру и начали искать работу, но без местной прописки и законченного образования никто не хотел нас брать. Вечерами мы принимали у себя парней, которых приводила знакомая проводница. Ничего серьезного там не было; мы просто ели, пили, пускали дым, болтали, танцевали, и она целовалась с кем-нибудь в соседней комнате; нам нужно было как-то отвлекаться от тревожных мыслей.
Постепенно я стала замечать, что Люда становится все грустнее, часто плачет, скучает по дому. Деньги заканчивались, а мы все продолжали вести какую-то беспорядочную жизнь, и никакой более или менее благополучной перспективы не прорисовывалось.
 
Однажды, когда Люда была в ванной, я увидела ее дневник, забытый на подоконнике. Не знаю, какой силой меня потянуло это сделать, но, к своему стыду, я его прочла… Она писала о том, что я пользуюсь ее слабостью, что принуждаю ее делать то, чего она не хочет, что вся ее жизнь, кажется, превратилась в удовлетворение моих эгоистических желаний. Когда она вышла, я не была прежней, не могла с ней говорить, даже смотреть на нее. На следующее утро, когда она разбудила меня и спросила, поедем ли мы искать работу, я все еще не могла преодолеть тот ступор, в который вогнал меня прочитанный дневник, и она обо всем догадалась. Она уехала в тот же вечер... Это было ужасно.
Я спасалась тем, что торговала на рынке, на улице, зимой; пила, много курила, слушала шансон, безудержно знакомилась с парнями, старалась не оставлять себе ни секунды пустого, свободного, «личного» времени на размышления, переживания… и писала стихи.
 
«Домой» я вернулась спустя два месяца – на сессию; в феврале четвёртого курса пошла учиться на курсы проводников, по окончании которых пыталась попасть на железную дорогу. С Людой виделась лишь несколько раз: в один из них она отдала мне деньги, которые я дала ей на билет… хотя я не просила их возвращать; потом пару раз мельком виделись в институте, но я проходила мимо, даже не здоровалась с ней – слишком было больно. «По кабакам» ходила теперь с новыми знакомыми с курсов, но это было не то… А без кабаков там было нельзя – иначе в этом городе было просто не выжить, Ланочка.
Это была огромная, страшная, зияющая рана в моей душе. Долгое время мне вообще не хотелось подпускать к себе людей, сходиться ближе с кем бы то ни было. Я придумала для себя, что лучше посвящу свою жизнь «служению бесстрастной Великой и Вечной Системе Железных Дорог»; некоторое время целенаправленно следовала этой идеологии. Да, после четвёртого курса я бросила институт – не могла заниматься не своим делом.
 
Прошло больше года, прежде чем она позвонила мне снова. Было Прощеное воскресенье, и она набрала мой номер; говорила так быстро, с дрожью в голосе и чуть ли не со слезами на глазах… да, я искренне постаралась ее простить. Пригласила в гости.
Через несколько дней она решилась и приехала. Показалась мне такой далекой и чужой. Она теперь мелко завивала волосы и красила их в яркий медно-рыжий цвет. Мы опять болтали, смеялись, пили вино, потом поехали в бар и снова знакомились с парнями. В разгар этого «веселья» я всё-таки выбрала удобный момент и спросила: «Почему ты так со мной поступила?» И она ответила вызывающе: «А зачем ты меня использовала?» Я не настаивала на продолжении разговора, поняв, что у каждой из нас своя жизнь. Моя ошибка была в том, что я хотела стать с ней нераздельной… но это было вовсе не со зла.
 
В апреле следующего года я уехала на свою родину, на Дальний Восток…
Отправляясь в путешествие, я была полна ею. Когда я видела там подруг, гуляющих в парке, сидящих на скамейках и праздно болтающих, я думала о ней и до слёз скучала по тому, что когда-то было и чего мы уже не могли возвратить. Вернулась я в июне.
 
Тем летом мы снова сблизились и ни одних выходных не проводили друг без друга. Люда тогда работала менеджером в какой-то строительной компании. На одной из вечеринок с ее сослуживцами она познакомила меня с одним мужчиной под сорок, мягким и изворотливым; ей казалось, что это подходящая для меня «партия», так что еще около полугода я развлекалась этими новыми «недоотношениями» ей в угоду.
К зиме я больше не выдержала, решила всё прекратить. Чтобы легче избавиться от ненужных переживаний, предложила Люде увлекательную авантюру, на которую она сразу же согласилась. Мы выдали себя за стажеров разъездных билетных кассиров на пригородных электричках, попали в кабину к машинистам и покатались в свое удовольствие по области. Кроме того, перед Новым годом мы с Людой организовали у них на работе «корпоратив» с конкурсами, песнями и танцами; все остались довольны, и её директор даже неплохо заплатил нам за это. Нам вообще нравилось «веселиться».
 
После праздника один знакомый по работе предложил Люде прокатиться в Москву – родственник его приятеля перегонял туда машину, и в ней как раз нашлось два свободных места. Мы с Людой махнули в столицу, не задумываясь… Это была яркая поездка.
По возвращении же из этого великолепного путешествия было примерно полгода рутинной работы в школе и методичной подготовки к поступлению в ваш институт. Я не могла больше там жить, не видела для себя перспектив и уже твёрдо решила уехать.
 
Никаких новых реальных чувств я за весь тот период не испытывала. Ну, изредка придумывала себе ради интереса к жизни и творческого вдохновения какую-нибудь легкую влюбленность, которая «помогала» написать очередной цикл стихов – достаточно, впрочем, слабый и надуманный. От скуки встречалась с кем-либо из прежних знакомых.
А в мае того года, перед самым поступлением, я неожиданно начала писать прозу, которая обрушилась на меня каким-то шквальным потоком, - видимо, пришло время переосмысления свое прежней жизни перед началом следующего этапа.
 
Летом я поступила, и это казалось мне чудом, так как никто – ни мама, ни Люда – не верил в меня; самые близкие люди отговаривали ехать, тратить время и силы «зря».
Всю осень, чтобы отвлечься от тоскливых провинциальных буден после фееричной сессии-«начитки» в вашем прекрасном большом городе, я вместе с Людой пускалась в путешествия электричками и экспрессами по нашей и соседним областям. Познакомилась с одним машинистом, довольно привлекательным внешне и вполне открытым для общения; этим от нечего делать и заняла себя на ближайшие несколько месяцев.
Ты можешь спросить, зачем я встречалась с мужчинами, если имелось притяжение другого рода… Но ведь оно было безысходным, а я была молода, и мне хотелось жить.
 
А Люда… Той же осенью она познакомилась через Интернет с каким-то военным, который служил в Чечне, а родом был из нашей области. На Новый год он приехал в отпуск и пригласил ее погостить к себе в деревню, «познакомиться ближе». Она ринулась не раздумывая, очень уж ей хотелось белого платья, золотого кольца и круглого пузика.
Я, тем временем, осталась дома одна, так как мама уехала к брату, который служил в армии. Несколько раз я звала Людочку в гости, но она как будто с ума сошла от этого военного и от нарисованной ею в связи с ним перспективы счастливой семейной жизни и не отвечала больше на мои приглашения, пропускала звонки, игнорировала сообщения.
Наконец, я перестала ей звонить; как она говорила, я вообще «всегда была сторонницей разрыва ее со всеми», что отчасти было правдой, так как мои невысказанные чувства долго были сильны, а достойных мужчин рядом с ней все равно никогда не было.
 
Я провела новогодние каникулы необычным для себя образом – например, вставала рано утром, надевала красный комбинезон и отправлялась в лес кататься на лыжах в компании своей подруги и коллеги Ларисы и других учителей нашей школы. Потом у меня возникли проблемы с глазами (я перенапрягла их за мелкой работой над бумагами ночами напролёт и получила астенопию), так что я несколько месяцев наблюдалась в офтальмологическом госпитале и пыталась привести в порядок глазные мышцы…
Люда вышла замуж в апреле; у нее были пышная свадьба, о которой она мечтала, великолепное белоснежное платье и обручальное кольцо с каким-то дорогим камнем. Надо ли пояснять, что меня на этот «праздник жизни», конечно, не пригласили?
 
Летом я уехала на сессию за первый курс, в которую сдавала предметы сразу за оба семестра (из-за проблем с глазами приехать на сессию в январе я не смогла). Тогда-то я и сблизилась со своими одногруппницами Наташей и Олей. Человек – вообще, как говорят психологи, «животное общественное»: он постоянно ищет себе «родственные души».
И да, ещё осенью я начала посещать местную литературную студию (позже и клуб), а после апрельского участия в масштабном «совещании молодых писателей» летом у меня вышла первая «официальная», изданная через писательскую организацию, книга.
 
Люду же я тогда удалила из друзей в социальных сетях (потому что с самой зимы она внезапно прекратила со мной общение, хотя внешних предлогов для этого не было), но однажды на меня, что называется, «накатило», и я зашла на ее страницу. У неё стояла другая фамилия, а в качестве места жительства был указан Грозный. Только тут я и догадалась, что Людочка уже замужем (сама она так и не выходила со мной на связь).
Это грянуло для меня как гром среди ясного неба! Какое-то время после такого известия мне вообще ничего не хотелось; помню, целый день я просто ездила по городу в автобусе, бессмысленно глядя за мутное серое стекло, по которому стекали капли дождя.
 
Когда осенью я была на установочной сессии за второй семестр, мама в телефонном разговоре сказала, что ко Дню рождения мне пришла поздравительная открытка от Люды. Я ответила ей благодарственной смс-кой. После этого у нас вновь завязалась переписка.
Люда призналась, что действительно вышла замуж и сначала уехала со своим военным в бывшую «горячую точку», но недавно вернулась в родной город и временно находится у своей мамы. Она пригласила меня на свой День рождения, который отмечала в середине ноября. Я ответила, что нахожусь в нашем с ней любимом городе, где планировала уже остаться и даже подыскала скромную работу «помощника руководителя». Но мне очень захотелось с ней увидеться, да и вообще так грустно стало, что я отказалась от своих незатейливых планов, «бросила всё» и, как только закончилась «начитка», уехала домой.
 
Людочку я застала на третьем месяце беременности, как, в общем-то, и предполагала. Это и стало причиной, по которой она уехала из города, где не только нельзя было одной, без сопровождения солдат, выходить на улицу из военной части, но и проблематично было получить квалифицированную медицинскую помощь, необходимую в ее положении.
Меня трудно чем-либо удивить, но видеть её с кольцом и растущим животом было невыносимым. Я смотрела фото с их свадьбы. Мне казалось, что эта девочка своими руками рушит собственную судьбу. Не знаю, почему мне так казалось, - только ли из ревности, но знаю то, что она и теперь не чувствует себя счастливой в этом браке.
 
Тогда-то, в октябре, я и решила, что с меня достаточно многолетней бесперспективной привязанности, что возврата быть не может, что нужно идти вперёд и строить свою жизнь.
Зимой я вновь уехала на сессию, где случилась известная тебе история, благодаря которой мы с тобой и познакомились, а параллельно произошло определённое сближение с Константином. Сны и реальность смешались в причудливом калейдоскопе…
 
Я еще раз, весной, приезжала в тот город забрать вещи, бесповоротно решив уехать оттуда уже насовсем, и мы коротко виделись с Людой на Восьмое марта. А потом я вновь оказалась в вашем городе, где мы с Константином сняли жильё и где я живу и теперь.
В конце апреля Люда родила сына, и я долго не могла поверить в это, принять этого нового человека в ее жизни и простить Люду… даже не знаю, за что. Я давно уже решила для себя, что не буду больше лезть в ее жизнь, даже просто высказывать ей свое мнение.
 
Примерно через полтора года после рождения их первого ребенка Людин муж взял военную ипотеку, и она уговорила своего супруга купить квартиру в вашем городе, о котором мы с ней столько мечтали в юности. Я училась на четвертом курсе; мы с Константином первый год жили на даче, и Люда предложила мне перезимовать в их новом жилье. Но потом возникли сложности с квартирантами и прежней хозяйкой – пришлось часто созваниваться по этому поводу той осенью во время «начитки», и мы не стали тратить силы. А в конце осени Люда с сыном приехала в этот город сама.
Я ездила к ней раз в неделю, и мне было очень грустно видеть ее помешавшейся на своем браке и состоявшемся материнстве. На Новый год мы с Костей ездили к моей маме, а Люда встречала праздник с сыном и моими зверями – муж провел с ней всего пару дней.
 
Где-то в феврале Люда снова уехала, не желая жить лишь с малышом, - уже не помню, к своим родным или к мужу, а квартиру опять сдали; вот с тех пор мы и не виделись.
Сейчас она живет в небольшом городке, где-то недалеко от Минеральных Вод; недавно она второй раз стала матерью. Муж постоянно в разъездах, подросший сын ходит в садик. Я даже не пытаюсь вникать во все перипетии их семейной и служебной жизни, мне проще вообще не думать об этом, тем более что мы очень отдалились, и у нас почти не осталось никаких общих интересов. Вот и всё, Лана. Спасибо тебе за эту прекрасную возможность очистить свои воспоминания, каким бы болезненным ни был этот необходимый процесс.
 
- Так значит… это уже прошлое? – осторожно спросила Светлана, почему-то испытав невероятное облегчение, когда Маша закончила свое печальное повествование.
- Прежняя привязанность – точно прошлое… Недавно я пересматривала наши фотографии и не нашла, наверное, ни одной, где бы мы не обнимались. Сейчас всё это кажется мне нереальным. Нынешней осенью Люде будет тридцать лет, и мы уже говорили о том, что мне было бы хорошо приехать к ней на Юбилей в горы – если она, конечно, будет еще в горах: Люда непредсказуема, поэтому ее жизнь очень динамична. Но теперь я, по крайней мере, точно могу назвать ее своей именно подругой – не более. И это грустно.
 
- Да-а, спрашивая о подругах, я не ожидала такого рассказа… - подытожила Светлана. – Ты совсем не можешь жить без странных чувств, без тайных страстей?
- Я писатель, Лан, и не могу жить без вдохновения, а чувства – хороший «источник». Конечно, бывают периоды, и даже довольно продолжительные, когда моё сердце бьется спокойно и ровно, но по-настоящему «счастливо» и «полнокровно» я живу, лишь когда влюбляюсь, наслаждаюсь новым чувством и вдохновенно творю. Однако, как я уже говорила, сейчас я отношусь к любви иначе и хочу серьёзных отношений по взаимности.
 
- Маш… не знаю, как и спросить… то есть тебе, как я поняла, нравятся женщины?
- Да.
- А Люда…она так и не узнала о твоём чувстве к ней?
- О чувстве не узнала – я была слишком горда, чтобы унижаться, не видя ответа. Но об этой своей «особенности» в один прекрасный момент я ей всё-таки рассказала.
- И что она ответила?
- Я знаю, что в ней самой была склонность к этому. Вспомним её «баловство» в стиле «Тату» на первом курсе или музыкальные пристрастия периода нашего сближения. Она еще любила повторять, что «Маша и Люда – за неимением нормальных мужиков – together forever», не понимая, что я должна была при этом испытывать. Однажды она даже рассказала мне, что познакомилась с одной девушкой, которая немного её привлекла, так что если в ближайшее время она не найдет подходящего парня, то, возможно, попробует однополые отношения; о чувствах речь не шла, это казалось забавным экспериментом. Нет, я не могу назвать это любовью. Но это была мощная, патологическая привязанность. Слишком сильными были чувства, слишком глубокой – душевная близость, но и слишком острой оказалась боль, слишком много накопилось обид. Как и со своей матерью, мне было бы легче не общаться с ней совсем; раньше я сказала, что теперь могу назвать её «подругой», - нет, между нами не было и не может быть никакой «настоящей дружбы».
 
Но о себе я рассказала ей уже тогда, когда она была женой и матерью и вполне искренне считала себя «обычной», «правильной», и ответила она мне примерно это:
«От тебя, конечно, многого можно ожидать, и все же я в шоке. Я за разнополую любовь. Помнится, ты раньше разделяла это мнение, встречалась с парнями. В тебе, видимо, слишком много сексуальности и любопытства. <...> Вот я и не знаю, что сказать. Мне этого не понять. Мы уже совсем с разных планет. У меня другие ценности. Я считаю, что это грех. Что если нет традиций, веры, то рамок не будет, и мир сойдет с ума. <...>
Ты пишешь, что «любовь одна» и ее можно получить в целом от одного человека, которого ищешь всю жизнь. Я же считаю, что жизнь нужно строить проще, исходя из имеющихся возможностей: от одного может быть страсть, с другим нежность, с третьим комфорт и покой. <...> Конечно, для тебя я узко мыслю. Но в этом плане я – консерватор. Даже не представляю, чтобы у меня был секс с женщиной. Это только от дикой безысходности. Еще меня удивляет, что в твоем окружении есть люди, которые тоже оказались гомо- или бисексуалами, да еще и охотно признаются в этом. Для меня то, что ты мне рассказала, до сих пор шок, а поначалу у меня в голове это не укладывалось. А тут тебе люди признаются, да еще и в симпатии к тебе. <...> Слушая твои дикие рассказы, мне уже меньше хочется переезжать в большие города – уж лучше жить где-нибудь в провинции и в «устаревших» традициях спокойно воспитывать своих детей».
 
- Что ж, с этим всё понятно… Но у меня возник другой вопрос. Ты сказала, что теперь хочешь взаимности. А твои отношения с Константином… не мешают тебе влюбляться?
- Отношения, хм… Если кратко, Лан, я пыталась жить без любви, последние несколько лет жила именно так и даже думала, что смогу и всю жизнь провести так. Но однажды наступил момент, в который я поняла, что если не буду позволять себе влюбляться, то задохнусь в застоявшейся атмосфере. Мои влюбленности по большей части довольно «безобидны» и порой не идут дальше стихотворных посвящений. В том, что я поэт и рождена творить, нет моей вины; я не могу это исправить. Многие люди испытывают то же, что я, только не так часто и не столь бурно. Чем тебя пугает эта моя особенность?
 
Ведь и ты, Лана. Разве за долгие годы ты не устала от своего брака? Ты, вероятно, любишь или, по крайней мере, уважаешь своего мужа, считаешь его «подходящей» для себя парой – да вы, и правда, в целом неплохо смотритесь вместе. Он неглупый человек, и тебе интересно разговаривать с ним; он целеустремлён и способен обеспечить семью материально; к тому же, вы, наверное, приспособились друг к другу в быту.
Но женское сердце оживляется только страстью, и каждая женщина мечтает ощущать себя Королевой, тогда как наяву зачастую погрязает в быту. Вот у тебя сейчас блеск в глазах, ты стала удивительно хороша, ты «цветешь» и радуешься жизни. Ты, наверное, замечаешь, что твой муж тоже стал любоваться тобой, больше заботится о тебе? Счастливая женщина неизбежно преображает и того, кто рядом с ней…
Если ты не позволишь себе ничего «предосудительного», разве ты сделаешь кому-то хуже своим чувством? Я ведь взрослый человек и «вполне адекватный маньяк», всё понимаю и не претендую ни на что в реальности – если, конечно, ты сама не захочешь большего. Всегда слушай, прежде всего, свою Душу – она имеет прямую связь с Небом.
 
- О чём ты говоришь, Маша? Мне страшно и подумать об этом…
- О чём тебе страшно подумать? О том, что я нравлюсь тебе, а ты нравишься мне? Если тебе так проще, ты ведь можешь ничего не менять, а я с уважением отнесусь к твоему выбору. Но если тебе потребуется нечто другое… Почему мы не можем об этом говорить?
Вот и всегда ты так. Пугаешься при моих словах, настораживаешься, отдаляешься – а потом ещё обижаешься, что я «не проявляю инициативы». Если постоянно задаваться вопросом «зачем?»,  можно за всю жизнь не сделать ничего стоящего. Как у Клариссы Эстес в «Бегущей с волками»: «Ступай в лес, ступай. Если не пойдешь в лес, с тобой никогда ничего не случится, и твоя жизнь так и не начнется». Разум зачастую не может объяснить порывов чувств или вспышек истинного вдохновения с точки зрения их рациональности, полезности. А ведь лишь по вдохновению творятся подлинные шедевры, вообще всё лучшее. Никогда не спрашивай, зачем, если чего-то хочет твоя Душа. Если ты наслаждаешься чем-то, ты уже реализуешь свою миссию. Умом всего не постичь. Я устала притворяться, давай называть вещи своими именами и говорить обо всём честно.
 
- Ты хорошо сказала насчет этого вопроса: «Зачем?» Разум постоянно сдерживает меня этим. Порой я испытываю прилив сил и желание сделать что-то, чем я была бы счастлива, пусть даже это будет выглядеть бредом, а в голове возникает этот ограничитель: зачем? Как будто мало только того, что мне этого хочется. Вот и теперь…
Раз уж мы заговорили на такую тему… Я не знаю, что мне делать с этим чувством. Почему ты его увидела, если я ни о чём не говорила тебе сама? Да, я не могу его отрицать.
 
Мне кажется, что я схожу с ума, теряю точку опоры и лечу в какую-то неизведанную бездну. Мне и жутко и хорошо одновременно от этого ощущения стремительного полета.
Но вдруг я слышу призывы разума и начинаю судорожно цепляться за какие-то корни, сучья, уступы, ломая ногти и надеясь удержаться. Я думаю о том, что вот – в моей жизни тридцать девять лет всё было спокойно, ровно и предсказуемо, по всем направлениям. Пусть мне скучно и пресно в браке и, к сожалению, нет особенной духовной близости с сыном, но внешне у меня вполне «приличная» семья. Пусть я живу в постоянном страхе сказать и сделать что-то не то и даже порой совершаю мелкие неблаговидные поступки, о которых стараюсь сразу забыть, зато у меня относительно успешная карьера. Пусть в глазах нет того блеска, о котором ты говоришь, поскольку в Душе нет ощущения счастья, однако я слежу за собой и внешне выгляжу «на все сто». А теперь?..
Может быть, впервые в жизни я испытываю всепоглощающую страсть… именно такого рода. Когда я не могу видеть предмет моего влечения, у меня начинается жар, я чувствую себя рассеянно, подавленно, а мир вокруг кажется пустым и бессмысленным. И все обрывается, летит куда-то, перепутывается… Порой притяжение так сильно, что мне кажется, что я не смогу сопротивляться. Но что же будет дальше? Ведь это не то чувство, на котором можно строить дальнейшую жизнь – по крайней мере, в нашем обществе, в этом мире. На Западе к этому хотя бы относятся лояльнее… О Боже, что я несу!
 
Маша вздохнула, улыбнулась и осторожно взяла Светлану за руку. Преподавательница не сопротивлялась. Девушка внимательно рассмотрела эту руку: нежная кожа, тонкие пальцы, аккуратные ногти, - потом погладила и убаюкала её в своих тёплых ладонях.
Светлана почувствовала, как откуда-то глубоко изнутри в ней медленно поднялась горячая, трепещущая волна. Суетливый разум временно замолчал, затопленный этой сладкой волной, и женщине стало совсем хорошо. Маша, желанная, влекущая девочка, была рядом, держала ее руку в своих и, улыбаясь, смотрела на лазурное море, залитое полуденным солнцем. В самом деле, кому станет хуже от того, что они будут счастливы?
 
- Давай говорить откровенно обо всём, хорошо? Ничего не держи в себе – не всё сразу, но я готова честно ответить на все вопросы, - сказала писательница. – Наши спутники, наверное, давно вернулись и уже потеряли нас. Не пора ли возвращаться в санаторий?
У Светланы дрогнуло сердце. Она не хотела расставаться, совсем.
 
- Что ты будешь делать вечером? – шепотом спросила женщина, готовая заплакать.
- Гулять с тобой, разумеется, - уверенно и нежно ответила Маша.
- А что будет, когда мы уедем отсюда? Как я не хочу покидать этот славный приморский городок, где за короткое время стала совершенно другим человеком…
- И я не хочу. Но кто помешает нам общаться и после возвращения, если мы пожелаем?
 
После этих слов Светлана немного успокоилась, хотя смутно и чувствовала, что в большом городе всё будет по-другому; на время ей удалось отогнать от себя сомнения.
Они собрали вещи и отправились обратно. По дороге Светлана взяла Машу за руку, крепко сжала ее и не выпускала до самого санатория… всё равно, что «могли подумать».
 
Глава 12. Ещё воспоминания детства
 
Обедали вчетвером.
Болтали и смеялись уже, как хорошие приятели. Даже Валерий «вошел во вкус» и почти не притворялся. Он предложил вечером всем вместе поплавать в бассейне, позаниматься на тренажерах или устроить турнир по боулингу.
 
Отдохнув немного после обеда, снова встретились на первом этаже.
Давно Светлана не испытывала такого прилива сил и такого подъема настроения. Она любовалась подругой и в бассейне, и особенно в спортивном зале – так легко и настолько в удовольствие давались Маше упражнения на тренажерах и так привлекательно выглядела сейчас в глазах Светланы эта стройная девушка. Сама преподавательница наблюдала больше со стороны, а вот мужчин не на шутку и не на короткое время увлекли все эти «приспособления для формирования красивой мускулатуры».
 
В зале для игры в боулинг Маша тоже чувствовала себя уверенно; писательнице нравилась эта игра, и девушка отдалась ей самозабвенно. Хотя Маша и была правшой, шар она бросала левой, более сильной и меткой, рукой, и получала отличные результаты.
Потом туда пришли еще какие-то мужчины, они предложили Валерию и Константину устроить командные состязания. Те согласились, так что Маша и Светлана решили «не мешать» им бездеятельным присутствием и отправились поболтать в «зимний сад».
 
- Расскажи мне еще о своем детстве, - снова попросила Светлана. – У тебя была такая бурная жизнь, что я пока не могу составить единой картинки и хочу знать больше.
- Лан, ты сама ещё практически ничего мне не рассказала, а ведь мне тоже любопытно.
- Ну, если хочешь – давай и я что-нибудь расскажу… хотя, по большому счету, мне нечего и рассказывать «из области детства»: вся моя жизнь прошла на одном месте и большую часть времени была довольно скучной и «правильной». Ведь моя мама врач, и она воспитывала нас с братом – человеком мягким и слабым по характеру – в атмосфере строгости, запретов, повышенной требовательности, если не сказать «стерильности», - тут у женщины внезапно начало прорываться наружу то, что слишком долго сдерживалось. – В квартире всегда была идеальная чистота, мы редко могли привести кого-нибудь в гости.
Когда мама сердилась, она порой даже начинала обращаться к нам на «Вы» и называла полными именами: «Светлана, я расстроена Вашим поведением: почему Вы не положили куклу на её место?» Мне без конца делали мелкие колкие замечания по поводу всего, потому что мама считала, что критика наиболее действенно способна улучшить человека.
 
О «Душе» со мной не говорили; о том, что внутри, никто никогда не спрашивал, как будто предполагалось, что у такой, как я, не может быть ничего стóящего внутри. Независимо от своего состояния, настроения, самочувствия я должна была вести себя чинно, благопристойно, соблюдать правила этикета и делать то, что «велено». Иногда я смутно ощущала себя марионеткой в чужих руках, но никогда не пыталась протестовать и всегда в детстве думала, что если ко мне относятся так холодно и надменно, не считая меня отдельной, заслуживающей уважения, ценной личностью, то это происходит лишь потому, что я мало стараюсь, чтобы стать лучше и угодить маме. Порой мне казалось, что она откровенно меня не любит, а лишь «использует как вывеску» для демонстрации мнимого семейного благополучия и своей материнской состоятельности. Однако потом обида проходила, снова возвращалось это псевдоспасительное внутреннее убеждение, что меня любят «в глубине души», и это «помогало» мне «выжить» и продолжать терпеть роль «жертвы» - что ж, я не так глупа и прекрасно это осознаю. Причём не только дома, но и среди одноклассников, позже в институте. Не то чтобы надо мной издевались – меня, скорее, просто не замечали, не воспринимали всерьёз, не учитывали – ведь я и сама старалась быть «тише воды ниже травы», чтобы случайно не перейти кому-то дорогу.
Было очень трудно жить в постоянном напряжении, и тут показателен пример моей «дружбы» с Надюшей: чаще в отношения (любого рода) я шла с людьми, не равными себе по интеллекту и устремлениям, потому что в этом случае я могла не бояться зависимости и в каком-то смысле «отыгрывалась» на них, потому что «серой» я сама себя не считала. Может быть, только однажды у меня была дружба с девушкой гораздо более активной, чем я, и это раскрыло мне совершенно другой мир… но и это был не вполне «мой» мир, поэтому со временем мы перестали общаться, и всё вернулось к прежнему состоянию. Об этом я, может быть, расскажу тебе как-нибудь позже, ведь сейчас мы говорим о детстве.
 
С другой стороны, как и в твоем случае, меня очень любили бабушка с дедушкой. Они считали меня наделенной определёнными способностями, и нередко дедушка говорил моей маме, что у меня впереди большое будущее и блестящая карьера. Они видели, что я «чистый гуманитарий», и бабушка почему-то мечтала, чтобы я стала переводчиком.
Когда бабушка или дед заговаривали обо мне в присутствии моей матери, мне хотелось куда-нибудь спрятаться, потому что я хорошо представляла, что она ответит: «Какая карьера, отец, какое будущее – ты только посмотри на неё: никакого характера, никаких чувств, никаких эмоций – как пустая безделка, кукла тряпичная мягкотелая. Выдать бы её хотя бы замуж удачно – хотя внешностью-то она, благодаря мне, кажется, удалась».
 
После школы она собиралась «пристроить» меня в медицинский – «по своим стопам», но я настолько не обнаруживала к этому никаких наклонностей, что она оставила свою бессмысленную затею и «великодушно» позволила мне пойти на филфак, где, как она считала, и самое место таким «аморфным девочкам». Когда же я окончила вуз и решила поступать в аспирантуру, мама даже задействовала какие-то свои связи, чтобы все прошло гладко и я не опозорила ее имя: хотя я была хорошо подготовлена, она в меня не верила.
Она не была филологом и не понимала моего желания заниматься литературоведением, однако сама перспектива преподавать в высшей школе казалась ей заманчивой. Бабушка и дед радовались другому: что теперь я смогу заниматься любимым делом. Наверное, отсюда, из этой разницы в отношении близких людей, во мне такая «амбивалентность»… Особо же любопытных событий из детства и не вспомню. Тебе явно жилось «интереснее».
 
- Что ж, Лана, ты начинаешь раскрываться передо мной в новом свете, и, оказывается, между нами не так мало общего, как я думала прежде…
- Разве это плохо? Мы вполне можем друга дополнить. Но давай вернёмся к тебе.
Расскажи, что было после того, как мама забрала тебя из родного города и привезла в далёкое село? Ну, то есть я помню, что тебе сразу там не понравилось и что твоя бабушка по отцу вскоре продала свой дом и перебралась в город, а вы восемь лет ютились в какой-то лачуге… Но ведь это очень важный период в жизни человека, возраст с шести до четырнадцати лет; это время формирования, становления личности, и наверняка этот период не мог пройти для тебя бесследно. Что ты помнишь оттуда? С кем ты общалась в селе, чем любила заниматься, о чем мечтала? С твоим-то богатым и разнообразным внутренним миром и неукротимым темпераментом ты уже и влюблялась там, наверное?
 
***
 
Следующий фрагмент данной главы уже был использован в повести «Моя самая большая и самая больная любовь» (2019), где «болезненные воспоминания детства» излагаются более подробно и в несколько ином ключе. Повторюсь: если Вы уже знакомы с названным произведением, этот отрывок можете прочитать бегло или пропустить – я же для полноты картины в данной повести вычёркивать его не стала.
 
- Что рассказать тебе, Лана… Мама прилетела за мной примерно в конце марта, усталая и раздраженная, какая-то совсем чужая; я уже подзабыла её за эти девять месяцев разлуки и теперь почти не узнавала, тем более что жизнь в селе изменила её не в лучшую сторону.
Она совсем не воспринимала меня, как ты говоришь, «как отдельного человека», не задавала никаких вопросов, не спрашивала моего мнения; я по-прежнему могла только слушаться ее и бояться («Боятся – значит, уважают», - одно из любимых высказываний мамы относительно её педагогической деятельности). Как и ты, долгое время я думала, что заслуживаю его плохое отношение тем, что недостаточно хороша, однако, в отличие от тебя,  в какой-то момент поняла, что дело не во мне, и перестала пытаться ей угодить.
Грустным выдалось мое прощание с импульсивной, но доброй бабушкой и мудрым дедом, которых я искренне любила и на тот период считала своей настоящей семьёй, где мне было так хорошо и уютно на этих нечастых выходных и на недолгих каникулах…
 
Дальше была непростая дорога: самолет до Омска, поезд, междугородный автобус…
Наконец, мы с мамой приехали в маленькое село за Уралом. Хорошо помню низкое серое здание местного автовокзала и под красными металлическими крышами – вроде как от карусели «Колокольчик» – деревянные намокшие скамейки, на которых мы сидели в ожидании папы. Тот приехал на мопеде и в два приёма отвез нас и вещи домой к бабушке, своей неласковой матери, а жила она на самой окраине. Было начало апреля, и на улицах села стояла непролазная грязь. И шестилетнюю девочку, еще помнившую свою красивую родину, сопки, парковые аллеи меж густых высокий елей, мгновенно охватила тоска, которая не отпускала во все время жизни в этом селе. Контраст был шокирующим.
Маму я, в общем-то, понимаю – теперь, умом. «Городская», хорошо воспитанная и образованная молодая женщина, инженер по профессии и художник-оформитель «для души», она вынуждена была ходить в калошах, солить на зиму огурцы, доить упрямую корову и постоянно терпеть попреки сварливой свекрови… Эта бабушка любила своих внуков от старшего сына, которые жили в большом городе и которых она видела лишь раз в год, кое-как она еще терпела моего младшего брата, но меня почему-то не выносила, непрерывно ругала за каждую мелочь, не в мою пользу сравнивала с двоюродной сестрой.
 
Дом, который мы купили – с огромной помощью маминых родителей – после того, как сельская бабушка открыто выразила свое нежелание терпеть нас больше у себя, был не такой уж и «лачугой». Он оказался довольно просторным: крыльцо с навесом, прихожая, две веранды (одну из которых папа оборудовал под мастерскую), коридор, кухня, три комнаты. Обложенный белым кирпичом, красивый внешне: с красными узорами на стенах снаружи, с «лепными» золочёными потолками и старинным зеркалом в резной оправе внутри. Кроме того, при доме был большой палисадник с деревьями, кустарниками, скамьёй – прекрасное место для отдыха; имелись два двора: «передний» и «задний»; множество хозяйственных построек и три огорода, из которых дальний, «под картошку», занимал весьма обширный участок земли, а в двух других росли хороший малинник и кусты чёрной смородины. Только зимой в этом доме было очень холодно, ведь построен он был наспех – брусья стен не лежали друг на друге, а стояли вертикально и от времени начали «разъезжаться». На Урале бывают морозы за сорок, постоянно топилась печь.
В то лето, когда мы перебрались туда, мамины родители приезжали к нам в гости. Тогда я в последний раз видела своего дедушку, который умер в августе того же года.
 
Знаешь, Лана, все эти годы в селе как-то сливаются для меня в одно сплошное серое пятно. Жизнь там была жуткой, невыносимой. Если бы я была постарше, то, возможно, не выдержала бы и, по крайней мере, попыталась бы оттуда сбежать. Персонажи всех моих любимых в детстве и отрочестве книг, были «маргиналами»: сиротами, беглецами, бродягами – чего стоят одни только Пеппи ДлинныйЧулок и Гекльберри Финн. Но, к счастью, тогда я была еще ребенком и не знала, забыла, что бывает по-другому, тем более что «типичная» жизнь соседей и знакомых не давала никаких положительных примеров.
 
Дома меня мало замечали и, казалось, не любили. Мать, неудовлетворенная жизнью, выучилась ругаться, иногда даже поднимала на нас, детей, руку. Хозяйство, посадки, уход за животными отнимали много сил и не приносили ожидаемых результатов. Она совсем перестала следить за собой, была все время нервной и злой. А главное – отец, который и раньше «употреблял» спиртное, начал пить нещадно. Он нигде не работал, хотя знакомые, из уважения к памяти его отца, то и дело пытались пристроить куда-нибудь незадачливого односельчанина: то в милицию, то в таможню, потом уже кем-нибудь «помельче», вроде сторожа, смотрителя, - отец нигде не «держался», да он и сознательно не хотел трудиться. Пропивал «детские» - копейки, которые мама получала на нас с братом, тащил из дома и закладывал вещи. Потом раздобыл где-то самогонный аппарат, начал ставить брагу дома, все немногочисленные «наличные» деньги уходили на сахар, в ту пору очень дорогой. Вокруг отца постоянно крутились какие-то мужики, местные алкаши, грязные, грубые, страшные. Помню, как у одного из них я в отсутствие матери героически отбирала ведро с брагой, которое тот хотел унести с собой, пока отец валялся в бессознательном состоянии, так как знала, что если отцу потом нечего будет выпить, хуже будет не только ему, но и нам. «Девочка, ты насчёт ведра беспокоишься? Какая же ты хозяйственная, бережливая! Да ты не переживай: я только выпью эту брагу, а ведро потом принесу назад…»
Младший брат не ходил в детский садик. Он начал страдать нервными расстройствами.
 
Я как-то старалась держаться от всего этого подальше, не вмешиваться в ссоры, послушно выполнять поручения по хозяйству, успевать в школе, не огорчать маму. У той, однако, сложилось какое-то нездоровое представление об образовании своей маленькой дочери, и меня отправляли на учебу даже в лютые морозы, когда занятия официально отменяли, и во время карантина, и при забастовках. Причем ходить я должна была не только в «большую» школу, но и в начальную, и в музыкальную, и в библиотеку, и в Дом детского творчества, и в детский сад – не удивлюсь, если работники этих учреждений смутно подозревали меня в психических отклонениях. Но каждое утро мама всё-таки будила меня, собирала в школу и отправляла бродить по селу. Когда к обеду, обойдя все эти места, я возвращалась домой, измученная, промерзшая, напуганная предстоящим дома, и говорила, что занятий нигде не было, мама еще упрекала меня в лживости, бранила и заставляла до вечера сидеть за учебниками и заниматься самостоятельно, а то и просто переписывать в толстую тетрадь куски из какой-нибудь трудной взрослой книжки.
Издевалась ли мама, срывала ли таким образом на мне свою злость или искренне желала дочери добра и заботилась о моём развитии – для меня до сих пор остается непонятным. Я и общаться-то с мамой попыталась более или менее «нормально», лишь когда отец умер, а брат ушел в армию; мы остались в доме вдвоем, и нам некуда было деваться друг от друга; мне уже за двадцать лет тогда было, но сближения не вышло…
 
За всю такую жизнь в селе я была счастлива лишь в те редкие периоды, когда, раз в год, летом, бабушка из моего родного города гостила у нас. Я даже, видя падающую звезду, всегда шептала желание: «Чтобы бабушка скорее приехала». Но с ней родители почему-то – зачастую совершенно незаслуженно, пользуясь ее добротой, альтруистичностью, неумением долго таить обиду, лёгкой готовностью прощать – обходились крайне плохо. Помню, как та, появившись, первым делом увлекала меня в огород, совала конфеты, которые я боялась брать, потому что за это могли наказать, помогала полоть грядки и собирать ягоды, пасти гусей и носить воду. С ней мне сразу становилось легче дышать.
Однако когда затравленной бабушке всё же невольно случалось мягко упрекнуть моего отца в пьянстве, его жена «вскидывалась» на родную мать, начинала ее ругать, махать руками, выбрасывать из шкафов привезенные вещи, отнимать у нас подарки и прогонять бабушку из дома. Все это было столь жутко и безобразно, что я, наконец, стала бояться и бабушкиных приездов, которых прежде всегда ждала – да и как было не ждать, когда бабушка единственная могла серьёзно выслушать наши сбивчивые рассказы о мелких детских неурядицах, утешить, помочь, устраивала для внуков праздники (пусть лишь с отваренной «в мундире» картошкой и кислой смородиной), играла с нами в настольные и подвижные игры, рисовала настенные газеты, наряжалась для смеху бабой Ягой. Но из этого всегда выходили отчего-то скандалы, а их я опасалась пуще всего на свете.
 
Я старалась жить как можно незаметнее, уходила после уроков в библиотеку или на какой-нибудь рукодельный кружок, пряталась с книжкой на «заднем дворе» и постоянно терпела попреки в «бездушности», «безразличии к судьбам родных» и «тунеядстве», хотя домашних обязанностей у меня было хоть отбавляй. Я жила на пределе своих скромных сил, а меня всё равно ругали. Если я забывала помыть посуду к назначенному часу, мама могла не разговаривать со мной неделю – о, это было очень жестоко с ее стороны. Играть запрещали, за кукол называли «дебильной», на озеро и в лес с ребятами не пускали.
Вот еще значимый эпизод. В четвертом классе у меня украли часы, затем с веранды пропала подаренная бабушкой красная кофта, ну а еще потом на прогулке я потеряла маленькую сумочку от куклы Барби. Каждый раз меня наказывали, и после случая с сумочкой другие дети уже хором советовали мне не говорить об этом маме, но я же честная и не представляла, как можно обмануть маму, так что рассказала. После этого у меня отобрали все игрушки, кроме старого плюшевого медведя Тяпки, моего любимца, который и теперь со мной, свидетель всех тех детских «приключений». Мама думала меня проучить, но я, можно сказать, даже облегчение испытала, так как все равно не могла ни с чем спокойно играть без страха, что что-нибудь потеряю… Зато нам с братом всегда можно и нужно было собирать или таскать со складов бутылки и «цветной металл» и сдавать их, искать в поле шампиньоны, ходить в районный Дом культуры на праздники для малообеспеченных и приносить оттуда домой яйца или еще какую-то «провизию»…
 
Будучи порядком «забитой» родителями, я зачастую испытывала только одно желание – одиночества, чтобы все оставили меня в покое. Поэтому со сверстниками общалась мало, тем более что редко с кем находились общие интересы. Поблизости «хороводилась» в основном «малышня». Я любила детей, охотно возилась с ними, особенно в качестве вожатой на летней «площадке» по четыре смены подряд. Устраивала им разные занятные игры, катала на велосипеде, делала прически. Старалась защитить обиженного. Как-то раз одна воспитательница решила устроить «групповой бойкот» провинившейся девчушке – я не стала в этом участвовать. Ребятишки, кажется, тоже хорошо ко мне относились. Всегда, впрочем, я воспринимала их как равных, «маленьких людей»… Но все же чаще старалась спрятаться от внешнего мира. Спасали книги. Сначала прочитанные, потом выдуманные.
 
В девять лет у меня обнаружилась огромная тяга к «сочинительству», что уже в пятом классе отметила наша пожилая, строгая и мудрая учительница литературы, от которой я узнала и о своем «врожденном языковом чутье». Оно у меня только на ударения не распространяется почему-то. После этого «признания» я стала постоянно писать для школьной стенгазеты, участвовала в конкурсах словесности, была лучшим читателем детской библиотеки и начала писать стихи, чтобы показать бабушке с папиной стороны, что и я не такое уж полное ничтожество на фоне увлекающегося карате двоюродного брата. Потом стихи стали печатать в районной газете; в Дом культуры меня ежегодно приглашали как чтеца на весенний концерт. В этом и заключалась моя тогдашняя жизнь.
К вопросу о субъективности. Тех немногих людей, которые скрашивали мое уродливое детство, я до сих пор вспоминаю с любовью и благодарностью… Я тогда мечтала стать в будущем учителем русского и литературы, и это желание сопровождало вплоть до десятого класса – там появились новые «магниты», другие интересы. Хорошо давались и тюркские языки, которыми интересовалась уже лет с десяти-двенадцати.
 
Я училась в пятом классе, а мой брат пошел в первый, когда наша мама решила устроиться в школу. Время было трудное, денег не платили, учителя бастовали, вести уроки было некому, и маму взяли – правда, на самый низший разряд и за копеечную плату. Но та и этим, кажется, была довольна. Она теперь начала делать причёски, пусть и несложные, надевать «приличную» одежду, отыскала даже скромные пластмассовые бусы, вечерами читала книги, составляла уроки и «репетировала» их, закрывшись в дальней комнате. Я не знала, как относиться к этой перемене. С одной стороны, мама продолжала быть со мной строгой и неласковой; с другой, наслушавшись в школе об успехах дочери, она начала как будто немного меня «уважать», заговаривала со мной сама, порой советовалась относительно своих уроков на предмет их увлекательности.
Это и радовало, и пугало: что как я привыкну к новому отношению, а мама возьмет да и снова начнет презирать и ругать? Мама отдалась учительской деятельности со всей своей энергией и «напористостью», так что дома теперь находилась совсем мало.
 
Из школы нас с братом встречал теперь лишь пьяный отец, который то и дело начинал приставать с мучающими расспросами, как то: почему я так похожа на бабушку, его мать (сама я никакого сходства никогда не замечала, да и бабушка уже давно продала дом и переехала в областной центр), куда я дела накануне принесенных отцом-добытчиком кроликов (никаких кроликов он, конечно, не приносил – это было только одно из его постоянных «видений»), вижу ли я кишащую в одеяле многочисленную блестящую рыбу и почему не тороплюсь подать удочку – и прочее подобное. Особенно же беспокоили запуганную десятилетнюю девочку его «душеотлетания», как мы с братом это называли, когда отец от изрядной доли спиртного терял сознание и переставал дышать.
В такие моменты я начинала в ужасе его тормошить, пытаться поднять, а когда он приходил в себя, то рассказывал, что его душа только что отделялась от тела и поднималась под потолок, где он видел черный коридор, ведущий на небо. Однажды он довольно долго пролежал так без чувств, несмотря на все мои старания, а очнувшись, впервые говорил о каком-то длинном заборе, который был покрыт серой пылью и вдоль которого сидели тени умерших; среди них он, якобы, видел дедушку, и тот приказал ему возвращаться домой. Мне было особенно жутко, когда это случалось без мамы, то есть когда дома были  только дети (с братом мы не «дружили» и постоянно дрались, но в трудные минуты «сбивались в кучу», ощущая себя «товарищами по несчастью»), а то и вообще я одна. В страхе я не спускала с отца глаз, не отходила от него до прихода мамы (а она теперь не торопилась возвращаться домой, ссылаясь на занятость по работе), и это были, пожалуй, из того периода самые кошмарные минуты моей жизни.
Надо ли пояснять, что, когда мать говорила, что я вырасту и тоже должна буду выйти замуж, как поступают «все нормальные женщины», я представляла продолжение той жизни, бесконечное движение по кошмарному замкнутому кругу, - и мне не хотелось жить?..
 
- Это ужасно, Маш, - произнесла Светлана, внутренне сжимаясь от боли и потрясения во всё время рассказа. – Но хотя бы творчество тебя спасало… А чем еще ты увлекалась?
- Да, уже в детстве я предпочитала быть «творцом», чем «потребителем», поэтому даже не смотрела телевизор. Кроме того, что писала, любила петь, хотя родители постоянно «затыкали». Немного рисовала, но без особого желания: я-то считала, что у меня иногда неплохо получается, а вот мама, учитель рисования, мягко говоря, не восхищалась моими картинками, даже «тройки» ставила за них – не хотела, чтобы в классе подумали, что она пристрастно оценивает работы дочери. Игры себе я тоже обычно придумывала сама, традиционные «дочки-матери», «магазинчики» и тому подобные «девчачьи» забавы мне были как-то скучны, хотя в «школу» играть я любила, но только в качестве учительницы.
 
Любимым же моим развлечением долгое время было вырезать бумажные фигурки, распределять их по «семьям», а потом строить с ними целые города и выдумывать разветвлённые сюжетные истории. Я могла заниматься этим часами, каждый день, и думаю, что это было своеобразным приготовлением к литературному творчеству.
Популярные песни меня не удовлетворяли. Со временем я поняла, что как минимум слова могу придумать сама, чтобы выразить свои чувства, а не довольствоваться плохим выражением приблизительно похожих чужих. Я уже говорила тебе, что в детстве как-то не думала, что можно не уметь писать стихи; считала это естественным, как дыхание.
 
В пятом классе увлеклась естествознанием. Читала параграф из учебника по биологии – и параллельно производила опыты с растениями: любовно рассматривала набухшие почки на веточках, срезанных среди зимы и помещенных в банку с теплой водой; проращивала корень одуванчика на влажном песке в пластиковой бутылке; изучала жуков, бабочек.
До тринадцати лет любила читать книги, проводить время в библиотеке и участвовать в разных конкурсах, а еще организовывать классные часы, «выступать». Хм, одно время я даже страстно мечтала о «мировой славе», считая себя незаурядной. Впрочем, это позднее было, лет в пятнадцать-семнадцать; я тогда увлекалась личностью Наполеона Бонапарта…
Любила рукодельничать: вышивать, вязать, шить, плести из бисера. Ходила на кружки вязания, мягкой игрушки, декоративной обработки кожи, соломы. Каталась на велосипеде.
 
Большим желанием было когда-нибудь снова жить, как в раннем детстве, в большом красивом городе, в благоустроенной квартире с проточной горячей водой и ванной – оттуда это казалось мне, привыкшей ежедневно на протяжении всего лета притаскивать на себе с далекой колонки по шесть фляг воды на полив, настоящим чудом.
Заветной мечтой было отправиться в кругосветное путешествие. Уже во время жизни в селе летом ездила с бабушкой к родственникам в Омск и в Кострому через Москву, почему-то очень любила поезда. Алкоголь и курить попробовала лет в тринадцать, но тогда мне не понравилось, и примерно лет до семнадцати я к этому не возвращалась.
 
- Да, Маш… теперь я понимаю, что не стоит торопиться с осуждением – что нужно сначала хорошо узнать человека и обстоятельства его жизни, а уже потом судить о его поведении… Занятно, что о своем детстве ты говоришь уже легко, без горечи и обиды – просто как если бы пересказывала когда-то прочитанную повесть. Однако сами по себе события драматичны, и об отношениях с противоположным полом я и спрашивать боюсь.
- И правильно, Лана, лучше поговорим об этом в другой раз. Зря мы не пошли на море. Интересно, закончился ли у наших спутников «турнир» по боулингу?
- Не знаю. Что-то мне не хочется возвращаться к ним. С тобой так хорошо, уютно, спокойно. Правда, когда ты погружаешься в свое повествование, я иногда переживаю колоссальное преображение, внутренне меняюсь – я уже не та женщина, что ехала сюда…
- Что ж, я рада этому. Катарсис читателя оправдывает мое творчество. Шучу.
 
Потом пошли на ужин, в столовой все четверо снова расположились за одним столом.
Вечер каждая из пар провела в своем номере, потому что на улице снова было прохладно и дождливо. Светлана очень скучала без Маши, ей уже не хватало и целого дня, чтобы «насытиться» взглядами, разговорами, вообще этой сладкой волнительной близостью. Но ей было неудобно перед своим мужем, который, уже отвлекшись от дел, хотел приятно провести с ней время, так что опять приходилось, стиснув зубы, терпеть…
 
Глава 13. «Не гетеросексуальность»
 
«Доказав, что перверсные душевные движения образуют симптомы при психоневрозах, мы невероятным образом увеличили число людей, которых можно причислить к перверсным. Дело не только в том, что сами невротики представляют собой очень многочисленный класс людей, необходимо еще принять во внимание, что неврозы во всех своих формах постепенно, непрерывным рядом переходят в здоровье; ведь мог же Мёбиус с полным основанием сказать: «Все мы немного истеричны». Таким образом, благодаря невероятному распространению перверсий мы вынуждены допустить, что и предрасположение к перверсиям не является редкой особенностью, а должно быть частью считающейся нормальной конституции.
<…> Теперь нам представляется решение, что хотя в основе перверсий лежит нечто врожденное, но нечто такое, что врождено всем людям  как предрасположение, колеблется в своей интенсивности и ждет того, чтобы его пробудили влияния жизни. Дело идет о врожденных, данных в конституции, корнях сексуального влечения, развившихся в одном ряде случаев до настоящих носителей сексуальной деятельности (перверсии), а в других случаях испытывающих недостаточное подавление (вытеснение), так что обходным путем они могут как симптомы болезни привлечь к себе значительную часть сексуальной энергии; между тем как в самых благоприятных случаях, минуя обе крайности, благодаря влиянию ограничения и прочей переработки, эти корни развиваются в так называемую нормальную сексуальную жизнь».
(З. Фрейд. «Психология сексуальности». I. «Сексуальные отклонения».
4. «Сексуальное влечение у невротиков. Ссылка на инфантилизм сексуальности»)
 
…Следующая встреча со Светланой Александровной произошла у Машиной группы лишь на шестом курсе.
Студентам поставили обзорные лекции по её предмету в рамках подготовки к предстоящему государственному экзамену. Маша с трудом выбралась из своего дачного поселка в первый день «начитки» к другому преподавателю, но занятия не состоялись, и девушка решила не отвлекаться больше от домашней подготовки.
 
Оля, которая писала теоретическую часть диплома под руководством Светланы Александровны, разослала одногруппникам сообщение преподавательницы, в котором та просила определиться, какой материал им хотелось бы разобрать или уточнить, и написать о своих пожеланиях старосте, которая должна была передать это ей, чтобы она успела подготовиться к парам. На это послание Маша ответила Оле коротким «Наивная преподавательница… ». На занятия Светланы никто из группы прийти не смог.
А пятнадцатого апреля состоялся госэкзамен.
 
Маша так трудно пробиралась по грязному оврагу до остановки, так долго стояла в пробке на въезде в город и так тщательно чистила свою обувь в туалетной комнате, что пришла ровно к началу экзамена – не получилось ни минутой раньше.
В аудитории уже находились все ее одногруппники, методист с кафедры и Светлана Александровна как заместитель заведующей. Остальные члены комиссии задерживались. Преподавательница слегка волновалась по поводу отсутствия непредсказуемой студентки.
 
- Здравствуйте. Извините. Можно? – спросила девушка.
На ней был строгий серый костюм, белая блузка и, как обычно, серебряные украшения. Ради особого случая девушка даже сделала легкий макияж: серые тени, неброская тушь, прозрачный блеск для губ. Пушистые светлые волосы писательницы были, как и теперь, небрежно забраны на затылке заколкой и частично рассыпались по ее плечам.
 
- Проходите, – облегчённо выдохнув, сказала преподавательница, и Маша заняла единственное остававшееся свободным место за первой партой. – Теперь все в сборе? Слава Богу! Можете брать билеты.
Студенты по очереди подошли к столу, вытянули по билету и сообщили методисту доставшиеся им номера.
 
Потом Светлана раздала чистые листы для ответов и крупно расписалась в уголках – у неё вообще был такой порывистый, размашистый почерк неуравновешенного человека.
- Не могли пораньше прийти? – «заговорщически» спросила она у группы. – Я с девяти часов тут. Вы бы успели всё написать, пока не было никого другого. А теперь заведующая кафедрой скоро придет. Эх вы… люди творческие, витающие в облаках, - преподавательница склонилась над букетом цветов. – Как приятно пахнут эти розы!
 
Студенты поняли, что Светлана Александровна даст им возможность воспользоваться шпаргалками, но нужно будет торопиться. И действительно, преподавательница вскоре вышла из кабинета, а предупреждённая методистка за боковым столом тактично повернулась к группе спиной и «зарылась» в бумаги.
Все благополучно отыскали в «закромах» нужные материалы и принялись быстро переписывать ответы на свои листы.
 
Когда Светлана Александровна вернулась и расположилась за столом для комиссии, она продолжала делать вид, что ничего не замечает.
Даже Маша держала для подстраховки у себя на коленях пару мелко исписанных от руки блокнотных листочков, что выглядело странным в век «научно-технического прогресса» и повсеместных смартфонов с доступом в Интернет – но так ей было удобнее: обладавшая «механической» памятью, девушка лучше запоминала то, что записала.
 
Светлана и методистка включили ноутбук и начали что-то в нем читать, не поднимая глаз на группу. Потом преподавательница еще раз вышла и, вернувшись, предупредила ребят, что заведующая уже пришла в институт и скоро будет в аудитории, так что…
Смотрела Светлана Александровна при этом почему-то на Машу. Девушка окатила преподавательницу коротким оценивающим взглядом, потом понимающе кивнула.
 
Светлана невольно улыбнулась. Маша еще в нескольких местах сверилась со своими листочками, а потом убрала их в карман брюк. Женщина снова глубоко вздохнула.
Остальные студенты также спрятали шпаргалки.
 
- Скажите, есть среди вас такие, кто не знает вообще ничего ни по одному вопросу? – спросила Светлана Александровна
Все молчали.
- Нет? Хорошо!
 
Потом в кабинет начали заходить другие преподаватели; появилась и заведующая кафедрой, заместившая не приехавшего на экзамен председателя комиссии.
Члены комиссии расположились за столом. Начали работать за ноутбуками, читать газеты, изредка переговариваться, передавать друг другу минеральную воду и шоколад.
 
Светлана Александровна очень симпатично выглядела с конфетой за щекой, деловитая, озабоченная важными делами, динамичная, стройная, гибкая.
Маша даже в такой ответственной ситуации невольно любовалась преподавательницей, которой лишь несколько дней назад исполнилось тридцать девять; изредка они на мгновение встречались глазами.
 
Наконец, начали отвечать.
Заведующая кафедрой предложила Маше как отличнице выступить первой, но та сочла себя ещё недостаточно подготовленной, поэтому вызывать стали в алфавитном порядке.
 
Маша была предпоследней в списке.
За то время, которое прошло до ее ответа, преподаватели успели вдоволь назадавать каверзных вопросов, насмеяться над бесхитростными ответами растерянных испытуемых, негромко обсудить все актуальные новости, устать, соскучиться, по очереди прогуляться по другим делам, усадить студентов на параллельную пару…
 
Маша отвечала четко, грамотно и «по существу».
Заведующая кафедрой осталась довольна. Один из пожилых профессоров очень хвалил девушку, говоря, что впервые видит такую способную студентку на заочном отделении, и приглашал её пойти в аспирантуру под начало его супруги, работавшей в другом вузе.
 
- Я думаю, что дополнительных вопросов не будет? – риторически подытожила заведующая кафедрой, остановив Машу на середине ответа.
- Все было хорошо, и всё же я не услышала одного, - вкрадчиво сказала Светлана Александровна, читавшая группе тот предмет, из которого Маше достался первый вопрос билета.
- Чего еще Вы могли здесь не услышать? – несколько театрально произнесла заведующая.
 
Девушка подняла на Светлану Александровну глаза с заинтересованностью и, как показалось той, решительной готовностью «принять вызов».
Маша вдруг осознала, что полминуты назад по спешности «перепутала» Георгия Иванова с Вячеславом Ивановым и назвала акмеистом второго, являвшегося символистом. Вряд ли кто-то слушал её с особым вниманием и заметил это, но Светлана – специалист по Серебряному веку, - конечно, могла…
 
- Какое общее обозначение имеют все эти течения, о которых Вы столь подробно нам сейчас рассказали? – спросила преподавательница как-то мягко.
- Модернизм, конечно, - ответила Маша.
- Вот, этот ответ я и хотела получить, спасибо, - что ж, она снова, как и в том случае с невыполненной контрольной работой на четвёртом курсе, сделала девушке «поблажку».
- Вопрос закономерен, ведь противостояние реализма и модернизма было главной оппозицией эпохи.
- Поэтому я и удивилась, что Вы ни разу не употребили слово «модернизм», - Господи, Светлане одной казалось, что этот «формальный» разговор звучал как-то… эротично?
- Я просто еще не дошла до этого, меня остановили раньше.
Все члены комиссии засмеялись. Маша вернулась на свое место.
 
После нее выступил с ответом еще один человек, потом студентов попросили выйти в коридор на время совещания по поводу отметок.
Маша была единственной, кто получил на этом экзамене «отлично».
 
***
 
Забросив работу над этой повестью около пяти лет назад, я не думала, что когда-либо захочу к ней вернуться, так что многие фрагменты из неё позже включала в другие свои прозаические произведения. Так, следующие разделы этой главы в несколько переработанном виде вошли в рассказ «Открытым текстом (монолог о бисексуальности)» (2014), а также были использованы в повести «Моя самая большая и самая больная любовь» (2019) и некоторым читателям могут показаться знакомыми.
 
«Далее, относительно мужчины можно допустить, что детские воспоминания о нежности матери и других женских лиц, попечению которых он в детстве был предоставлен, энергично содействуют тому, чтобы направить его выбор на женщину, между тем как испытанные со стороны отца в детстве сексуальное запугивание и положение соперника с ним отвлекают от одинакового с ним пола. Но оба момента имеют, однако, силу и для девушки, сексуальная деятельность которой находится под особой опекой матери. Таким образом, создается враждебное отношение к своему собственному полу, которое оказывает решительное влияние на выбор объекта в смысле, считающемся нормальным. Воспитание мальчиков мужчинами (рабами древнего мира), по-видимому, способствовало гомосексуальности; несколько более понятной становится частота инверсии у современной знати, благодаря услугам мужской прислуги и благодаря меньшим личным заботам матерей о детях. У некоторых истеричных происходит так, что благодаря отсутствию в раннем детстве одного из родителей (<...> отчуждение), после чего оставшийся привлекает к себе всю любовь ребенка, создается условие, предрешающее пол выбираемого позже в сексуальные объекты лица, и вместе с тем и возможность постоянной инверсии».
(З. Фрейд. «Психология сексуальности». III. «Преобразования при половом созревании. Предупреждение инверсии»)
 
…Во вторник Валерий со Светланой зашли за своими знакомыми утром, чтобы вместе спуститься на завтрак.
«Интеллектуальные», интересующиеся историей мужчины, оказывается, еще вчера договорились в первой половине дня сходить на экскурсию в местный краеведческий музей, опять предоставив «девочкам» возможность провести время в своем вкусе.
 
Проводив супруга, Светлана снова пригласила Машу в свой номер.
Девушка расположилась всё в том же – единственном в этой комнате – кресле, а хозяйка устроилась на краю своей кровати. Окно было распахнуто, и ветер доносил с улицы тяжёлые, душные, сладкие ароматы каких-то густо цветущих южных растений.
 
- Давай пойдем на пляж позже, - предложила преподавательница. – Незадолго до того момента, когда они должны будут вернуться.
- Не хочешь с ними встречаться? – усмехнулась Маша.
- Не хочу, - призналась Светлана. – Иначе мне придется снова разлучаться с тобой, а у нас и без того мало времени до отъезда отсюда.
- И чем мы займемся в номере, если не пойдем сейчас на море?
- Да просто побудем рядом и поболтаем… Мне всё интересно, во сколько же ты впервые влюбилась? Ты говорила, что чувства благотворны для вдохновения, без вдохновения немыслима жизнь поэта, а поэтом ты ощущала себя с раннего детства.
 
Маша улыбнулась, и Светлане показалось, что это выглядело как-то самоуверенно… властно, пугающе, хотя девушка отнюдь не вкладывала в свою улыбку такого значения.
- Ты действительно хочешь знать? Просто ты уже не в первый раз об этом спрашиваешь. Тебе приятны волнующие разговоры?.. На самом деле, я влюбляюсь столько, сколько помню себя. Может быть, и с еще более ранних пор. У меня сохранились смутные воспоминания даже о притягательности воспитательниц детского сада.
Чем-то вроде «влюбленности», пожалуй, можно назвать то чувство, которое я в пять-шесть лет испытала по отношению к своей учительнице начальных классов. До сих пор помню то сладкое ощущение, которое меня переполняло, когда она наклонялась надо мной во время урока, чтобы проверить написанное в тетради, и я видела совсем рядом ее бледную щеку и прядку темно-русых волос. Вообще-то я довольно слабо ее помню. У меня осталась с того времени одна фотография с классом не очень хорошего качества. Возраст учительницы представляется каким-то неопределенным. Наверное, ей тогда было что-то около тридцати. Челка, прямые волосы до плеч, частично закрепленные на затылке, белая блузка, тёмная юбка, яркие георгины в руках… Вспоминаешь такие вещи – и вспоминаешь саму себя. Какой была маленькой, как мечтала – хотя тогда, конечно, не осознавала этого четко – о жизненной устроенности, уюте, тепле, тишине, мире, покое. Я тоже хотела стать учительницей. Сейчас я себя с трудом представляю в этой роли.
 
- А ты не боишься… признаваться себе в подобных чувствах?
- О Лана, я отбоялась этого еще в детстве. Если они постоянно повторяются… ведь невозможно всю жизнь бояться.
 
Когда я оказалась в селе, я, наверное, еще года три «спасалась» воспоминанием об этой своей учительнице. Хотя стихов я никогда ей не посвящала, поскольку «сочинять» их начала уже позже, в девять лет. Зато однажды я написала ей письмо. Глупое такое, наивное, совсем детское. Что-то вроде «на деревню дедушке», но мне было совсем не смешно. Я совершенно искренне писала ей о том, что уже долгое время её вспоминаю, что, наверное, люблю её и что хотела бы встретиться. И дальше там очень интересно было написано: я говорила о том, что «если моя судьба небезразлична» этой учительнице, то я буду ждать ее через три дня после уроков возле районного Дома культуры.
Просто сложила листок и на другой стороне написала: такой-то город, одиннадцатая школа, учительнице начальных классов Ольге Григорьевне. Мне казалось, что трёх дней вполне достаточно, чтобы письмо без адреса дошло за восемь тысяч километров, чтобы учительница прочла его и, проникнувшись моими переживаниями, прилетела с далёкого острова ко мне в село. К сожалению, отправить своё послание мне не удалось по причине отсутствия конверта с марками – работники почты, наверное, повеселились бы от души.
 
Не помню, как, письмо попало к моей маме (наверное, я забыла его в детской комнате на видном месте), а она показала его отцу. Однажды я пришла из школы и зашла на веранду, где у папы была мастерская; я увидела свое письмо лежащим там на столе.
- А что здесь делает… это? – стараясь выглядеть как можно более безразличной, спросила я. Мне тогда было лет семь или восемь. И нет чтобы проявить такт, уважение к чужой личности и сделать вид, что не читал!
- Твое письмо? – так же спокойно спросил папа. – Мама нашла его у тебя и показала мне.
- И что ты об этом думаешь? – осторожно спросила я.
 
Надо заметить, что, будучи трезвым и в нормальном «состоянии сознания», папа никогда меня не ругал, а часто даже защищал от мамы, которой, как мне иногда казалось, и сам опасался. Например, когда она сильно поранила мне руку, так что пошла кровь. Или когда я не успела помыть посуду и мама не разговаривала со мной несколько дней. Или когда мы с ребятами ушли купаться, а мама устроила истерику, так как придумала себе, что мы непременно утонем… Жизнь у них была еще та, конечно. Вернее, у нас. У всех.
Теперь понять многое можно. Но тогда терпеть было невыносимо.
 
Однажды в четвертом классе со мной произошёл такой случай.
Одна приезжая девочка пожаловалась своей маме на то, что её «зацепили» в своей «перепалке» (в которой невольно участвовала и я, как и многие из нашего класса) «грубые сельские дети». В тот же день эта Настя (а одно время она пыталась со мной «сойтись», и я даже как-то была у нее в гостях, где все вели себя так наигранно и чопорно) привела к нам домой свою маму (эта женщина не поленилась обойти всех наших одноклассников, которые якобы массово и намеренно оскорбляли, «травили» её дочь, - на самом деле это была обыкновенная ребяческая «потасовка», где все кричат и обзываются друг на друга).
 
Та плакала, требовала извинений. И моя мама, прося прощения, чтобы не связываться, смотрела на меня с ненавистью и говорила, что Настя – натура тонкая, чувствительная, а я «бездушный чурбан». Это, пожалуй, одно из самых больших разочарований детства, связанных у меня с мамой, - в тот момент мне остро показалось, что она меня предала.
Кстати, Настина мама после таких слов даже пожалела меня и перестала предъявлять какие-либо дальнейшие претензии. Они, как я теперь понимаю, и правда, были людьми очень интеллигентными, воспитанными – эта семья. Настин отец был хирургом. Я не помню, как они оказались в этом селе, но они ненадолго там задержались по пути из Казахстана на юг. Кажется, Настя и училась с нами только около года или двух.
 
Так вот. Маму я в детстве только боялась. А к папе у меня было более теплое чувство. Мне иногда даже казалось, что он пьет, потому что мама не дает ему ни вздохнуть, ни шагу ступить свободно, ни проявить какую-либо инициативу, ни заняться чем-то «для себя», ни пообщаться с товарищами. Тогда я ощущала себя «солидарной с ним, понимала его и жалела. Но когда у отца начинался запой, он превращался в чудовище, все более безобразное и жуткое с годами. Тогда же он был трезв и ответил, немного помолчав:
- Хорошее письмо. Содержательное.
- Я заберу его? – спросила я.
- Конечно, - сказал папа.
 
Я взяла злосчастное письмо и, конечно, отправлять его уже не стала. Кажется, я его не уничтожила и позже даже видела. Но куда оно делось потом, не знаю.
Я испытывала такой жгучий стыд, что чувство к Ольге Григорьевне, заставившее меня почувствовать себя виноватой перед родителями, как-то вскоре прошло само.
 
Думаю, с тех пор родители и начали опасаться, что я вырасту девушкой «не той ориентации», и мать стала постоянно внушать мне что-то вроде: «предназначение женщины – семья и материнство», «в твоём возрасте уже нужно проявлять интерес к противоположному полу». А я почему-то активно сопротивлялась этому про себя.
Тут очень долгий разговор.
 
***
 
- Ты никогда не задумывалась о том, почему объектом твоей первой детской «влюбленности» стала именно женщина? – помолчав, осторожно спросила Светлана.
- Задумывалась, конечно, - тем более что женщины были «объектами» и многих последующих моих влюбленностей. Знаешь, к примеру, чрезвычайно уважаемый мною Зигмунд Фрейд говорил о врожденной предрасположенности к бисексуальности, которая рассматривалась ученым как «универсальный общечеловеческий феномен». Зародыш на ранних этапах развития даже биологически проходит через этап гермафродитизма. Моносексуальными большинство людей становятся уже в процессе своего психического развития; изначальная бисексуальность у них при этом приобретает скрытый характер. Это значит, что при определенных обстоятельствах она может проявиться, так что никто не застрахован от «перверзных» переживаний, а потому и стыдиться тут нечего.
Состоявшуюся инверсию Фрейд объясняет, в том числе, травмирующими эпизодами детства. Более того, великий психоаналитик считал, что в раннем возрасте источником эротических переживаний может быть вообще любой объект. Всё это я не придумала, а читала и лишь пересказываю тебе своими словами. Что получим, если применить это к моему случаю? Мне иногда кажется, что моя «проблема», если стоит так это называть, связана, прежде всего, с моей матерью. Я так желала быть любимой, близкой дочерью, что волей-неволей искала «маму» на стороне. Что характерно, на заре своих однополых переживаний, ребенком, я хотела быть именно дочерью своих «возлюбленных»; потом, с учетом невозможности осуществления этой первой фантазии, у меня возникло странное желание стать их «снохой», и я пыталась «влюбиться» в их сыновей, своих сверстников.
 
Полагаю, моя «инверсия» являлась «приобретённой», и если бы я продолжала жить с мягкой доброй бабушкой и волевым ответственным дедом, то, скорее всего, сексуальность моя развивалась бы иначе. В любом случае, сначала я подсознательно искала ту, кто заменила бы мне мою грубую, чёрствую, властную (как я ощущала) мать (отталкиваясь в своих поисках от неё реальной), кто стала бы мне «идеальной мамой» - тонкой, ласковой.
Поэтому можно говорить об определенном «типаже» «возлюбленных» женщин периода моего отрочества… да и позже. Во-первых, они все были старше меня примерно на двадцать лет, то есть были возраста моей матери: мне было около десяти-тринадцати, им же – около тридцати или чуть-чуть за тридцать. Иногда, впрочем, случались вариации на тему более молодой (хотя также уже «взрослой») «тети», «старшей сестры», но редко.
 
С другой стороны, плохие отношения с матерью, по Фрейду, должны были отвратить меня от своего пола, что отчасти и произошло, потому что в детстве я общалась, «дружила» преимущественно с мальчиками; не понимала, опасалась, избегала девочек.
Так, в первом классе у меня был одноклассник по имени Миша, и кто-то додумался положить нас на «продленке» на разных ярусах одной кровати, так что во время сончаса, оставаясь без присмотра, мы «развлекались» тем, что прятались под одеяло и по очереди, из чистого любопытства, показывали друг другу своих «курочку» и «петушка». Вне сончаса мы тоже дружили, и в классе нас даже дразнили «женихом и невестой». Миша и домой ко мне не раз приходил, иногда приводя с собой друга Серёжу, в которого я несколько лет спустя тоже была внешне, для других «влюблена», тогда как на самом деле испытывала страстную влюблённость и мощное притяжение лишь к его матери…
 
В истории с Мишей я, в конце концов, начала стыдиться наших «забав» (тем более что сама я воспринимала этого мальчика исключительно как приятеля, товарища для игр) и как-то ночью – для облегчения этого нарастающего жгучего стыда – со слезами рассказала всё приехавшей к нам летом после моего первого класса бабушке, попросив ее поговорить об этом с мамой, ибо я испытывала потребность поделиться этим значительным для себя переживанием с самым дорогим мне человеком, но сама боялась к ней подступиться.
Бабушка выполнила мою просьбу, и на выходных, в бане, когда мы остались с матерью наедине, я спросила, что она скажет об этом. «Ну, и зачем ты это делала?» - сухо спросила мама. «Молодая была, глупая», - ответила я. «А сейчас взрослая и умная?» - усмехнулась она. «Да», - невозмутимо сказала я. «Хорошо, если так», - этими словами наш разговор был исчерпан. Я так никогда и не обрела «доверенного лица» в своей матери, поэтому неудивительно, что мне пришлось его выдумать в образе нашей первой учительницы.
 
Потом у меня еще было легкое подобие симпатии к одному красивому высокомерному мальчику из числа местной «элиты»; его отец был музыкантом и руководил местным вокально-инструментальным ансамблем, куда допускались только избранные. О, как мне хотелось бы туда попасть, ведь я обожала петь! Но, увы, мои родители агрессивно запрещали мне петь, с насмешками утверждая, что у меня нет способностей в этой сфере.
Так что симпатия к мальчику была скорее лёгкой завистью, желанием стать причастной к миру музыки. Они довольно скоро уехали из села, мы были еще в начальной школе.
 
Между тем, родители заметно беспокоились по поводу того, что я не проявляю явного интереса к мальчикам, охотно общаясь с ними лишь как с «товарищами», тогда как в нашем классе к началу «среднего звена» уже складывались разнополые парочки, краснеющие при упоминании на уроках биологии пресловутых «пестиков и тычинок».
Мои родные пытались запугивать меня уже в девятилетнем возрасте тем, что если я не начну смотреть на мальчиков иначе и по-другому себя вести, то останусь «старой девой», тем более что я так мало умею по хозяйству и не отличаюсь внешней красотой. Но я тогда вообще плохо понимала, чего они от меня хотят. Мне казалось, что им надо радоваться, что я такая послушная и замкнутая девочка, к тому же отлично успевающая в школе.
 
- Твои родители были неправы, ты очень привлекательна, - не удержалась Светлана. – Ты отличаешься своей – особенной, неповторимой – красотой.
- Спасибо, конечно, Лана. Но это отнюдь не «женская» красота, правда? – спросила Маша нежно, и женщина, подчиняясь бессознательному влечению, встала с кровати, подошла к девушке и присела рядом с ней на ручку кресла.
 
– Идеалом красоты в нашем классе считалась дочка заведующей единственным в селе детсадом; мои родители тоже считали её красивой и нередко ставили мне в пример.
Юля была низенькой, полной девочкой с совершенно прямыми белыми от природы волосами, ясными без единой тени прозрачно-голубыми глазами, пухлыми ярко-алыми губками. Она была глупенькой, чрезвычайно покладистой с родителями и учительницей, кокетливой со сверстниками-мальчишками. Имела самые земные интересы: потанцевать, выпросить новую куклу, угоститься пирожками с земляникой. Я никак не могла понять, что особенного мои родители находили в этой простенькой, бесхитростной девочке.
 
Будучи парнем, я никогда не обратила бы внимания на эту жеманную белобрысую «пампушку» - позже мне всегда нравились сдержанные стройные брюнетки. Однако Юля самой первой из класса начала встречаться с мальчиком – тоже нашим одноклассником, в которого позже была влюблена моя подружка Оксана… да, с тем самым, кого на «площадке» летом после пятого класса назначили капитаном нашего отряда, – расскажу позже. К моменту моего отъезда в областной центр она перевстречалась с половиной села.
Если честно, я тогда была бы и рада угодить родителям – так тяжело давались мне их насмешки и осуждение, но не знала, что именно должна сделать. Ведь не могла же я, в самом деле, глядя на заданный ими «образец» внешней привлекательности и здоровой простоты, усилием воли изменить себя до того, чтобы стать похожей на эту Юлю.
 
Помню, в четвертом классе учительница устроила для нас вечер в честь Восьмого марта. Мальчики подарили нам по флакону духов. Назывались они «Мария». В черной коробочке с яркими красными тюльпанами и с золотыми буквами. Это были мои первые духи. И пахли они прекрасно. Вот тогда, на том самом празднике, меня впервые в жизни пригласили на медленный танец. Я танцевала со своим одноклассником по имени Артем. На него я никогда раньше вообще не обращала никакого внимания, хотя это был такой «основательный», крепкий, прочно стоящий на ногах мальчик. Я о нем помню только то, что он был невысокого роста, имел родинку на щеке и жил совсем рядом со школой.
Даже не знаю, почему мы танцевали с ним. Но в тот вечер мы так многозначительно переглядывались с моей подружкой Ксюшей, которая, надо заметить, кроме меня, тоже общалась с одними мальчишками, училась на «тройки» и имела открытый, весёлый нрав. (До этого у меня была другая подружка, Марина, из одного дома с тем самым Мишей, с которым мы «забавлялись» в первом классе, но семья этой девочки скоро тоже уехала из села, где вообще не задерживался никто из более или менее «развитых» людей). И вот теперь, танцуя с этим скромным Артемом, я была так горда и рада, потому что могла сказать родителям, что и на меня мальчики обращают внимание не только как на «своего парня». Эта радость была важна не сама по себе, но как плод «духа противоречия». Да и вообще тот период – конец начальной школы –  значим для меня во многих отношениях.
 
После четвертого класса мама впервые записала меня в пришкольный летний лагерь-«площадку». Я, конечно, попала в один отряд со своими одноклассниками. И была сильно удивлена, когда «капитаном» нашего отряда назначили не меня, отличницу, привыкшую быть первой во всем, а какого-то смазливого, мягкого, не заметного прежде мальчика. Просто потому, что воспитательница считала, что «капитаном» должен быть мальчик, а именно он, к тому же, был сыном высокопоставленных в местном масштабе родителей.
Но это был только первый «сюрприз», а впереди их ждала целая череда…
 
Светлана несколько напряглась, ожидая, что за таким «предупреждением» опять последует очередная непростая история из предельно насыщенной жизни этой странной девушки. Преподавательница взяла подругу за руку и прошептала:
- Не продолжай пока, прошу тебя. Пойдем лучше к морю.
- И то верно. Пойдем, - тепло улыбнулась Маша и слегка погладила Светлану по тонкому обнаженному предплечью, нежно тронутому красивым золотистым загаром.
 
***
 
На море сегодня было очень хорошо: еще не стало жарко, и от легкого ветра ощущалась приятная прохлада. Вода была насыщенного сине-зеленого цвета, с многокрасочными переливами, пронизанная солнечными лучами. Небо – высокое, чистое, ясно-голубое – лишь кое-где было тронуто легкими белыми облачками.
В такое утро очень хотелось быть счастливыми.
 
Искупавшись, как всегда, расположились на своих циновке и покрывале.
Маша лежала на спине и смотрела ввысь, а Светлана не могла отвести сияющих глаз от своей подруги, казавшейся ей такой притягательной. В какой-то момент преподавательница не выдержала и придвинулась к Маше поближе, легла рядом с ней полубоком, а потом осторожно коснулась ее плеча своей горячей головой. Обе замерли на мгновение.
Сначала Маша немного смутилась от этого неожиданного прикосновения, но потом девушка улыбнулась и, запрокинув руку, приобняла свою спутницу, так что её жаркие пальцы остановились на трепетном плече Светланы. Каштановые волосы женщины касались её лица, и в них хотелось зарыться, жадно вдыхать в себя изящный аромат, целовать эти тёмные разбросанные волнистые локоны. Как это было волнительно…
 
Однако находиться так близко дольше одного мгновения было слишком страшно, да и неоконченный разговор беспокоил женщину – ей хотелось узнать продолжение, ведь была поднята такая сложная и важная тема. Едва ли она вполне понимала, что этими расспросами, возможно, причиняет Маше боль, поднимает муть со дна устоявшейся глубокой и темной воды, скрывающей очень многое, и этим, вероятно, провоцирует бурю.
Светлане было интересно также более подробно узнать мнение своей необычной собеседницы о «бисексуальности», которую преподавательница совершенно неожиданно вновь обнаружила в себе на склоне четвертого десятка спокойной и правильной жизни.
 
Светлане еще стыдно было признаться в этом даже себе самой, однако новые чувства уже настолько переполнили сердце женщины и так настойчиво требовали себе выхода, что от них теперь невозможно было просто отмахнуться.
Всякий другой человек из её прежнего окружения, если бы она решилась поделиться с кем-то своими переживаниями по этому поводу, наверное, сказал бы, что она сошла с ума и что ей не мешало бы обратиться за квалифицированной помощью к психотерапевту… Но рядом была Маша, большая часть многочисленных «объектов» романтических и эротических переживаний которой принадлежала к одному с нею полу, и эта девушка спокойно говорила о том, что психоаналитики давно признали предрасположенность к бисексуальности «врожденным и универсальным человеческим свойством».
 
Это успокаивало ноющие раны в сердце и больные пункты в голове Светланы.
Однако когда она оставалась одна, сомнения снова поднимались в ней. Женщине хотелось говорить с этой бывшей своей студенткой на волнующую тему снова и снова, чтобы утвердиться в мысли о том, что Светлана вовсе не больна и не «ненормальна», что происходящее с ней в определённом смысле вполне естественно, что это, по большому счёту, при «благоприятных» обстоятельствах может случиться с любым человеком.
 
- Ты сказала, что после окончания четвертого класса в твоей жизни начался новый этап, – наконец, спросила Светлана. – В чем эта новизна? Чем он отличался от предыдущего?
- Ну, во-первых, как уже рассказывала, я обнаружила, что мама считает меня «бесчувственным бревном», - мне казалось, что она вторично предала меня (первый раз был тогда, когда она оставила меня на острове, уезжая на материк с «семьёй»). Сюда же присоединяется вся эта эпопея с украденными часами, пропавшей кофтой и прочим, вследствие которой (и особенно маминого поведения) у меня начались разные фобии.
Во-вторых, мы окончили начальную школу и перешли в «среднее звено». Уехала моя самая близкая за все три с лишним года учёбы в селе подружка Марина, а наши одноклассники, вырвавшиеся из-под опеки строгой учительницы, как будто сошли с ума. Они начали стремительно взрослеть, влюбляться, разбиваться по парам, конкурировать, обнаруживать в себе новые чувства и хаотично проявлять их, так что мне казалось, что я нахожусь в какой-то новой среде, хотя проучилась с ними уже довольно долго.
В-третьих, тем летом после четвёртого класса мне пришло в голову записывать свои стихи, и уже с сентября их начали публиковать в местной районной газете.
Наконец, в пятом классе я попала под руководство учительницы, сестра которой была первой любовью моего отца, и она невзлюбила меня за это, что открыто проявляла. Когда моя мама устроилась в школу, она пыталась «травить» и её, но об этом чуть позже.
 
Самым же большим потрясением того лета стало, пожалуй, то, что на «площадке» командиром отряда с подачи воспитательницы выбрали не меня, как всегда раньше, а какого-то мальчишку – ничем не выдающегося, «типичного», ощутимо слабого морально и «женоподобного» внешне, кругленького, смазливенького, с ямочками на щеках!
Но он был сыном начальника, а учителя сельской школы очень любили нескрываемо польстить таким деткам, а кроме того – и это в еще большей степени не было его личной заслугой – биологически он принадлежал к мужскому полу, а лидерская деятельность у большинства неизбежно ассоциируется с мужчинами – это своеобразная «высшая каста».
 
Не могу сказать, чтобы я столкнулась с этим впервые.
Ведь и у нас в семье было принято странное убеждение, что мужчина – это человек, а женщина, «созданная из его ребра» (уж здесь-то вспоминали Библию и мои далеко не религиозные родители), – только его «придаток», годящийся лишь на то, чтобы обслуживать своего «господина»; на собственные же интересы и потребности она не имеет права. Мама для чего-то очень это насаждала – словно оправдала себя в своих же глазах. Будучи от природы наделенной характером сильным и волевым, сама она к каким-то мазохизмом «посвятила свою жизнь» «беззаветному», «высокому служению» своему слабому мужу, чем, впрочем, оказала ему «медвежью услугу», избавив от необходимости брать на себя ответственность, о чем-то заботиться, к чему-то стремиться.
 
Думается, развившаяся от нелюбви со стороны собственной матери склонность этого человека к алкоголизму (зависимости того или иного рода неизбежно захватывают людей с «чёрной дырой» в душе) во многом усугубилась от неусыпного заботливого, но жесткого контроля со стороны жены, которая ради своих животных «принципов» готова была пожертвовать и собственным счастьем, и психическим здоровьем своих детей.
Отцу было скучно, он не мог вписаться в рамки, которыми его ограничивали, но, по слабости, не мог их и преодолеть – вот он и «спасался» алкоголем, а когда зависимость приобрела чудовищные масштабы, когда он стал «игрушкой» собственной болезни, которая жестоко издевалась над его телом, умом и душой… он предпочел добровольно уйти из жизни. В юношеском возрасте я не раз становилась свидетельницей трагических попыток отца избавиться от непреодолимых мучений… Какой-то из этих разов должен был оказаться последним. Я видела, как он умирал. Мне было тогда всего двадцать лет.
 
Светлана неожиданно сильно прижалась к Маше и судорожно обняла свою подругу, уткнувшись головой в ее плечо. Писательница бережно погладила женщину по мягким вьющимся волосам, пропитанным горячим солнцем, и примирительно сказала:
- Прости, Лана. Я, кажется, испугала тебя. Больше не буду. Я только хотела сказать, что в нашей семье зачем-то культивировалось отношение к женщине как неполноценному, не самодостаточному существу. И после смерти отца вся болезненная любовь матери обрушилась на моего младшего брата, что, на мой взгляд, и ему не пошло на пользу, поскольку превратило его из забитого мальчика в истеричного требовательного эгоиста.
 
Неизбежно такое отношение к «слабому» полу передалось и мне: я начала презирать женщин и воспринимать их как «низший сорт». Но, что парадоксально, на себя я такое отношение не распространяла, ведь я-то была сильной, умной и способной, поэтому мне было проще перестать считать себя женщиной. Я долгое время предпочитала говорить о себе обобщенно, как о «человеке», наделенном, скажем так, «не гетеросексуальностью», а на самом деле считала себя «бесполой душой», помещенной в женское тело просто как в одну из возможных оболочек на время своего очередного земного воплощения.
Именно в связи с этим я еще в раннем подростковом периоде стала игнорировать свое тело как женское тело, то есть я почти не смотрела на себя в зеркало, мало ухаживала за собой. Например, не красилась, не экспериментировала с прическами, потому что мне было жаль тратить время и силы на такую «ерунду». Тем более что в селе я всегда вынуждена была обходиться поношенной одеждой, которую присылала с острова крестная. Лично мне, на мой вкус, родители никогда ничего не покупали. У меня имелись определенные предпочтения лишь по цвету и фасону. Мне нравилась одежда, скажем так, в стиле «унисекс»: рубашки, брюки, костюмы – платья и юбки я не носила вообще. Черный, серый, синий, серебристый – вот такой была моя цветовая гамма, но это я уже говорила. Если эти условия соблюдались, то в остальном мне было все равно, что носить и как выглядеть; «шмотки» и внешность меня вообще мало занимали. Тем более что сил и времени из-за учёбы и сельскохозяйственного труда реально не хватало, и я старалась выделить их хотя бы для любимых занятий: чтения, рукоделий, придумываемых мною самостоятельных игр, ведения дневников, размышлений и анализа, литературных проб.
 
Много нервов неизбежно пожирали школьные занятия, отношения со сверстниками и новыми (с пятого класса) учителями, многочисленные дела по дому, огородам и скотному двору и, конечно, атмосфера в семье, из которой хотелось вырваться и убежать навсегда. Вот я и старалась спрятаться на «заднем дворе», в читальном зале библиотеки, на кружках и выгадать «личное», неподотчетное родителям время в ущерб «ерунде» – так живой организм подавляет, скажем, функцию пищеварения, если существу грозит опасность, чтобы мобилизовать ресурсы для бега или нападения. Привыкнув к такому поведению еще в детстве, я и потом довольно долгое время воспринимала как «тупые туловища», не имеющие «высоких устремлений», тех, кто старался ухаживать за собой; презирала косметику, модные «тряпки», всякие массажи, солярии, парикмахерские, салоны красоты, омолаживающие процедуры, фитнесс, готовку и тому подобные вещи – то есть я не принимала этого лично для себя. Хотя красивые, ухоженные женщины внешне всегда привлекали; на такую, как моя мать или как я сама, я никогда не обратила бы внимания.
С пренебрежением я продолжительный период относилась и к физической близости, воспринимая это как «животные проявления», недостойные высокоразвитого и духовного человека (не «женщины»). Одноклассниц, которые начинали активно интересоваться противоположным полом, считала «безмозглыми самками», ведомыми низменным физиологическим инстинктом. Тогда я очень сильно подавила свою женскую сущность…
 
А еще у меня была ненависть ко всякого рода «стереотипам», и я довольно рано начала против них «бунтовать». Так, мама говорила мне, что с моими характером и внешностью трудно будет выйти замуж, что является целью всякой «нормальной» женщины, так что мне необходимо «работать над собой». А я отвечала ей злобным, ожесточенным: «Ну, и хорошо, что не выйду, мне не нужен муж». Мама не знала, как ей это воспринимать. Чаще всего она меня игнорировала, мы разговаривали редко и, как правило, на повышенных тонах; не претендуя на лидерство, я была не слабой личностью, хотя и старалась избежать конфликтов и ненужной траты энергии, и однажды мне надоело терпеть это давление.
Это было очень актуальной темой для моей мамы: «семья» и дети. Что она называла «семьёй» - тот ад, в котором мы жили? Как я уже взрослой сказала в разговоре со своей хорошей подругой: «Меня до сих пор передёргивает от этого пафосного слова – «семья» (тут ещё надо воспроизводить интонацию, с  которой произносила это слово моя мать). Для меня с ним невольно ассоциируются измождённая, грубая, привыкшая «пахать» женщина, никчёмный заливающийся спиртным мужичонка и пара никому не нужных детей – нервный болезненный мальчик с психическими расстройствами и замкнутая дочь-лесбиянка». Жёстко звучит? – Но ведь если откровенно, так всё и было на самом деле.
 
«Смысл жизни – в детях», - часто, с тем же отвратительным фальшивым пафосом, повторяла моя мать. Кому? Мне, своей же дочери, которую ненавидела и отталкивала за ее непохожесть на остальных, за ее «ненормальность»? Мне было смешно слышать эти «высокие» фразы, напрочь расходящиеся с её поведением в реальной жизни.
Видишь ли, меня почему-то ожидали мальчиком, и всю беременность мама общалась со мной как с сыном. Родители были очень разочарованы появлением на свет дочери.
 
Да я и сама порой желала родиться мужчиной: тогда бы командиром отряда не назначили этого смазливого Женю – или я как следует поговорила бы с ним «по душам»!
Однажды, когда моего брата обидел большой и сильный мальчишка, я, в состоянии аффекта как-то напрочь позабыв о том, что я всего лишь хрупкая девочка, бросилась на обидчика со сжатыми кулаками и таким звериным рыком, что тот в ужасе обратился в бегство. Но я бросилась за ним, догнала его, толкнула на землю, прыгнула сверху и обрушила на его спину страшные удары своих маленьких кулачков. Только учителям с трудом удалось оторвать меня от моей жертвы. А было мне всего девять лет…
 
Когда я еще считала себя не просто «человеком», а девочкой, то иногда мечтала о том, как у меня в будущем появится дочка, как я назову ее именем той женщины, которую тайно выбрала для себя в качестве «идеальной мамы», и как мы с этой женщиной на всю жизнь останемся близкими подругами. В двенадцать я описала это в одном из рассказов.
 Потом же я поняла, что презираю девочек и что мне нужен сын. А еще позже ощутила отвращение к своему женскому организму и перестала думать о «продолжении рода»…
 
Вообще, если обратиться к теории, психологи различают би- или гомосексуальные самоидентификацию, ориентацию и поведение.
У меня никогда не было такого, чтобы я считала себя мужчиной, ошибочно помещенным в женское тело. «Инвертированное» поведение я, в общем-то, тоже особенно не практиковала. А вот «ненормальность» своей ориентации распознала довольно рано. В отрочестве и юности я влюблялась часто и поначалу видела себя только с женщинами (может быть, отчасти так происходило потому, что я общалась больше с ними и в силу возраста не могла позволить себе другое – ведь привлекали лишь взрослые люди?); потом попыталась строить какие-то отношения иного рода, хотя из этого не выходило ничего серьёзного. На какое-то время я вообще забыла о женщинах и думала, что «исцелилась»… но, пусть неосознанно, скрыто, они продолжали появляться в моей эмоциональной жизни.
 
Как я уже рассказывала, был период, когда я решила вообще перестать влюбляться и посвятить себя исключительно литературе, и это был довольно долгий период. Но сердце по привычке требовало свежих впечатлений, и, в отсутствие реальных отношений, случаи однополых снов, симпатий и переживаний снова участились. В конце концов, я спросила себя: имеет ли смысл «бороться» с собой? И так ли уж это «ненормально»? Ведь многим творческим личностям была присуща «нетрадиционная» ориентация.
Таким образом, детство оставило свое влияние: в моей семье презирали женщин, и я уже подростком невольно начала практиковать «мужскую» модель если не поведения (хотя, как ты видела, были и брюки, и драки), то выбора «объекта». Позже я много думала, читала разную литературу на эту тему и четко поняла, что нет – я не гетеросексуальна. Сначала я, однако же, надеялась, что я хотя бы би и смогу, несмотря на все свои симпатии к женщинам, не просто быть с мужчинами, но и стать счастливой в этом, перестать искать чего-то ещё. Однако жизнь, опыт заставили меня отказаться от этих смутных надежд. С тех пор, как я откровенно призналась в этом самой себе и приняла эту особенность как часть своего «естества», я не вижу в этом особой проблемы.
 
- А чего бы ты хотела от отношений с женщиной?
- Видишь ли, Лана, я лишь недавно начала воспринимать отношения с женщиной всерьёз – прежде я как-то не верила, что такое возможно в реальности и удовлетворялась тайными влюблённостями, беспрерывными фантазиями, сновидениями и творчеством. Однако не так давно «теневая» сторона моего «я», набрав силу и не будучи вполне насытившейся, начала более активно проявлять себя: она постоянно требует моего к себе внимания, неизбежно жаждет свежих впечатлений, ищет новых связей. Если ты хочешь знать, чего я теперь хочу, чтобы успокоить эту скрытую часть, могу признаться, что я желала бы встретить взрослую женщину в своём вкусе для взаимных чувств и долговременных отношений. Я это уже поняла и не смогу убедить себя в обратном.
Что касается тебя, это может быть как случай «поздней сексуальной идентификации», то есть открытия в себе этой «особенности», ее распознавания и выявления уже не в юном возрасте (это тоже бывает)… так и просто случайность, ошибка – или игра от скуки.
 
Они все еще лежали на золотистом песке, обнявшись, и Машины пальцы едва касались шелковистых каштановых волос подруги. Сердце Светланы сладко замирало от Машиных слов, и это возбуждение только нарастало от сдержанных ласковых прикосновений.
- Но если честно, я совсем не уверена, что тебе вообще это нужно – то есть так, чтобы всерьёз и надолго. Скорее всего, закончится эта вторая неделя на юге, мы вернемся в свой город, и ты легко и быстро обо всем позабудешь или будешь вспоминать иногда… просто вспоминать, чтобы придать пикантности привычному вкусу тягучих серых будней.
- Почему ты тогда не отталкиваешь меня, если не веришь мне?
- Я не отказываюсь от тебя, потому что ты нравишься мне и мне приятно быть рядом с тобой, но я и не форсирую событий, так как не собираюсь ни к чему тебя принуждать.
 
Светлана, и вправду, сама не знала, необходимо ли ей что-то больше, чем эти объятия, нежные прикосновения и задушевные разговоры на уютном морском берегу.
В целом, женщину вполне устраивали ее довольно успешный брак и повседневная жизнь, и сознательно она не искала ничего другого, однако при этом преподавательница устала от однообразия и была бы не прочь немного разнообразить свои эмоции («Может быть, твой муж недостаточно нежен и ласков с тобой или он как мужчина не способен тонко понимать оттенки переживаний, твои желания и устремления? Мне кажется, что это вряд ли что-то истинно «перверзное» в твоем поведении и что это способно перевернуть всю твою жизнь»), а Маша казалась такой сильной, опытной и притягательной…
Светлана опасалась, что она всего лишь видит сладкий сон или бредит. Как только она оказывалась рядом с Валерием, сон обрывался, а реальность вновь вступала в свои права.
 
Конечно, на всё требовалось время, иногда – не самый короткий его промежуток. По привычке, сейчас она отмахнулась от тягостных мыслей и от своей неопределённости.
Когда Маша смотрела на неё в такие минуты, она невольно вспоминала, как Светлана встряхивала своими тонкими пальцами, подчёркивая положение непричастности, в непонятные минуты – как, например, когда ей дали прочитать Машину «объяснительную» и та возвращала бумагу на место, или на ГОСах, когда так хотелось скорее обратиться к розам и конфетам. Девушка прекрасно осознавала, что великолепная Светлана «порочна», и видела в этом намёк на какое-то «двойничество» между ними. Маша интуитивно чувствовала, что на эту женщину нельзя полагаться всерьёз, что, если принудит случай, её избранница предаст её снова… и всё же, Светлана давно уже нравилась ей, и Маша ещё надеялась её «спасти».
 
- Не хочется идти в санаторий, а между тем приближается время обеда, и наши спутники уже скоро вернутся из музея. Мне не хватает этого времени с тобой, мне требуется быть рядом постоянно, - задумчиво сказала преподавательница.
- В таком случае, можно предупредить мужчин и пообедать вдвоём в каком-нибудь кафе, а вернуться позже… Или встретиться вечером, погулять по южному городу с его душистыми цветущими кустарниками, переливающимися огнями и прочей романтикой. Прокатиться на прогулочном теплоходе… Второй вариант, пожалуй, предпочтительнее, ведь нужно же и нам отдохнуть немного от жары, от движения, от бесед… и друг от друга. А ещё – потому что так будет ради чего ждать сегодняшнего вечера, - Маша нежно провела горячими пальцами по гладкой щеке своей привлекательной спутницы.
- Хорошо, давай так и сделаем, - вздохнула Светлана.
 
Они неторопливо собрались и отправились обратно в санаторий.
- Маш, - нерешительно спросила Светлана уже перед самыми дверьми, - я, конечно, понимаю, что это не моё дело, и ты можешь не отвечать на этот вопрос, но ты сама призывала меня быть откровенной, поэтому я его задам… Ты сказала, что хочешь полноценно быть с женщиной… а как же твои отношения с Константином Сергеевичем?
- Что ж, Лана, я, конечно, ждала этого вопроса… И всё же ты спросила так неожиданно, - несколько растерялась Маша. – Сейчас я не готова тебе на него ответить, извини.
После этих слов перед ними гостеприимно распахнулись затемнённые стеклянные двери в прохладный холл санатория.
 
***
 
- …Костя, я не могу там больше. Ненавижу их, всех. Не хочу так. Все эти женщины… они играют от скуки, ползают по стенам, посвящают тебе неумелые стихи, пьют с тобой красное сухое вино, жадно целуют в полутёмных коридорах… а как только всё это провоцирует в тебе эмоциональный отклик и ты нацеливаешься на что-то серьёзное, объявляют это «грехом» и выходят замуж. Пожалуйста, не называй и не считай меня больше женщиной – надеюсь, я не такая двуличная, как они. И не вздумай поздравлять с этим дурацким праздником. «Международный женский день». Нашли что отмечать…
Но я не представляю себя и с мужчиной, хотя моя мама всё не теряет надежды, что я выйду замуж или, по крайней мере, начну с кем-нибудь основательно встречаться. Ты же знаешь, как я опасаюсь и избегаю брака. Белое платье, марш Мендельсона, все эти крики «Горько!» – какой примитив! Я постоянно спрашиваю у мамы: «Ты так стремишься выдать меня замуж… Ну, замужество – а что дальше?» Мне кажется, что брак – это конец всего! А она так убеждённо отвечает: «Как же, дальше – совместная жизнь с мужем». Она, напротив, рассматривает это как начало. Нет… Лучше уж я вовсе изолируюсь от людей. Поселюсь где-нибудь на даче и буду всё своё время посвящать только писательству.
 
- Ну, хочешь, сделаю «липовый» больничный и приеду за тобой? Скажу твоей маме, что предлагаю тебе отношения и эту самую «совместную жизнь»? Успокоим твоих родственников, вернёмся сюда, поселимся за городом, как ты хочешь. Будем спокойно заниматься каждый своими делами на общей территории. Одному жить плохо – всё равно каждому человеку нужен близкий друг и родная душа рядом. Соглашайся, разве ты не устала сопротивляться? Разве тебе, по большому счету, не всё равно? Ты же знаешь меня.
Пусть это будет для тебя чем-то вроде «камуфлирующего брака». Будешь жить со мной так, как прежде жила со своей мамой. Или как со старшим братом, к примеру. Разве не хочется, чтобы тебя, наконец, оставили в покое? Чтобы твоя мама не заводила разговоров о «предназначении женщины». Чтобы на расспросы знакомых о том, есть ли у тебя партнер, можно было спокойно ответить: «Да, есть». Чтобы в некотором смысле обрести свободу, прикрывшись этой маской внешнего «благообразия». Спрячешься за ней – и вообще перестанешь думать о мужчинах. Если не желаешь – не влюбляйся ни в кого. Правда, сомневаюсь я, что ты замкнешься на одной литературе на всю свою жизнь… Что ж, если влюбишься в женщину, препятствовать я не буду, и друзьями мы останемся.
 
- Послушай, это абсурдная, но мысль. «Дома» мне уже так невыносимо, что я, не раздумывая, готова сбежать оттуда с кем угодно и куда глаза глядят. А тебя я знаю, да…
Хорошо, я не против, чтобы ты поговорил с моей матерью. И согласна уехать с тобой, чтобы никогда больше не возвращаться в провинциальный ад. Пусть это, действительно, будет то что-то вроде того медленного танца с Артемом в четвертом классе, о котором я тебе как-то рассказывала: мне не нравился Артем и не хотелось с ним танцевать, но это была прекрасная возможность показать родителям, что вот – «я такая же, как и все»…
 
(5-7.09.2014; отред. – 9.08.2019)