Часть III. Воспоминания юности
 
Глава 14. Подростковый период и первые чувства
 
…Вечером стало пасмурно.
Валерий и Константин ушли играть в бильярд.
 
Перед этим Константин в номере спросил у Маши:
- Послушай, не хочу лезть не в своё дело, но тебе реально хочется проводить с ней столько времени или ты это делаешь «из вежливости»? Помнится, когда-то ты отзывалась о ней не лучшим образом, да и я хорошо помню её роль в той истории.
 
Маша, которая в этот момент сидела на кровати, обняв колени, сначала постаралась принять беззаботный вид и принялась созерцательно смотреть куда-то за окно. Но потом, помолчав некоторое время, она всё-таки произнесла – негромко и как-то обречённо:
- Костя, она мне нравится.
 
- Честно говоря, я так и подумал. То есть у меня возникло подозрение на этот счёт, но потом вспомнились сложности ваших прежних отношений, и появились сомнения…
- Сомнения… да, я и сама в ней сомневаюсь, но она мне нравится, и я ничего не могу поделать. Я больше не хочу жить в постоянном напряжении и неустанно подавлять себя. Если бы я могла стать другой, я бы стала другой, поверь. Я ведь пыталась не влюбляться и довольно много времени мне даже удавалось как-то существовать в пустоте. Но теперь это уже произошло со мной. Я не могу этого не испытывать – а значит, я не могу этого не желать. Я не могу не думать об этом, не говорить об этом, не воплощать этого в строках. Это огромная часть меня, и даже если бы мне удалось каким-либо образом от этого избавиться – осталась бы в лучшем случае половина человека, это была бы уже не я…
 
- Да не переживай ты так. Вечно всё преувеличиваешь и напрасно нагнетаешь себя. Не надо здесь никакого напряжения и подавления. Всё возможно при понимании сторон.
Её спутника я, так и быть, возьму на себя, хотя искренне не могу понять, что в этом высокомерном шовинисте может вообще кому-то понравиться. Он меня уже утомил своими нескончаемыми хвастливыми рассказами о том, как любит ходить в единственную в городе дорогую парикмахерскую, где марафет на него наводят молоденькие красотки в полупрозрачных нарядах и с обнаженной грудью. Или о том, как по пятницам после работы традиционно собирается в каком-то пафосном ресторане с несколькими своими «друзьями детства», откуда, выпив пива и обсудив насущные вопросы, они неизменно отправляются в сауну – разумеется, «с девочками». Или об устроившейся к ним на лето привлекательной юной дочери своей заместительницы (которая якобы и сама «положила на него глаз»), расположение которой надеялся завоевать до тех пор, пока не узнал, что та беременна от своего однокурсника… Ужасно напрягает всё это слушать (тем более что он неустанно предлагает и мне как-нибудь, уже в нашем городе, составить ему компанию в этих «тёмных делах»), но, по крайней мере, он не глуп, и, если постоянно ненавязчиво переводить разговор на другую тему – например, историю или кино, поговорить с ним можно, а ещё он, оказывается, тоже любит играть в шахматы, бильярд и боулинг.
Так вот, им я займусь, ну а ты уже не теряй возможности. Кино, кафе, морское побережье – что может быть живописнее и романтичнее? Она же такая слабая, податливая и, к тому же, кажется, на самом деле слегка увлечена твоей неоднозначной персоной… С тебя сто пятьдесят дружеских поцелуев. Шучу, вкусного ужина будет вполне достаточно.
 
***
 
Некоторые фрагменты следующих разделов этой главы в частично переработанном виде вошли в рассказ «Открытым текстом (монолог о бисексуальности)» (2014); кое-что было использовано в повести «Моя самая большая и самая больная любовь» (2019).
 
Маша со Светланой, как обычно, сначала отправились в бювет за минеральной водой.
Потом они хотели прогуляться по городу, но везде оказалось так людно и шумно, что подруги решили снова пойти на каменный пляж, где им точно никто не помешал бы наслаждаться разговорами о сокровенном и сладким ощущением волнительной близости.
 
Желающих купаться в такую погоду, и впрямь, было совсем немного.
Спутницы уютно расположились под навесом на деревянных скамейках и смотрели на море, сердитое, потемневшее, с угрожающе перекатывающимися седыми гребнями.
 
Светлане хотелось продолжить их утренний разговор.
- Маш, то, о чём мы с тобой говорили на пляже, - хорошо, но это была скорее теория. Не могла бы ты привести мне конкретные примеры своих однополых влюблённостей?
- Да для чего тебе это?
- Ну, во-первых, мне интересно проследить, как проявлялось твоё влечение. А во-вторых… Дело в том, что ты, по-видимому, искушена в подобных вопросах, тогда как со мной это, можно сказать, происходит впервые в жизни. То есть симпатии время от времени случались и прежде, хотя не в такой степени, как теперь, а вот осознания, осмысления, проговаривания этого и, тем более, реального сближения раньше не было.
- Но ведь, если не хочешь или боишься, совсем не обязательно доводить и это своё первое осознанное влечение до какого-то «логического исхода» в реальности. Вполне возможно, что это вовсе «не твоё», и испытываемое тобою сейчас окажется впоследствии только случайностью, которая не повторится впредь. Ты ведь видишь, что я отнюдь не тороплю тебя, Лана, что не предъявляю никаких прав ни на твоё сердце, ни на твоё тело. И это вовсе не оттого, что ты мне безразлична. Просто быть для кого-то первым опытом – это очень большая ответственность… Тем более когда твоя избранница несвободна и нет уверенности в том, что ей это нужно как что-то серьёзное и долговременное, а не просто в качестве «лабораторной работы», как назвала это героиня фильма «Полюбить Аннабель».
- Да… для меня сейчас всё это слишком сложно, так внезапно это на меня обрушилось. Но я хочу разобраться; мне на самом деле интересно знать, почему так происходит.
 
- Что касается лично меня, тут всё очевидно.
Холодные, отчуждённые отношения с матерью заставили меня на протяжении всего более или менее осознанного детства и раннего отрочества искать себе «близкую старшую подругу» или «идеальную маму», добрую и ласковую, из числа знакомых взрослых женщин – как правило, среди школьных учительниц. С другой стороны, из-за неприязни к конкретной женщине в лице своей матери и в силу принятых в нашей семье убеждений постепенно я начала презирать «женскость» и стала игнорировать и подавлять свое женское начало. По мере взросления это обернулось тем, что я начала искать себе уже не «любящую маму» или «понимающую свекровь» и даже не «доверенное лицо», не просто «подругу» - а именно женщину: для любви и отношений, утончённую внешне и мягкую по характеру, в этом случае отчётливо представляя себя в «мужской», активной роли.
 
Тем более что моё отношение к отцу, который с годами всё больше пил и превращался в аморальное чудовище, становилось только хуже, так что я начала испытывать и непреодолимое отвращение к мужчинам. Тем более что и все остальные известные мне представители «сильного пола» (собутыльники отца, «недоразвитые» сельские соседи, привыкшие к поклонению немногочисленные школьные учителя-мужчины, трусливый и нервный брат) явно не были достойны принадлежать к заявленной «высшей касте».
Внутренне я противопоставляла себя этим слабым и безвольным существам, считая, что из меня получился бы, вероятно, хороший мужчина, если бы только природа наделила меня соответствующим телом. Какая-то часть меня, наверное, считала себя «мужской». И я мысленно красиво ухаживала за прекрасными «объектами» своего влечения: писала им страстные письма, посвящала стихи, дарила цветы. Как однажды спросила моя подруга: «Не могу понять сути твоего отношения к ней – тебе жалко «бедную» её и ты хочешь «спасти» её от жестокого и примитивного мужа?» Пожалуй, примерно так всё и было.
 
Мне было всего двенадцать, когда я ночами напролёт представляла себе, как приглашаю одну знакомую тридцатитрёхлетнюю учительницу в номер, где мы сидим совсем рядом на роскошном чёрном кожаном диване, ведём размеренную интеллектуальную беседу и неторопливо пьём холодное шампанское с кусочками фруктов и горького шоколада. Казалось, что это очень романтичная и волнительная картинка.
Но стоило отвлечься – мне было невыносимо думать, что к этому нежному созданию теми же самыми ночами прикасаются грубые руки её мужа. Я часто представляла себе ситуацию, когда моя возлюбленная попадала в какую-то опасность, а я появлялась в последний момент как спаситель и вызволяла ее из затруднительных обстоятельств. В своих мечтах я не боялась ни подраться с группой озлобленных подростков, которые хотели отомстить моей «прелести» за поставленную кому-то из влиятельных ребят плохую отметку, ни щедро поделиться собственной кровью, если бы то потребовалось.
 
- Ты ведь ты и в реальности дралась потом, защищая Люду…
- Да, но не считаю это своей заслугой – это произошло само собой…
Я ведь далеко не сразу стала влюбляться в женщин именно как в женщин. И потом не «переключилась» только на них – случались же со мной изредка в юности, в «ранней молодости» и вполне реальные (пусть мимолётные и слабые) симпатии к мужчинам. Что здесь повлияло? Наверное, всё те же неприязненные отношения с матерью, которые вызывали во мне отвращение к женскому полу в целом (у меня действительно был период сильного «вытеснения» женщин из своей жизни). Проблемы с отцом, вынуждавшие меня искать себе и его заменителя – так же, как это было в случае с матерью, ведь встречаться я пыталась только со «взрослыми» мужчинами. Ну, и конечно, жесткие рамки социальных стереотипов. Я же говорила тебе, что в девятом классе ввязалась в драку из-за того, что меня впервые открыто назвали лесбиянкой. Это задело мои потаённые струны. Тогда мне было жутко применить по отношению к себе это слово; оно казалось мне похожим на «клеймо», обрекающее на презрение и изгнание. Но я и на тот момент была влюблена в одну женщину и очень привязана к ней. За мной ухаживал одноклассник; он приходил ко мне после уроков, и мы часами разговаривали о предмете моего вожделения; как-то он тоже спросил: «Скажи честно, ты лесбиянка?» Я ответила, что нет, что моё чувство к той женщине «чисто платоническое», что так я любила бы свою старшую родственницу, с которой у меня были бы близкие отношения. Может быть, тогда это было даже правдой…
 
- Послушай, если ты не видишь в своей ориентации проблемы и так спокойно говоришь о том, что мне страшно осознавать, ты не думала о том, чтобы перестать скрываться?
- Лан, я не могу сказать, что особенно скрываюсь. Не афиширую – да, но, если спросят прямо, отрицать не стану. Любимого человека не предам; от отношений, если они будут, не откажусь. Да, был период, когда я на самом деле «боролась с собой», потому что еще надеялась заполучить расположение своей матери, которая всегда хотела, чтобы я стала «нормальной». Так что и сама я какое-то время ненавидела свою «ненормальность» во всех смыслах, а потом просто приняла её, поняв, что я всё равно уже не буду другой. Что я не смогу «ломать» себя ради престижа, карьеры и дохода, что я так не перестану писать стихи и заниматься литературой и что мне всегда будут нравиться женщины.
Что же касается «рассказать всем»… к сожалению, «нетрадиционную» ориентацию многие до сих пор воспринимают как психическое отклонение или нечто аморальное, поэтому я не могу позволить себе совершить громкий «камин-аут», «выйти из сумрака» для всех. Хотя у многих знакомых, думаю, есть сведения или сомнения на мой счет.
 
Мама, конечно, была в курсе всех моих отроческих влюблённостей – как и папа, но он, в отличие от матери, не видел в моих «наклонностях» слишком большой проблемы; кое о чем известно было и брату, но он в силу возраста тогда ничего не понимал. Моя школьная подружка Мила в селе знала о том, что в седьмом-восьмом классе я была страстно влюблена в нашу учительницу русского языка и литературы (чувство было очень сильным, и должна же я была с кем-то делиться своими мыслями и переживаниями).
Тот мальчик, который ухаживал за мной в девятом классе, уже в городе, вынужден был постоянно слушать о моей «платонической» якобы симпатии к учительнице математики. Подруга Алёна знала, хотя тогда и думала, что я влюбляюсь «исключительно в личность». Многие школьные учителя, директор тоже обо всём догадывались на основании моего поведения: так, с «директрисой» я «боролась» именно из-за того, что в десятом классе она стала вести у нас математику сама, «заменив» мою «возлюбленную» на себя.
 
Ближайшая из коллег по работе, Лариса, - пожалуй, единственная из моих подруг, которой я не рассказывала об этом: она слишком простой, цельный и здравомыслящий человек, и я интуитивно решила, что ей ни к чему знать об этом – она этого не поймёт.
Обе из моих сегодняшних ближайших подруг по институту и творческой лаборатории о моей «особенности» осведомлены и воспринимают это спокойно. Наташе я ещё пару лет назад рассказала о симпатии к одной девушке-гинекологу. Эта моя подруга вообще нравится мне тем, что она достаточно «широка», так что её трудно чем-либо шокировать и с ней можно быть откровенной, то есть находиться «на одной волне» и не опасаться непонимания, а это дорогого стоит и требуется, в конечном итоге, каждому человеку.
 
Опять же, если внимательно присмотреться, то можно заметить, что некоторые мои стихи написаны «от мужского лица», а на своих страницах в социальных сетях я порой делюсь ссылками на «специфические» книги, клипы или фильмы. У меня даже была мысль написать «экспериментальный», «документальный» рассказ о сексуальной, скажем так, «амбивалентности» и выложить его в Интернете, не скрываясь под псевдонимом.
Но понимаешь, это такое «пятно». С одной стороны, это может вызвать интерес тех, с кем я на самом деле мало хочу связывать себя. С другой – многие люди, с которыми я нахожусь в приятельских отношениях, могут отвернуться. Меня это не особенно пугает (ибо что это за «дружба»?), и всё-таки – от «штампов» трудно избавиться, а они могут повлиять на дальнейшую жизнь. Ещё – надо же подумать и о родных, которым ни к чему лишние проблемы и сплетни. В общем, ко всему можно привыкнуть, но я пока не готова «снять маску». Да мне это и ни к чему: «Кому приятно ощущать себя «гадким утёнком»?»
Если бы, к примеру, мы были с тобою вместе, разве я стала бы требовать от тебя открытости, зная твой характер и понимая, что такое постоянно испытывать страх? Нет, конечно: любимых всегда хочется жалеть, щадить, оберегать – в том числе от молвы.
 
Согласись, у таких, как мы, постоянно присутствует опасение, что большинство их знакомых испытает отвращение, узнав о том, что кто-то би- или гомосексуален.
По себе, впрочем, могу сказать, что, хотя в школе знали, проблемы из этого никто не делал. Зато было другое, тоже малоприятное, – игнорирование, замалчивание, переиначивание в духе: вот, Маша так привязалась к этой учительнице, потому что она неординарный ребёнок, которому не хватает материнского тепла и достаточного внимания к ее способностям со стороны загруженных работой педагогов. Люди для собственного спокойствия предпочитают «не знать», «не замечать» - слишком сложно и непонятно, что с этим делать. И это притом, что никакая сексуальная ориентация уже не считается психическим расстройством, а за границей даже заключают однополые браки.
 
Есть люди, которые занимают позиции-«полюса». Одни идут напролом, выставляя себя напоказ и активно отстаивая свои позиции; другие – до последнего борются с собой.
Я – однажды просто признала, что у меня две стороны: явная, для большинства, и «теневая», скрытая, для избранных «доверенных лиц». Пока мне этого достаточно.
 
- Скажи, - продолжала спрашивать Светлана, словно собиравшая пазл, - а в каком возрасте ты начала влюбляться в женщин именно как в женщин, а не как в «опытных подруг» или «старших родственниц»? В тот, ставший для тебя значимым, период после четвертого класса – как ты воспринимала симпатичных тебе женщин, если они были?
- Тут надо подумать… Не то чтобы были, но на той «площадке» я привязалась к одной немолодой женщине, которой была благодарна за её доброту, за тёплые дружеские беседы, которых мне так не хватало дома и в классе. Хотя это, конечно, была отнюдь не «влюблённость». Когда в шестом я перешла в другой класс, эта учительница преподавала нам иностранный язык, и мне нравилось ходить на её интересные уроки, но не более того.
 
В пятом классе я «дружила» с одним мальчиком, Алёшей, симпатичным, скромным и добрым. Мы вместе ходили домой, он дарил мне сладости. Я, кажется, ему нравилась, но никаких чувств к нему не испытывала; даже не помню, почему мы перестали общаться.
Зато в тот же год (в пятом классе мне исполнилось десять лет) меня смутно привлекала наша учительница математики – высокая, худая, черноглазая; вообще, своеобразная, импульсивная. Но я не очень понимала математику, и учительницу эту тогда опасалась, потому что порой она не выдерживала из-за непослушания ребят и начинала кричать.
 
В начале шестого мама, пришедшая работать в нашу школу, перевела меня в другой класс – из-за нашей классной руководительницы, с которой у неё были «свои счёты» из-за прошлого и личной жизни отца (об этом я вкратце уже говорила и повторяться не хочу).
В этом новом классе я поначалу «сдружилась» с девочкой по имени Оля, которая подошла ко мне первой из всех и прямо сказала, что я ей «нравлюсь». Отношения между нами были очень странными; мне кажется, с ней вообще было «не всё в порядке». Она была дочерью обеспеченных высокопоставленных родителей, но подруг у нее не было. По выходным и на каникулах по её приглашению я ходила к ним домой. Правда, иногда Оля зачем-то просила своего брата сказать мне, что её нет дома, хотя я знала (к примеру, от её же мамы), что моя одноклассница в своей комнате. После этого я долго не приходила, и тогда Оля приезжала ко мне сама, привозила мелкие презенты: какие-то фотооткрытки, журналы, наклейки – в общем, старалась вновь «заполучить мое расположение».
 
Когда я в начале седьмого начала близко общаться в классе с другой девочкой (Милой, ставшей потом моей ближайшей подругой на всё время жизни в селе), Оля страшно на меня обиделась и не разговаривала со мной несколько недель, а потом они уехали в город.
Там мы года через три случайно встретились на Дне города в «центре». Она снова зачем-то начала «втираться» мне в доверие. Её привозил к нам, в простой и бедный дом на самой окраине городка, её влиятельный отец на дорогой машине – роскошно одетую, уже в шестнадцать лет эффектно накрашенную. Иногда её родители приглашали меня к ним, в большую «шикарную» квартиру в элитном районе, где у Оли была собственная прекрасно обставленная просторная комната, о чём я могла только мечтать. Не знаю, зачем я была ей нужна. У неё вообще было всё, кроме настоящих друзей. Мы общались ещё года два, пока она не начала встречаться с парнем, который терпел пощечины и ползал перед ней на коленях. С тех пор она третий раз замужем; я стараюсь не вникать в её сумбурную жизнь.
 
Я была, кажется, всё в том же шестом классе (впрочем, может быть, и в начале седьмого… помню из дневника, что мне было одиннадцать лет), когда к моей маме, уже работавшей в нашей школе, прикрепили практикантку из педагогического колледжа. Эта девушка мне очень понравилась, и я испытывала к ней сильное «притяжение». Потом Наталья работала в нашей школе «вожатой», и на «площадках» мы с ней тесно общались. Она советовалась со мной, чем можно развлечь детей, - всегда старалась организовать им насыщенное времяпровождение, тематические «праздники» (вроде «Дня сказок» или «Дня цирка»), интересные экскурсии (например, в пожарную часть или в типографию), а я по её просьбе писала обширные статьи для районной газеты о жизни пришкольного лагеря.
Наталья была для меня как раз чем-то вроде «старшей сестры» или «взрослой подруги», но к ней я испытывала уже и лёгкие, пока слабо осознаваемые «романтические» чувства. Я тогда завела дневник, который потом в панике уничтожила, чтобы его никто случайно не прочитал, как то письмо моей первой учительнице, и помню, что выражала в нём беспокойство по поводу этой симпатии и своей уже очевидной «ненормальности».
Наталья была высокой, стройной, светлоглазой; волосы до плеч она красила в рыжий цвет; эта девушка любила длинные юбки и просторные лёгкие джемперы в бежевых тонах. Как ни странно, мы и теперь общаемся с ней в «Одноклассниках». Не зря Фрейд считал, что дружба – это растянутая влюблённость, а нежность – выдохшаяся страсть.
 
В седьмом классе мне уже очень хотелось влюбиться, потому что влюблены были буквально все вокруг. Я тогда общалась с несколькими девочками из своего класса: Милой, Викой, Оксаной. Сначала мы дружили больше с Милой, а потом, в восьмом, Мила сблизилась с Викой на почве активного интереса к мальчикам, мы же сошлись с Оксаной.
Тогда мы сидели за одной партой с Милой, а перед нами были два мальчика, Андрей и Вася, с которыми у нас сложились «крепкие приятельские отношения». И вот, чтобы не чувствовать себя «белой вороной», я, под воздействием маминых насмешек и внушений, придумала себе, что влюблена в Васю. И как-то ночью даже сочинила пару стихотворений о робких первых чувствах, которые надписала инициалами этого мальчика и оставила на столе в детской комнате для маминого успокоения, наверняка зная, что она это прочтёт.
 
На «площадке» после седьмого класса я впервые услышала со старой пластинки голос Юры Шатунова – играла песня «Белые розы». Я сразу ощутила какое-то подобие теплоты к этому исполнителю, и мне было очень интересно узнать, что когда-то и ты увлекалась его личностью и творчеством. Эта моя «привязанность» продолжалась довольно долго. Пожалуй, это было первое «существо» (для меня не реальный человек) противоположного пола, с которым я ощущала какое-то подобие вымышленной душевной близости.
В восьмом классе я нашла у нас дома пластинку «Ласкового мая», где «Юра» исполнял, кроме «Белых роз», ещё «Я откровенен только лишь с луной», «Тающий снег» и «Лето». На другой стороне были записи Разина и Шурочкина, и они мне не понравились. А после восьмого в районном лагере я услышала и «Седую ночь»… В десятом у меня появилась первая кассета с «Юркиными» песнями, и я ещё года два томилась неясными желаниями. Когда ты рассказывала о том, как вы с Надюшей ходили в библиотеку и искали в газетах информацию о «Ласковом мае», я тебя понимала, ведь Интернета у нас тогда не было.
Я уже окончила школу и училась на первом курсе института, когда неожиданно решивший «выйти из тени» Юра Шатунов в сентябре две тысячи второго приехал в наш город с концертом. Я чуть с ума не сошла от счастья. Около года отходила от сильного впечатления того, как придуманный мир неожиданно воплощается в реальности. Так продолжалось, пока властная действительность не вступила в свои права и не наполнила более заземлёнными чувствами. Но всё-таки это была не любовь к конкретному мужчине – скорее, ощущение родства с «маргинальным» лирическим героем его трогательных, пронзительно исполняемых песен. Что же касается людей «в зоне досягаемости»…
 
В конце седьмого класса на меня неожиданно обрушилась настоящая, совсем не выдуманная и очень сильная первая влюблённость, которая была уже далеко не только романтической, но и включающей эротические фантазии. И «объектом» этого чувства был отнюдь не мальчик, а та самая учительница русского языка и литературы, чей сын Серёжа как-то в начальных классах приходил ко мне в гости с другом Мишей и которую я позже мысленно угощала прохладным золотистым шампанским на роскошном кожаном диване.
Маша улыбнулась. Светлана тоже.
 
***
 
Этот фрагмент использован также в повести «Первая влюблённость» (2019).
 
- Расскажи мне о своей первой любви, - попросила преподавательница.
- О, о ней я могу долго рассказывать… Таких «шквальных» чувств до того я еще никогда не испытывала. Ей было немного за тридцать, она недавно вышла на работу в школу после «декретного отпуска» с младшей дочерью (первый ребёнок, Сергей, был чуть старше меня). Невысокого роста, стройная, кареглазая, темноволосая, она носила модную стрижку, чуть затемнённые очки, облегающие платья и изящные костюмы – пиджаки и юбки, предпочитая чёрный и белый цвета. У нее была аристократически бледная кожа, едва подрумяненная и особенно прекрасная в свете утреннего солнца на первых уроках.
 
Я по ней с ума сходила, честное слово. У Оксаны мама работала в детском садике, и вот мы с подружкой приходили туда вечерами поиграть на площадке; я забиралась на лестницу и наблюдала за прилегающим к территории садика огородом матери этой учительницы, так что иногда мне удавалось увидеть свою «радость» вне уроков.
Она со своей семьей вообще-то жила в «благоустроенной» квартире двухэтажного дома, которых в том селе было не так много. Поэтому у неё не было ни грубой обветренной кожи на руках, ни земли под ногтями – ничего такого, что нередко имело место у измождённых скудным бытом и физическим трудом учительниц. Я получала от созерцания этой молодой прекрасной женщины наслаждение глубоко эстетическое.
 
Я не могла спокойно думать о том, что она спит со своим мужем, родила от него двоих детей. Это казалось оскорбительным для объекта моего обожания. Уж я бы не позволила по отношению к ней ни резкого слова, ни грубого прикосновения. Я бы окружила ее заботой, романтикой, поэзией. Со мной она бы почувствовала себя королевой! Проблема была только в том, что мне было двенадцать лет и что я родилась девочкой.
О ней я не раз видела эротические сны… Сейчас это прозвучит смешно, но тогда я неподдельно страдала. Вот об этой женщине я писала уже много и стихов, и прозы: была даже целая «поэма», а потом ещё большая повесть, которая изначально задумывалась как «роман». Мне ещё повезло в том, что эта учительница выделяла меня из класса, серьезно воспринимая как умную и перспективную ученицу: хвалила, давала дополнительные задания, поручала проверку словарных диктантов своих одноклассников, неустанно советовала перебираться в город – в лингво-гуманитарную гимназию.
 
Они уехали в областной город, когда закончилась первая четверть восьмого класса. Мне было невыносимо плохо – даже жить не хотелось. Но отрочество быстро залечивает раны, так что рано или поздно успокоилась и я, решив, что, когда вырасту, непременно уеду тоже из этого села и найду свою «прелесть», как я её про себя называла.
Я тогда ещё пыталась влюбиться в её сына, чтобы потом выйти за него замуж и, таким образом, всегда быть рядом с дорогой моему сердцу женщиной. Но Серёжа был ужасен: мало того, что некрасив внешне – ещё и очень высокомерен, груб, «похотлив». Как-то в лагере мы с ним сидели в обнимку вечером, и я попросила его подарить мне свой браслет, а он ответил, что подарит, если я позволю ему потрогать мою грудь. Нам по тринадцать лет тогда было. Этот мальчик часто приезжал потом в село погостить у бабушки. Он доставил мне массу неприятных эмоций, зато благодаря ему я узнала их городской адрес.
 
Когда после восьмого класса родители всё же отправили меня учиться в город, я часто приезжала по этому адресу и долго сидела на скамейке рядом с «заветным» домом.
Кстати, от этой самой сельской бабушки Сергея я узнала и номер школы, в которой теперь работала в городе моя любимая учительница. Однажды я решилась и как-то сентябрьским вечером приехала туда. Она меня узнала и даже обрадовалась мне, мы долго болтали, и я потом ещё несколько раз к ней ездила и даже как-то была у них в гостях, а ещё мы много гуляли по осенним улицам, и она даже брала меня под руку…
 
В общем, эта история очень долгая и не так просто изложить её бегло… но с течением времени и обновлением обстановки моё первое чувство неизбежно утратило былые яркость и остроту, а в городской школе у меня появились новые симпатии.
Но с этой учительницей мы до сих пор общаемся через Интернет. Ей под пятьдесят, и, хотя она выглядит достаточно хорошо, всё-таки, смотря на её сегодняшние снимки, я думаю о том, какой же страшной силой обладает неумолимое время. И это ощущение тем горче, чем сильнее была моя к ней подростковая страсть…
 
- Так что это теперь ничего не значит? – на всякий случай уточнила ревнивая Светлана.
- Да, теперь это не более чем воспоминание. Как и многое другое. «Мораль» же моего рассказа такова: не хочешь упустить возможной взаимности – признавайся своевременно.
 
***
 
…А тогда, в восьмом классе, пока ещё жила в селе, от испытываемых впервые острой боли и отчаяния я словно «с цепи сорвалась» и начала влюбляться напропалую: чуть ли не каждый месяц – новый человек, и каждый раз – мучительно, страстно, феерично.
Сначала была учительница обслуживающего труда, у которой было то же имя, что и у моей уехавшей возлюбленной, - за это я, кажется, и «зацепилась» от сильного страдания. Потом, «по традиции», я попробовала влюбиться в её сына – вполне «миловидного» и «скромного» светленького мальчика из параллельного класса, которого поджидала «в темных коридорах» нашей школы и которому писала «признания» прямо на его парте, когда у нас случались занятия в их кабинете. Но и они вскоре уехали из этого села.
 
Затем меня пленила учительница математики – та самая, которой я боялась в пятом классе из-за её порывистости, «нервности»; зимой того года она «заменяла» нашу классную руководительницу, и я как бы открыла своё затаённое чувство заново.
Через полгода мы были вместе, в одном отряде, на «площадке» (она воспитателем, я вожатой) и тогда очень «сошлись». Я не отходила от нее ни на шаг, мы постоянно разговаривали на самые разные темы, а после своего отъезда в город я ещё писала ей много писем (причём она мне отвечала) и даже как-то приходила к ней домой, когда, уже на первом курсе, приезжала в село в гости к Оксане. Но в ней-то я как раз искала скорее «старшую подругу», потому что объектом «романтических» переживаний для меня на тот период по-прежнему оставалась уехавшая учительница русского языка и литературы.
Я и к сыну этой женщины пыталась по случаю внушить себе симпатию. Старше меня на год, умный, серьезный, вежливый, русоволосый, это тоже был довольно симпатичный мальчик. Но мы друг друга как-то стеснялись и, когда он приходил на «площадку» к матери, разговаривали мало, только «общими фразами». Впрочем, он не позволял своему двоюродному брату Илье из нашего отряда «высказываться» в мой адрес. А тот был «командиром» нашего отряда и дерзко желал бы, чтобы я ему подчинялась, потому что он «мужчина», даже несмотря на то, что я была старше его на пару лет.
 
После двух смен на «площадке» мама в то лето на три недели отправила меня в лагерь отдыха. О, там я пережила ещё одно страстное увлечение, вожатой другого отряда, на пару лет старше меня. Она это заметила и немного со мной «поиграла»: например, как-то написала мне записку о том, что я ей нравлюсь, но она стесняется поговорить со мной об этом. А я до потолка прыгала от радости, что она обратила на меня внимание, так что весь лагерь вскоре знал о моём «чувстве», которое стало для всех большим развлечением на целую смену. И романтичные девочки из нашего отряда на вечерах томно читали мои стихи, от которых все были «без ума», а самовлюблённая вожатая думала, что эти строки посвящены ей, хотя на самом деле именно ей там не было ни одного посвящения.
Потом, однако, я узнала, что эта девушка встречается с парнем – вожатым из другого отряда… моим ревности и отчаянию, казалось, не было предела. Вспоминать теперь забавно, а переживать было не так легко, особенно с учётом «специфики». Эта история даже до моей мамы как-то дошла. Она, наверное, вздохнула с облегчением, когда, наконец, отправила меня с бабушкой в город, подальше от себя. Та девушка, кстати, тоже не один раз виделась мне потом в «лесбийских» снах, что и теперь иногда случается.
 
Итак, по возвращении из лагеря я узнала от родителей, что бабушка из моего родного города в этом году переберётся в свою новую однокомнатную квартиру в наш областной центр и что я тоже поеду с ней туда жить и в девятый класс пойду учиться в новую школу.
Сначала было немного грустно уезжать, но я ехала искать свою любимую учительницу, и эта мысль придавала мне силы. Что стало потом с этой влюбленностью, я тебе уже рассказала. Я уезжала тем более легко, что плохие отношения в семье со временем только усугублялись, а бабушка все-таки по-своему меня любила, хотя нередко и упрекала тем, что я живу на ее пенсию. О самом же селе я тем более не жалела. Жить там было жутко.
 
- Сколько же всего в пределах одного только детства… - вздохнула Светлана.
- Не переживай, дальше будет не менее насыщенно, - ответила Маша. – Мне, кстати, тоже было бы интересно узнать историю твоей первой влюбленности. Расскажешь?
 
- Что ж, расскажу, хотя у меня не найдётся столь богатого эмоционального опыта…
Как я уже говорила, неким подобием «первой влюблённости» была моя симпатия к солисту «Ласкового мая». Надо же, между нами разница в десять лет, а исполнители нравились одни – может быть, это намёк на то, что и у наших душ есть что-то общее? Середина-конец восьмидесятых… это был, наверное, класс шестой-седьмой.
 
Притяжение же к реальному человеку – хотя и не могу, подобно тебе, назвать это «бурной влюблённостью», «страстью» – я обнаружила в себе в седьмом классе; ты, наверное, удивишься, но моё внимание привлекла взрослая женщина, наша учительница музыки. Ей, пожалуй, было что-то около сорока, и она казалась мне не только очень красивой (высокая, стройная, с длинными густыми волосами), но и «возвышенной», так как преподавала музыку, к которой у меня никогда не было особых способностей, что, впрочем, не мешало мне ею наслаждаться. Когда я слушала твой рассказ о чувстве к учительнице литературы, то думала, что между нами, и в самом деле, есть немало сходств.
Как и ты, я мечтала о том, чтобы быть её дочерью. Такая утончённая, мягкая женщина не мучила бы меня подавлением и строгими требованиями; она была бы способна понять мою склонность к литературе, любовь к искусству… знаешь, все эти фантазии о том, как мама и дочка в одинаковых платьях разного размера доверительно болтают и смеются.
 
Закончилась моя история не менее «драматично» для того возраста: после моего восьмого класса эта учительница на целый год взяла отпуск без содержания… По-своему я очень страдала и переживала, но у меня не было столько азарта, напора, энергичности, смелости, как у тебя, поэтому я лишь вела печальные дневники да вечерами втайне давала волю слезам, но никому не рассказывала об этом чувстве и не предпринимала никаких попыток увидеть её в действительности, что при желании, наверное, было бы достижимо.
Когда же через год она снова появилась в школе (а я ждала её возвращения, постоянно видела её во снах), я была шокирована произошедшей переменой в её внешности. Видимо, это был тот самый возрастной, гормональный рубеж, после которого женщина меняется необратимо, что было тем более обидно, что она действительно была очень красива. Не то чтобы это стало причиной моего охлаждения – скорее всего, это произошло уже давно, и я просто жила мечтой, - но тут пришло понимание, тем более что она больше у нас не вела.
 
В старших классах я была привязана к нашей классной руководительнице (ей тоже было чуть за сорок), но это чувство было скорее зависимостью, нежели влюблённостью.
Ей от меня требовалось только одно – отличная учёба и серебряная медаль (как видишь, я тоже была медалисткой), тогда как я наивно полагала, что интересна ей как человек. Мои же ожидания, «требования» были завышены, поэтому нередко становилось больно… И всё же волнительно вспоминать те холодные осенние, зимние вечера в её сумеречном кабинете, когда мы усиленно занимались перед олимпиадой по словесности или готовили какое-нибудь внеклассное мероприятие. Иногда она угощала меня чаем с печеньем, иногда обнимала или касалась в разговоре моей руки… я словно таяла и готова была «обрушиться в бездну», пусть всё это и были только мои мечты. Когда я послушно выполнила все её требования и получила заветную медаль, я перестала быть ей нужна, хотя всё лето продолжала ей звонить… но потом меня поглотила институтская жизнь, также появилась новая симпатия, и прежнее чувство потеряло надо мной свою власть.
 
- Лан… я, конечно, удивлена и не ожидала… но почему же ты тогда боишься говорить об «ориентации» и о нашей симпатии, если сама с отроческих лет влюблялась в женщин?
- Дело в том, что в восемнадцать лет в моей жизни появился первый мужчина… это тоже довольно сложная и болезненная для меня история… и после этого я, скажем так, вытеснила полудетскую «склонность» к однополым чувствам глубоко в подсознание. Несколько лет после того первого опыта я не испытывала никаких чувств вообще – может, мелькали какие-то смутные симпатии, остававшиеся неосознаваемыми, - тогда как наяву были напряжённая лишь пустота в выжженном сердце, учёба и труд над кандидатской…
Потом замужество; новые мужчины перестали быть интересны вообще. На какое-то время меня поглотило преподавание, далее последовало материнство. Ещё затем – снова работа, отнимающая все ресурсы, энергетические и временные; предсказуемая жизнь в постоянном напряжении. Никаких «шквальных», значимых чувств я вот уже много лет практически не испытывала и не предполагала, что когда-нибудь со мной снова случится так, что я влюблюсь в женщину, особенно младше себя, чего у меня не было вообще.
Я не имею такого большого опыта богатых эмоций и всевозможных экспериментов, как ты, - бóльшую часть своей жизни с родителями я была «правильной» и послушной «домашней девочкой». Когда же я вышла замуж, центр моих интересов переместился из сферы чувств и поиска отношений совсем в другую область – карьеры, саморазвития.
- Что ж, это понятно… Наверное, у большинства «нормальных», не «творческих» женщин, людей вообще так и происходит – это мы, «художники», не мыслим себя без «вдохновения», которое, в свою очередь, невозможно без бурной страсти. Но думаю, на сегодня достаточно непростых воспоминаний и грустных историй… Ты не замёрзла?
 
От моря действительно уже тянуло вечерней прохладой.
Хотя они предусмотрительно оделись не слишком легко, Светлана то и дело поеживалась от влажной свежести. Маша обеими руками крепко обняла свою продрогшую подругу, прижала её к себе и едва заметно поцеловала в душистые волосы. Отпустив мысли, Светлана устало прикрыла свои прекрасные глаза: её собственная жизнь в эти дни напоминала ей захватывающую экранизацию какого-то увлекательного романа.
 
Они довольно долго просидели так в молчании, наслаждаясь тишиной, покоем и желанной, целительной для обеих, хотя и осторожной близостью. Штрихи, блики, намёки, полутона – это было именно тем, что на данный момент требовалось несмелой женщине.
Лишь когда начало смеркаться, собеседницы покинули свое уютное пристанище и, беззаботно взявшись за руки, неторопливо пошли в сторону санатория.
 
Глава 15. На пороге юности
 
…После ГОСов у студентов-заочников шестого курса было около полутора месяцев на написание диплома и ещё неделя после сдачи работ на кафедру на подготовку к защите.
Светлана Александровна тогда много общалась cо своими «подопечными» из этой группы, в том числе с близкой Машиной подругой, оказавшейся талантливым молодым прозаиком. Преподавательница старалась помочь девушкам, чем могла: давала советы по написанию теоретической части, неоднократно перечитывала присылаемые материалы и вносила в них дельные поправки, уведомляла об изменении требований к оформлению, делилась образцами работ за предыдущие годы и презентаций, давала рекомендации по составлению защитной речи… Одна из порученных под начало Светланы Александровны девушек буквально дней за пять до защиты перенесла кесарево сечение в другом городе и не смогла приехать. Преподавательница добилась, чтобы студентке позволили защитить диплом в том же году, но позднее, с другой группой. Светлана искренне переживала за своих неординарных студенток. Как проходит подготовка выпускной работы у Маши – преподавательница не знала: скрытная девушка, отказавшись от сотрудничества с прежде назначенным ей руководителем, писала теоретическую часть без чьей-либо помощи.
 
***
 
…В среду после совместного завтрака в столовой Валерий предложил сходить на пляж вчетвером; погода была не жаркая, но вполне тёплая и ясная.
Светлана предпочла бы провести и это утро наедине с Машей, но вынуждена была согласиться с предложением супруга, поскольку «дамы» и так слишком много времени проводили в компании друг друга, чем могли навлечь на себя подозрение Валерия, тем более что, как он знал, до этого путешествия они совсем не общались в институте.
 
Купались попарно, и у Светланы почти не было возможности побыть с Машей наедине.
Зато потом, наплававшись вдоволь, мужчины решили присоединиться к играющим к пляжный волейбол, так что теперь подруги могли спокойно поговорить о своём.
 
- Значит, в город ты перебралась после восьмого класса? – спросила Светлана, которой не терпелось узнать продолжение увлекательной (ибо её собственная жизнь, по большей части, была ровной и гладкой) истории писательницы. – И даже нашла там свою героиню? Но чувство вскоре оказалось исчерпанным, а тебя отвлекли новые эмоции и переживания?
- Лана, ты очень любознательная женщина, - улыбнулась Маша. – Ты с жадностью глотаешь мои рассказы, и при этом тебе постоянно хочется продолжения. Для тебя это что-то вроде занимательной повести? Что ж, должна предупредить, что моя «книга» очень длинная, и я не знаю, успеешь ли ты «дочитать» её до отъезда из санатория. Уже середина второй недели, мы ловим каждый удобный момент и говорим целыми днями, а дошли только до момента, как я в неполные четырнадцать лет перебралась в областной город.
- Тогда тем более давай не будем терять времени. Мне нужно знать всё.
- Таким способом ты восполняешь эмоциональные пустоты? Или это из той области, которую хорошо описал гениальный Фрейд: ты неосознанно стремишься к усилению напряжения через переживание ужаса во время моего повествования? Тем более что кажущаяся иллюзорность этих реальных воспоминаний становится «привходящим обстоятельством», притупляющим серьезность испытываемых неприятных аффектов?
- Надеюсь, что ты не вполне серьёзно, но с тобой всё равно страшно разговаривать откровенно – ты всё происходящее подвергаешь глубокому и детальному психоанализу.
- Да, я люблю психоанализ, а то, что сказала, на самом деле весьма существенно. И, кстати, насколько я поняла на собственном опыте, это имеет значение для формирования «нетрадиционной» ориентации. И, в том числе, для твоей теперешней тяги ко мне.
 
- Тогда объясни подробнее; я пока не совсем понимаю тебя.
- Понимаешь, ты для меня изначально связывалась с «приглушёнными» стрессовыми или болезненными – а значит будоражащими – ситуациями. Случай у руководства, отчётность, ГОСы, защита диплома… В большинстве волнительных эпизодов, которые я пережила за последние годы, ты так или иначе фигурировала. Цепочку «страх – наслаждение – влюблённость» я вполне могла неосознанно замкнуть твоим образом. И даже не поняла бы этого, если бы не дальнейшие сны, выявляющие скрытые желания. Едва ли можно считать это исчерпывающим объяснением, но учесть его не помешает.
Что же касается тебя и твоего влечения… Мне кажется, что сначала ты «привязалась» ко мне на чувство вины и некоторые опасения – даже не знаю, какого рода. Ну, например, начав тесно общаться с Константином, я невольно «заставила» тебя ощущать некоторую неловкость перед коллегой; «блистая» на экзаменах или занимая места в литературных конкурсах, я могла вызвать в тебе «раскаяние» в своей «недальновидности» и так далее. Конечно, ты тоже наверняка этого не осознавала, и лишь теперь, когда мы волей случая оказались рядом и стали сближаться, в процессе этих бесед стала что-то понимать.
Теперь же я поддерживаю твоё неизбывное напряжение и эту тягу ко мне далеко не только непосредственными соприкосновениями, но и своими рассказами: выслушивая разные «ужасы», ты, вероятно, получаешь свою долю «удовольствия» определённого рода. Может быть, в том числе и поэтому ты постоянно просишь меня продолжать…
А я… В общем, я устала оформлять свои мысли в «приличную» форму и подыскивать подходящие предлоги что-то выразить… ты выглядишь очень соблазнительной.
- Звучит на редкость логично… Спасибо, конечно. Происходящее, правда, никогда раньше не раскрывалось мне в таком свете.
- Балуюсь, извини. Да я и себе не отдавала прежде такого детального отчета. Благодаря разговорам с тобой, в ходе их, многое вырисовывается передо мной яснее.
 
Юмор и серьёзные вещи иногда нераздельно сплетались в их диалогах.
- Ты знаешь, мне иногда кажется, что я уже не смогу без тебя. Прежняя жизнь потеряла всякий смысл и отсюда кажется старой «лягушачьей шкуркой»; что-то происходит со мной, чего я пока не понимаю и продолжаю опасаться, но будущее так неопределённо…
- Но я же рядом, Лана… Есть такая хорошая фраза: «Не подталкивай человека в бездну, если не собираешься его ловить». Нет, в данном случае я не горьковский Лука. Я с тобой и останусь рядом до тех пор, пока буду тебе нужна. Не бойся ничего, моя милая девочка.
 
Светлана с чувством сжала Машину руку. Мгновение спустя подруги заметили, что мужчины уже возвращаются с игры. Пальцы писательницы с легкостью выскользнули из ослабевшей ладони Светланы. «Она дразнит меня, играет со мной», - подумала женщина.
Однако вскоре все четверо, болтая и смеясь «как ни в чем не бывало», валялись на песке и наслаждались беззаботным времяпровождением у ласкового тёплого моря.
 
***
 
После обеда и непродолжительного отдыха Маша со Светланой снова сбежали от своих спутников, не слишком-то вежливо предоставив им самим придумывать себе развлечения.
Валерий остался в своем номере и работал за компьютером; Константин тоже никуда не пошёл один и смотрел по «Культуре» очередную интересную экранизацию.
 
Жарко не стало, и «девочки» вдоволь побродили по городским улицам, по малолюдной в этот час набережной, по тенистому парку с асфальтированными аллеями, уютными скамьями и обилием тяжёлых душистых роз. Потом расположились рядом на скамейке.
- Ты моя головоломка, - сказала Светлана. – Ты как мозаика. И мне очень хотелось бы собрать в своей голове обрывочные фрагменты в единое цельное, гармоничное полотно.
- После этой ненавязчивой прелюдии ты снова начнешь расспрашивать меня о том, что было дальше в девятом классе, - засмеялась Маша.
- Ты удивительно проницательна, - улыбнулась женщина.
 
- Ну хорошо, я продолжу свой рассказ, если тебе так хочется знать. Кое о чём я уже говорила в рамках предыдущих повествований, но давай пойдём по порядку…
Когда я приехала в город, поначалу мне было очень скучно, поэтому я придумала себе лёгкую влюбленность в одного мальчика, немного младше меня, из нашего подъезда, с которым наяву лишь перебросилась несколькими словами (я всё ещё не теряла надежды «стать нормальной» и целенаправленно, по совету мамы, «смотрела на мальчиков»). Но парень был так глуп и некрасив, что скоро собственная фантазия перестала меня занимать.
Тогда я намеренно переключила внимание на своего соседа по лестничной площадке, моего одногодка Сергея, который отдаленно напоминал мне сына некогда возлюбленной учительницы труда из села. Впрочем, мальчик этот учился в другой школе, и мы мало общались. А очень скоро его родители и он сам переехали куда-то в другое место, а в соседней с нашей квартире стали жить его сестра со своим мужем. Это были молодые, очень веселые, шумные и общительные люди, они работали в милиции и постоянно собирали у себя большие компании. Серёжу же я увидела в следующий раз, только когда была на втором курсе первого института. Он учился где-то в другом городе и приехал к сестре в гости; я тогда снова жила у бабушки. У Сергея как раз случился День рождения, и он меня позвал, после чего несколько раз звонил и приглашал погулять, но мне это было неинтересно. Тем более что, как я заметила во второй период общения, Сергей был совсем не симпатичный и на «нравившегося» мне в отрочестве мальчика совсем не походил.
 
- У тебя было колоссальное количество «возлюбленных». Я уже сбилась со счета, тогда как героине твоего занимательного рассказа еще не исполнилось и четырнадцати лет.
- Да… помню, мы с братом в детстве всё время удивлялись, читая стихи Пушкина, тому, что они были посвящены разным женщинам. Мне тогда казалось, что невозможно столько влюбляться на протяжении одной человеческой жизни. Вот, например, мои родители: они же как-то нашли друг друга уже в ранней молодости, поженились и больше не искали кого-то ещё («подоплёки» ведь я не знала). А для бабушки не для «красного словца» дед был вообще единственным мужчиной и единственной любовью всей её жизни. Но потом поняла, что это вполне возможно. Хотя то, о чём я тебе сейчас бегло рассказала, и было лишь развлечением от скуки на новом месте, а не влюблённостями.
Светлана улыбнулась «заметке» о великом русском поэте, однако потом женщина подумала: «Интересно, как долго продлится её чувство ко мне?» - и как-то погрустнела.
 
Маша продолжила:
- Затем, тоже «от нечего делать», в школе я обратила внимание на нашу учительницу географии, которая слегка напоминала мне внешне и манерами «первую любовь» из села. Чтобы иметь возможность чаще находиться рядом с ней – ведь география была всего дважды в неделю, -  я сама «напросилась» взять шефство над ее седьмым классом.
Впрочем, как ты уже знаешь, я не очень люблю «публичные выступления» и не отличаюсь находчивостью и остроумием в большой незнакомой компании, так что уже вскоре я передумала быть «вожатой», тем более что и учительница эта быстро мне надоела, потому что она плохо следила за собой и вела себя как-то глупо и неестественно.
 
Между тем, как тоже говорила, в классе я подружилась с Аленой, а ещё за мной начал ухаживать симпатичный застенчивый Денис, с которым мы сидели за одной партой.
Я и здесь общалась в основном с мальчишками. Кроме Дениса, ко мне в гости – «списывать» английский – нередко приходил мальчик из нашего же дома, Женя. Он тоже был очень стеснительным и всё время краснел. Потом мы как-то встретились в автобусе, уже взрослыми. Он был в камуфляжной форме и в нетрезвом состоянии; страшно мне обрадовался и всю дорогу болтал что-то вроде того, что я настоящий друг и прекрасное воспоминание его юности. Бабушка привечала этих ребят (они с мамой очень хотели, чтобы у меня появились отношения с парнем), поила их чаем и играла с ними в карты. Порой даже бывало так, что я после уроков шла в библиотеку, а когда через пару часов возвращалась домой, там меня уже ожидала группа новых приятелей.
 
С девчонками класса отношения, напротив, были неважными. Им не нравилось, что я с первого же дня появления в новой школе начала активно отвечать на уроках, получать отличные отметки и участвовать в разных мероприятиях – в общем, «высовываться», но быть «серой мышью» мне было скучно, и сидеть «тише воды ниже травы» я не могла.
Особенно тяжёлым, но крайне внимательным взглядом наблюдала за мной Марина, с которой мы потом подрались. У меня уже тогда мелькало смутное подозрение, что она явно «не гетеросексуалка», которая в значительной части ощущает себя «парнем», «активом», но боится открыто признать это за собой, избегая осуждения. И позже я не раз думала о том, что на меня в той ситуации она «перенесла» лишь собственные опасения.
 
С тех пор, как она ушла из школы в середине девятого класса, я долго ничего о ней не знала – хотя нет, она, кажется, мелькала ещё на выпускном в конце девятого класса. Зато через много лет она нашла меня в «Одноклассниках», и мои догадки подтвердились…
Интересное ощущение, наверное, когда пытаешься подчинить себе человека, будучи уверенной, что ты сильна и «крута» и что все вокруг будут «по умолчанию» считать тебя вожаком и идти за тобой, а потом находится кто-то, внешне вроде бы непритязательный, кто почему-то отказывается с этим соглашаться, и ты ничего не можешь сделать ни попытками морального подавления, ни угрозами физического насилия… Это снаружи теперь можно смотреть и анализировать; когда ты находишься внутри этого, страшно. Эта Марина в самом начале постаралась взять меня под свое покровительство. Его же она предлагала мне и в момент нашего «перемирия», уже после драки. Но я в нём не особо нуждалась. Это был тот самый случай, который называют «нашла коса на камень». Хотя во мне «мужского» начала, стремления к лидерству и агрессии было несравнимо меньше.
 
Мои любимые русский и литературу в девятом у нас вела классная руководительница, довольно «взбалмошная» женщина в возрасте под пятьдесят. Она была не замужем и жила вдвоём с молодой «племянницей», которая вела себя как мужик и по вечерам встречала свою «старшую родственницу» из школы, порой ругая за то, что слишком задерживается. Про эту учительницу поговаривали, что она лесбиянка, но ничего конкретного в этом роде лично я за ней не наблюдала. Она знала, что я люблю гуманитарные дисциплины и хочу стать учителем, так что нередко доверяла мне провести за неё урок в пятом классе, когда ей нужно было уйти. Ещё я, единственная из класса, ходила к ней на факультатив для подготовки к устным экзаменам по её предметам. Иногда меня сопровождал Денис.
Не могу сказать, чтобы с этой учительницей у нас были какие-то «особые» отношения. Она мне если и «нравилась», то недолго и совсем чуть-чуть. Симпатию она внушала потому, что вела себя со мной просто и «по-дружески», а по характеру была вспыльчивой, но отходчивой (что было мне куда ближе и понятнее, чем мамины выдержка, холодность); к тому же, внешне она отчасти соответствовала предпочитаемому мною «типажу»: высокая, стройная, с пышными, небрежно собранными волосами, кареглазая, «взрослая».
- Я, оказывается, тоже ему соответствую, - иронично заметила Светлана.
- Да… пожалуй, - не могла не согласиться девушка.
 
Примерно в ноябре – уже после того, как почти перестала ездить в другую школу к своей первой возлюбленной из-за того, что во всякий мой приезд она настойчиво заводила речь о «женском предназначении», - я «открыла» для себя другую женщину, на которую прежде как-то не обращала внимания. Это была наша учительница математики.
Вообще-то я плохо знала её предмет, когда приехала из села, где уровень обучения явно оставлял желать лучшего. Но она терпеливо и бескорыстно занималась со мной после уроков на протяжении довольно долгого времени, и постепенно я начала понимать алгебру, а более «абстрактную» геометрию со временем даже полюбила. И вот когда в школе начались предметные недели, эта учительница предложила мне поучаствовать в олимпиаде по математике. Я не была уверена, что справлюсь, но потом решила, что мне нечего терять, и согласилась, а в результате неожиданно заняла второе место.
В конце «математической декады» на нашей параллели девятых классов организовали вечернее «внеклассное мероприятие», где я должна была рассказывать о построении равнобедренного треугольника или что-то в этом духе, не помню точно. И вот, в результате тесного контакта с нашей учительницей в рамках всей этой подготовки, я неожиданно её «заметила». Моя «влюблённость» в этом случае не была яркой, страстной и бурной – зато она оказалась крепкой, глубокой и долгой. В этой учительнице я, кажется, снова искала себе «маму». Мы общались очень много, и она меня не отталкивала.
 
Я часто приходила к ней в школу после второй смены, вечером. Говорила, что «скучно дома». На улице уже темнело, и в классе горели лампы… было так хорошо. Я помогала своей «воображаемой маме» проверять тетради, поливала цветы в её кабинете, провожала её домой через заброшенный стадион, покрытый снегом и жёсткой сухой травой.
Самым большим счастьем для меня было как бы случайно положить голову ей на плечо, когда она сидела за учительским столом после урока и объясняла что-то окружившим её заинтересованным ребятам, а я подходила сзади и якобы старалась заглянуть в учебник, поскольку не могла протолкнуться из-за столпившихся учеников.
 
Я даже начала разводить цветы, чем сама по себе никогда не занималась, но эта учительница увлекалась комнатными растениями, и мне казалось, что это будет хорошая тема для разговора и благопристойный предлог для очередного визита: спросить, как выращивать циперус, или как ухаживать за традесканцией, или как цветёт ещё какой-нибудь «зелёный друг» - я плохо помню их названия. Она была рада общности интересов.
Летом я ходила к ней в гости. Однажды она сказала, что выписывает детям популярную тогда серию приключенческих книг и предложила мне взять почитать одну. Я не любитель детективов, но согласилась – ведь предлагала она – и потом, делая вид, что меня очень заинтересовало подобное чтение, раз в неделю ходила домой к этой учительнице, чтобы вернуть старую и получить новую книгу, - и так, пока не перечитала всю серию.
 
Моя «идеальная мама» и внешне была очень симпатична, хотя не принадлежала к числу тех женщин, которые могли пробудить во мне страсть. Ей было тогда лет тридцать семь. Стройная; со светлыми, не слишком длинными, обычно распущенными и крупно завитыми волосами; с ясными серыми глазами; с мягкой, гладкой, теплой кожей и милыми ямочками на щеках. Она носила облегающие длинные платья, узкие юбки, модные короткие пиджаки. Но вообще она была такой… уютной, убаюкивающей, обволакивающей. Она не «возбуждала», а напротив – утешала и успокаивала.
Это были разные направления моих тогдашних «сердечных исканий»: в лице этой учительницы я словно обретала искомую добрую, мягкую, понимающую, улыбчивую «маму», а объектом «романтических» переживаний тогда еще по-прежнему оставалась моя возлюбленная учительница русского и литературы из сельской школы, которую я в сентябре отыскала в городе. Соответственно, и внешние «типажи» были разными.
Кареглазые, Лана, - это область эротики, - Маша снова улыбнулась привлекательной спутнице, жадно ловившей каждое слово из этой не вполне обычной истории девушки.
 
А с учительницей математики мы продолжали общаться и после девятого класса, когда она у нас уже не вела. В «учебно-производственном комбинате» я занималась на педагогическом профиле, и это было хорошим поводом предложить ей свою помощь с пятиклассниками, у которых эта женщина стала классным руководителем.
В десятом классе я училась во вторую смену, но в школу приходила на пару часов пораньше и сидела на уроках у своей «мамы», проверяя тетради или заполняя дневники за задней партой, или возилась с ребятишками, проводя у них различные классные часы и организуя всевозможные праздники. Это продолжалось два года, до самого окончания школы. У нас с этой учительницей до сих пор хорошие, теплые, дружеские отношения.
 
Ах да, в девятом классе я, кроме того, испытала лёгкую симпатию по отношению к нашему «социальному педагогу», которая разбиралась в истории с Мариной и приходила ко мне домой – что называется, «снимать побои», а затем представляла мои интересы у следователя. Тут всё просто: та же цепочка «страх, стыд – возбуждение – влечение».
Ещё она преподавала у нас физику, но уволилась, когда я пошла в десятый класс. И весь тот год я под разными предлогами ездила к ней на работу в её новую школу. Не знаю, зачем. Потом, когда я училась уже в одиннадцатом, она работала в УПК. Оказалось, что она знает программирование, и я обращалась к ней, когда начала учиться на курсах программистов. Она давала мне какие-то книги, и я даже один раз ездила к ней домой и познакомилась с её дочерью. Надо же, я об этом совершенно забыла и вряд ли вспомнила бы, если бы не начала тебе рассказывать. Потом я как-то перестала тянуться к этому человеку и вообще о ней не думала, так что мы больше и не виделись. Лишь много лет спустя я узнала, что она работает при церкви, оказывает помощь бедным, обездоленным.
 
Летом (мы тогда уже перестали общаться с Денисом, который мне не нравился, но при этом предъявлял «повышенные требования» - испытывая симпатию, искал поцелуев, объятий, уединенного времяпровождения, уже не удовлетворяясь совместными поездками к учительнице русского языка в другую школу или вдохновенными разговорами о нашей учительнице математики дома у моей бабушки) я сошлась с ребятами с соседней улицы, и там вновь пыталась обратить внимание на одного мальчика, Антона, чуть младше меня.
Мы несколько раз даже сидели в машине вчетвером: Денис с моей знакомой Оксаной и мы с Антоном. Но дальше дело почему-то не пошло, да не очень мне и хотелось. Непросто заставить себя симпатизировать хорошенькому мальчику, когда ты влюблена в женщину.
 
- Маш, - внезапно сказала Светлана, которая, по-видимому, пропустила всю последнюю часть рассказа, задумавшись о своём. – Я придумала одну вещь. Можешь считать, что на меня нашло вдохновение, если ты этому больше доверяешь… Давай не поедем домой, когда закончится путевка в санаторий. Я знаю, что ты так можешь, потому что ты порывистая и непредсказуемая. Для меня это, конечно, не характерно, но я сама не знаю, что со мной происходит, когда я рядом с тобой. Давай сдадим обратные билеты, снимем небольшую укромную комнатку и останемся здесь ещё хотя бы на неделю. Или махнём в какой-нибудь другой прибрежный городок, который будет только «нашим». У меня есть в запасе эта неделя до выхода на работу. С Валерием я как-нибудь объяснюсь. Хотя и представляю себе, как он удивится. Поговори с Константином Сергеевичем, прошу тебя.
- Ох, Лана… вот это неожиданно. Я, конечно, не против. Но не передумаешь ли ты сама? Давай подождем хотя бы пару дней, и если это твое «вдохновение» не покинет тебя, я поговорю с Константином… Ты не проголодалась, не замерзла? Я вот думаю, не зайти ли нам с тобой в какую-нибудь кафешку. Я угостила бы тебя чашкой горячего шоколада.
- Жаль, что я не вызываю у тебя желания изящно предложить мне бокал прохладного искристого шампанского «на роскошном чёрном кожаном диване», - рассмеялась Светлана, воодушевлённая своей великолепной идеей. – Но в целом твоё предложение мне нравится. Давай поищем какое-нибудь приятное местечко поблизости.
Подруги поднялись со скамейки и, покинув парк с розовыми кустами и ореховыми деревьями, неторопливо пошли по пестревшей вывесками мощёной аллее неподалеку от набережной, выбирая кафе для исполнения намеченного и продолжения разговора.
 
***
 
В кафе, уютном, тихом и располагающем к откровенной беседе, посетителей, к счастью, оказалось немного. Играла приятная музыка, зал был оформлен в нежных розовых и кремовых тонах. Маша и Светлана расположились возле окна за столиком на две персоны. Прекрасный, волнительный вид на темнеющее вечернее море и просторное небо с величественными нагромождениями белых облаков раскрывался из него взорам собеседниц. Девушка, спросив спутницу, что она предпочтёт, и получив в ответ, что это абсолютно неважно, заказала на свой вкус ассорти из ягод и кусочков фруктов со сливками, насыщенный горячий шоколадный напиток и соблазнительные пирожные.
- Позволь мне немножко за тобой поухаживать.
- Это такие неожиданные ощущения…
Некоторое время они посидели в молчании, просто наслаждаясь мгновением.
 
- Так ты и в старших классах была столь же «любвеобильна»? – наконец, спросила преподавательница, аккуратно отламывая изящными тонкими пальцами кусочек бисквита.
- Ах, Лана, ты не успокоишься, пока не узнаешь обо мне всего? Надеюсь, ты не только из любопытства предложила мне задержаться у моря ещё на недельку вдвоём?..
- Разве ты боишься, что, если я «прочту» всю твою книгу, мой интерес ослабнет?
- Не боюсь, потому что я каждый день продолжаю её «писать» и тебе никогда не «перечитать» всего. Надеюсь, правда, когда-нибудь настанет такой день, в который мы станем соавторами совершенно нового повествования. Я вообще не боюсь реальности.
Ну, а в десятом классе со мной произошел неожиданный резкий перелом. Знаешь, как в двенадцать лет, играя в куклы, я вдруг словно очнулась, пронзённая первым сильным и ярким чувством, и за один миг перенеслась из детства в отрочество, так и теперь, в пятнадцать, я вдруг поняла, что подростковый период позади и что начинается юность; это тоже произошло за какие-то пару дней – я даже не могу назвать конкретного момента.
 
Первого сентября десятого класса я, в числе прочих ребят, проводила школьную Линейку первого звонка. На этой линейке директор представила собравшимся новую учительницу информатики. Прежде у нас не было такого предмета.
Учительница оказалась молодой, активной, жизнерадостной, целеустремленной и привлекательной внешне. Мне кажется, весь тот год от неё вообще все в школе были без ума. Наш класс ходил к ней на два урока в неделю – как сейчас помню, по вторникам, с утра, перед занятиями в учебном комбинате. Я пыталась напроситься к ней и на уроки с другими классами, но учительница не позволяла; на вопрос «Почему?» отвечала оскорбительным «Вырастешь – поймёшь». Она вообще мало выделяла меня «из толпы», что меня очень обижало и злило. Я и в старших классах продолжала тесно общаться со своей «вымышленной мамой», которая у нас больше не вела, но в случае с учительницей информатики это была новая вспышка острой страсти совсем другого рода.
 
Эта молодая женщина была невысокого роста, с короткой стрижкой, красилась и одевалась со вкусом, по моде и как-то ярко. Тёмные волосы, чёткие губы, прищуренные серо-зелёные глаза, очень выразительные. Я перед ней ощущала себя бесформенным пятном. Вела я себя с ней довольно глупо. Часто, приезжая пораньше, приходила в её маленький кабинет – «лаборантскую» - и подолгу сидела за столом, жутко смущаясь и по большей части молча: я никогда не могла толком объяснить, зачем я пришла и чего хочу. Ещё меня очень раздражала, вызывая жуткую ревность, близкая дружба «информатички» с нашей школьной «вожатой» - педагогом-организатором, как это теперь называется.
Это было очень сложное чувство, которое доставляло массу неприятных ощущений и от которого я подсознательно пыталась избавиться, поскольку, может быть, в первый и единственный раз в своей жизни я влюбилась в женщину, которая была сильнее меня.
 
Уже ближе к концу десятого класса, когда мы начали общаться чуть теснее и я, наконец, услышала от неё небрежное и лаконичное признание того, что я «не дурочка», эта учительница неожиданно сказала, что я взрослею и мне нужен новый имидж.
Я долго думала (прежде я вообще мало заботилась о своей внешности) и для начала решила покрасить волосы в какой-то неброский оттенок типа светло-каштанового. Сделав это, я спросила у своего «магнита», что она об этом думает. Та сказала, что неплохо, но можно бы что-нибудь поярче. Тогда я просто «скопировала» ее облик: сделала подобную стрижку, покрасила волосы в чёрный цвет, купила себе точно такие же джемпер, кофту, брюки, блузку, синий костюм и босоножки на платформе. В начале одиннадцатого (хотя той учительницы уже и не было в нашей школе) начала краситься очень броско: длинные «стрелки» чёрной подводкой, темно-серые тени и яркая помада насыщенных оттенков необычных цветов, вроде синего. На параллели меня прозвали «Мэрилином Мэнсоном», чем я очень гордилась: я впервые начала привлекать внимание своей внешностью.
 
А ещё я однажды спросила у этой учительницы, как она думает, получилось бы у меня заниматься информатикой. Я сомневалась в этом, потому что была гуманитарием и лишь в десятом классе впервые в жизни увидела компьютер – это был громоздкий «Агат» без установленной на нём операционной системы, работавший с пятидюймовыми дискетами. Но мне было интересно попробовать и не хотелось отставать от хода времени, так что я уже подумывала о соответствующем образовании. Она сказала, что да, если бы я захотела.
И вот тогда я решила оставить литературу (теперь мне казалось, что пронзающая прежде «наивная классика» давно устарела) и окунуться в непривычный, стремительный, быстро развивающийся мир новых устройств и технологий, за которым видела будущее.
 
Всё лето после десятого я целенаправленно, упорно, нередко через силу занималась математикой и самостоятельно освоила весь курс алгебры и геометрии за одиннадцатый класс, так как помощи от учителя ждать не приходилось – эти предметы у нас вела директор, а она, вечно занятая на своей руководящей должности, была не слишком в них сильна. Записалась на курсы – для начала, операторов ПЭВМ, а потом и программистов.
После одиннадцатого вполне серьёзно собиралась поступать на специальность с красивым и сложным названием «Программное обеспечение вычислительной техники и автоматизированных систем» в местном государственном университете, но там был невероятно большой конкурс, так что, в конце концов, я решила пойти просто на физмат. Посещала подготовительные курсы по математике и физике. В результате всего этого в одиннадцатом классе я набрала сто баллов на «централизованном тестировании» по геометрии. У меня даже по русскому языку было меньше – всего восемьдесят девять.
 
Надо ли говорить, что при этом я постоянно ощущала явный дискомфорт и страх провала, а все мои действия, по большому счёту, были только болезненной попыткой заполучить расположение той, от кого я сильно зависела в эмоциональном плане?
Кроме того, я тогда «сражалась» с директором школы и даже придумала себе целую идеологию «борьбы с мировой несправедливостью в лице отдельно взятого человека» (хотя на самом деле причина моей неприязни к «директрисе», как я уже говорила, была также очень проста и крайне субъективна: в десятом она начала вести у нас математику и тем самым «разлучила» меня с моей прежней возлюбленной), и мне хотелось разобраться в её сфере настолько, чтобы однажды продемонстрировать ей своё превосходство.
 
Потом я, впрочем, передумала поступать в громоздкий и хаотичный университет, где мне не нравилось, и пошла в тот институт, где училась на курсах программирования, которые, кстати, через два года окончила с «красным» дипломом (хотя занималась столь успешно я отнюдь не потому, что поглощало собственно программирование, а потому что и здесь нашлись молодые яркие преподавательницы, смутно меня привлекавшие).
В этом институте выбирать было особо не из чего, и я поступила на экономику, тем более что моя мама считала перспективными, «престижными» и доходными лишь профессии экономистов и юристов и желала видеть меня кем-то из них. На втором курсе я перевелась на «Мировую экономику», так как мама хотела, чтобы я была не бакалавром, а специалистом, ибо бакалавриат она вообще не считала высшим образованием (к тому же, на «Мировой» изучали два иностранных языка – родные полагали, что это полезно для будущего, тогда как лично у меня способностей к этому было крайне немного), ну а потом, по маминому же настоянию, я перешла на «Бухгалтерский учёт» (к этому времени мама где-то услышала, что экономист – профессия слишком «абстрактная», тогда как бухгалтер – конкретная и востребованная), который уже совсем плохо понимала…
 
Ну, об этом будет отдельный разговор. А пока я просто хотела тебе показать, как сильно повлияла на меня эта учительница информатики, которая, надо заметить, уже через год уволилась из нашей школы, вышла замуж и уехала на Север, а я так и осталась далеко от своего магистрального пути на долгое время. Кстати, ей принадлежит и некогда знаменательная для меня фраза «Ты не из тех, кто поджимает лапки», сказанная по поводу моей «борьбы» с директором нашей школы. «Сражения» с той стали важной частью моей жизни в десятом и одиннадцатом классах, можно сказать, составив тогда её «смысл».
Ну, а когда уехала «информатичка»… Казалось бы, я должна была скучать и «страдать», но я, откровенно говоря, только вздохнула с облегчением, потому что других возможностей избавиться от этой болезненной зависимости не было, а я от неё устала.
 
В отрочестве и юности я вообще часто следовала за «магнитами» - что называется, «сотворяла себе кумиров», чтобы было «интереснее» жить. Позже это обратилось в склонность к «идеологиям», которые нужны были, чтобы обрести хотя бы какую-то точку опоры в шатком мире при неустойчивом окружении. Как упоминала прежде, именно под влиянием одной из таких «идеологий» я и продолжала «сражаться» с «двойственной» директрисой, хотя теперь мне кажется, что, как и у тебя, это было лишь определённой формой зависимости (образ мягкой «руководительницы» и, позднее, фетиш формы, усиленные «типажом», вообще характеры и показательны для ряда моих влюблённостей).
О, потом были ещё и другие «идеологии»… чего стоит одна только «идея служения Великой и Вечной Системе Железных Дорог», а несколько позже – сколько проблем принесла идея «сыроедения как пути духовного развития и движения к просветлению»!
 
Но вернёмся, однако же, в десятый класс.
Вместо трёх на нашей параллели было сформировано теперь только два класса. Из общеобразовательного «В» после девятого я попала не в гимназический «Б» (хотя была отличницей), а в «класс выравнивания» под литерой «А» из-за своего «девиантного» поведения и нахождения на учёте в «детской комнате милиции» из-за наделавшей столько шума единственной моей драки. Сначала в этом классе оказались и несколько мальчиков, но потом все они из-за неуспеваемости ушли из школы в училища, и в нашем классе остались одни девчонки, человек шестнадцать, которые называли себя «амазонками».
 
- Надо же, - сказала Светлана. – Как тебя только угораздило туда попасть?
- Сама не знаю, - ответила Маша. – Скорее всего «химичка», бывшая классной в «Б», не захотела меня брать к себе, потому что на протяжении всех этих трёх лет в новой школе испытывала ко мне явную антипатию. Она была, что называется, «мужененавистницей» с кошмарным характером и откровенно не любила всех мальчиков и почему-то меня – как будто чувствовала… Когда однажды на классном часе ко Дню Победы один ветеран в знак благодарности за «гостеприимство» хотел поцеловать ей руку, её лицо исказилось от отвращения и она отпрыгнула от любезного старичка на другой конец кабинета!
В «коррекционном» классе учиться было непросто. Как ты уже знаешь, я вообще не очень ладила с девчонками-сверстницами, куда легче общаясь с парнями, а тут они были ещё и агрессивными, слабо развитыми интеллектуально и духовно. Кстати, моя подружка Алёна перешла в этот класс со мной, и здесь мы уже почти не расставались, а я постоянно защищала её (она тогда была тихой, скромной девочкой маленького роста, с «кукольной» внешностью) от бессмысленных нападок наших «диких» одноклассниц.
 
- Да… Этот пример наглядно показывает, что какое-нибудь малейшее действие, даже случайно сказанная фраза может произвести «эффект бабочки». Людмила Владимировна «прицепилась» к отдельному слову, а последствия были на все годы твоей учёбы в вузе. Один эпизод подростковой агрессии и ответной самозащиты – и вот ты уже в классе «выравнивания»… Я помню: ваша драка произошла из-за того, что Марина потребовала у тебя извинений. Ты сказала, что она дура, потому что она назвала тебя лесбиянкой. Мне вот стало интересно: какие же основания она имела для того, чтобы назвать тебя так?
- Основания… Здесь было два «спусковых крючка». К тому моменту – а это был январь, начало третьей четверти девятого класса – я уже отказала в «отношениях» своему однокласснику Денису, хотя мы ещё продолжали общаться «по-дружески». Однажды он рассказал кому-то из класса, что я не раз «таскала» его за собой в другую школу к какой-то учительнице. Как-то на перемене девчонки из класса спросили у меня, знаю ли я о том, что в меня влюблён Денис, и зачем я постоянно езжу в другую школу. Я сказала, что о симпатии Дениса мне известно, но что «ответить» ему я не могу, - и дальше выдала привычный «спасительный» вариант: ещё в селе у меня возникло чувство к бывшему однокласснику Серёже, который сейчас тоже переехал в город и учится в спортивной школе, куда я и езжу в гости в его матери, которая в курсе моих чувств и поощряет их.
Кроме того, к той самой середине января я уже почти два месяца испытывала симпатию к нашей учительнице математики, чего совершенно не умела скрывать, так что не раз говорила об этом с Денисом, которого тогда всерьёз считала «другом» и которому доверяла, а также об этом знала моя новая подруга Алёна. С последней мы порой переписывались об этом и на уроках. Как-то раз, по чистой случайности, один любивший побаловаться двоечник, проходя мимо меня на перемене, схватил с моего стола стопку из тетради, учебника и дневника. Из дневника выпала записка, в которой я писала Алёне что-то вроде того, что наша учительница математики сегодня выглядит прекрасно и я не хочу, чтобы её урок так быстро заканчивался. Ничего особенно «интимного», но вполне достаточно для тех, кто «понимает». Подлый мальчишка поднял записку раньше меня, и я попыталась её отобрать, но он ловко перебросил её кому-то на другой ряд, а оттуда она попала уже и в общество наших «привилегированных дам», которые не преминули воспользоваться удачной возможностью узнать о «безупречной отличнице» что-нибудь «секретное», «компрометирующее». Наверное, многим из «таких, как я», известен этот постоянный страх сказать или сделать что-то не то, невзначай выдать себя и стать предметом всеобщих насмешек. Именно по поводу этой записки Марина тогда и выдала своей подруге Вале, на которую я, якобы, посмотрела «не так» («свысока», как изначально имела в виду та, которой вариант Марины и в голову бы не пришёл – слишком она была проста): «А может, ты ей понравилась? Говорят, она лесбуха и втюрилась в математичку».
 
Не люблю конфликты, но меня «задели за живое», и я вынуждена была защищать себя, хотя бы это и имело потом последствия в виде комнаты милиции и класса коррекции.
И кстати, совершенно не напрасно говорят, что наиболее агрессивно нападают на геев скрытые геи, которые не могут принять этого в себе. Когда Марина много лет спустя нашла меня в соцсети, я поняла, что истинной причиной её агрессии и претензий были её симпатия ко мне и страх признать это за собой. «Внутренняя гомофобия». Я (хотя и не ханжа) никогда не стремилась стать «лидером», «утвердить себя» в дикой подростковой среде такими «популистскими» вещами, как изъяснение на жаргоне, «презрение» к учителям, курение, употребление спиртного, посещение дискотек, смена партнёров, драки и прочее подобное. Но я никогда и не была трусливой. Да, мне могло быть очень страшно, но трусости я не проявляла. Марина ушла из школы, потому что в той ситуации – несмотря на всю её «браваду»: грубую брань, хвастовство, угрозы, грубую внешность, физическую силу, – я оказалась смелее её, потому что, когда она назвала меня лесбиянкой, я не принялась отрицать и доказывать, что это не так, а она не смогла проявить своих чувств – побоялась реакции тех, кто её «уважал» и считал ведущей, кто ей подчинялся.
 
Вообще же, мне было не привыкать к подобной «публичности». Однажды моя подруга по институту рассказала, как прочла в школьном туалете надпись: «11 А – лучший, не считая некоторых <её инициалы>». Произошло это после того, как она не смогла поехать куда-то на отдых вместе с классом, что называется, «по семейным обстоятельствам».
Аналогичным образом мне в старших классах пришлось прочесть прямо на двери школы большую надпись: «<Моя фамилия> - шлюха». Сделала её Валя, та самая подруга Марины, из-за моего «высокомерного» взгляда на которую и произошла та ситуация. Дело в том, что после случившегося тогда и ухода Марины из школы Валю перевели в другой класс, а в десятом мы с ней снова оказались вместе, так как на параллели теперь было всего два класса - «выравнивания» и «гимназический»; общеобразовательного не было.
Увидев эту надпись, моя мама, которая только начинала работать в нашей школе, пришла в негодование, но узнав, что имелась в виду не она, а я (ведь фамилия у нас одна), она успокоилась, если даже не испытывала некоторое удовлетворение. А я почему-то не расстроилась – напротив, я этим чуть ли не гордилась: не каждому дано, будучи отличницей, попасть в класс коррекции, получить прозвище «Мэрилин Мэнсон» и стать адресатом большой надписи на входе в школу. Правда, директор недолго дала мне испытывать чувство гордости, распорядившись закрасить надпись зелёной краской.
 
Но главное, и это я тоже уже не раз говорила: директор школы, начиная с десятого класса, стала сама преподавать математику на нашей параллели, лишив меня возможности ежедневно встречаться на уроках с моей любимой учительницей. Тогда мне показалось, что директор просто обеспечила себя учебной нагрузкой, отняв эти часы у прежнего педагога, а чтобы та «не скучала», её нагрузили вторым классным руководством – в том самом пятом классе, над которым я потом взяла двухгодичное «шефство».
Я не могла простить директору ни такого «издевательства над своими кадрами», ни её грубого вторжения на «нашу» территорию отношений. И, чтобы мне стало легче, я решила с ней «бороться». Это всё имеет прямое отношение к вопросу о субъективности и справедливости. Я оправдывала себя тем, что «сражаюсь» с «мировым злом» в виде его «локальных проявлений». В действительности мне не было никакого дела до «мирового зла». У меня отобрали единственного на тот момент человека, к которому я была сильно привязана и который относился ко мне хорошо и не отталкивал, и мне было больно.
 
Тогда на выставке ко Дню учителя в октябре я представила обширное сочинение, которое фактически стало моим «признанием в любви» нашей прежней учительнице математики. И хотя я там много писала о том, какой она прекрасный, терпеливый и отзывчивый педагог, хотя говорила о «глубоком уважении» и «искренней благодарности» по отношению к этому человеку, за всеми моими словами отчётливо стояло только одно: сильное влечение, мучительная неудовлетворённость и острая боль от вынужденной разлуки. Мне было неважно, какой она педагог (хотя она на самом деле была хорошим учителем); она просто мне нравилась, и мне хотелось общаться, быть рядом – вот и всё!
Учителя, да и ученики, были, что называется, «в шоке», когда читали это публичное послание, представленное на нескольких листах формата А4 как поздравительное сочинение к профессиональному празднику и старательно украшенное нарисованными жёлто-красными осенними листьями и школьными колокольчиками с бантами.
 
«Я очень тронута твоим сочинением», - крайне смущённо сказала мне та учительница при нашей следующей «случайной» встрече на лестничной площадке третьего этажа. Ей, наверное, и в голову не пришло ничего «плохого». Да мои слова, скорее всего, и не были для нее большим открытием, потому что я всегда говорила с ней вполне откровенно, ибо она к этому располагала своими добротой, мягкостью и спокойствием. Мне ничего не стоило совершенно серьёзно и искренне сказать ей, что она сегодня «очень красивая».
Мне вообще-то всё равно было, что обо мне подумают, хотя шуму это «сочинение» наделало достаточно – на него «отреагировали» все кто мог (передали и моей матери), и моя подруга Алёна сказала, что я смелая, а она «никогда бы такого не написала».
 
Я ведь в силу возраста тогда не понимала, что могу создать определённые проблемы другому человеку спонтанным воплощением своего желания «рассказать всем».
Но моя «избранница» была очень тактична. Когда спустя много лет в нашей школе случилась подобная история (восьмиклассница «влюбилась» в свою классную руководительницу и ревновала её ко всем – к одноклассницам и даже к её семьё, требуя повышенного внимания и чуть ли не угрожая), все они первым делом вспомнили меня, но той девочке с «объектом» повезло гораздо меньше – её классная не стала «вдаваться в тонкости», а просто «предала» её чувства «огласке» и отвела ученицу к психологу.
 
Своей публичной «откровенностью» я, пожалуй, ещё и хотела «отомстить» директору, которая тогда, как мне казалось, «тщетно пыталась войти мне в доверие».
Здесь тоже очень долгая история, в которую мне сейчас не хотелось бы углубляться. Могу сказать только, что с директором нас около трёх лет связывали этакие отношения «любви-ненависти», типичная «эмоциональная аддикция» (всё больше убеждаюсь, что у нас с тобой действительно много общего). С одной стороны, меня к ней по-своему «тянуло»; с другой – имели место многие вещи, которые я надеялась «исправить». Так, я мечтала вырасти, стать сильным математиком и заполучить во власть эту школу, чтобы проявить по отношению к нынешнему директору «великодушие», если она «раскается» и «исцелится». Меня даже преследовали сны на эту тему в разных вариациях.
 
Замечу, что когда я уже шла на медаль, директор довольно много мне «позволяла».
В одиннадцатом классе я пыталась перейти в другую школу: формально – потому что у меня были очень плохие отношения со злобной «химичкой», классной руководительницей гимназического «Б» класса, куда меня, наконец, перевели после ухода из школы сразу трёх претенденток на медали (речь об этом уже шла). О, каким драматическим казался мне наш «прощальный» разговор с директором, которая вообще всегда была хорошей актрисой и чуть не плакала, отдавая мне документы, в надежде, что я никуда не уйду, так как других претендентов на золотую медаль не было, а школе предстояла аккредитация.
 
В новой школе, однако, я проучилась всего неделю, а потом «поругалась» с какой-то вредной учительницей, получила по её предмету «единицу» («за поведение») и нашла в этом предлог вернуться обратно. «К нам тоже возвращаются те, кто уходили, и говорят: «Ваша школа – самая лучшая». Я смотрю в окно – вижу соседнюю гимназию, «соперницу через дорогу», куда многие от нас бегут, и такие слова мне становятся лестными, я вновь принимаю этих уходивших. Возможно, в нашей школе действительно есть учителя, которые «зарываются», ведут себя неприглядно, - мудро сказала мне тогда директор той школы. – Но ты уходишь обратно не поэтому, а потому, что хочешь вернуться».
Да. Дело, конечно, было не в полученной «единице», а в том, что я слишком сильно была привязана к своей прежней школе и к находившимся там прототипам «персонажей» моих болезненных фантазий, совершенно поглощавших меня на тот период.
 
Директор «сломала» меня тем, что вынудила переписать выпускное сочинение. Иначе мне поставили бы «четверку» уже на уровне школы, и мои документы, материалы даже не были бы представлены «наверх» для присуждения золотой медали. Сначала я, конечно, «взбрыкнула» и отказалась переписывать («Играть надо честно»), но дома мама устроила мне столь неприятный разговор, окатила таким презрением, что, когда предложили вторично, я согласилась. Собственно до медали мне не было особого дела, но невыносимо было терпеть оскорбления и игнор мамы, рассчитывавшей на «государственную награду». Я ещё по-прежнему наивно надеялась когда-то стать для неё хорошей, заслужить любовь.
Совершив этот «низкий» поступок (хотя, как я потом узнала, так часто делают во многих школах, просто меня к этому никто не готовил: «Представляешь, есть такие школы, где после экзаменов сидят и переписывают сочинения!» - лишь однажды сказала мне директор), я больше не имела права «бороться» - меня никто не воспринимал всерьёз.
 
Когда прошёл выпускной, мне показалось, что жизнь закончена, потому что без школы и тех, кто был мне дорог, я себе её пока не представляла. И я старалась удержаться там хотя бы в каком-то качестве, так что уговорила директора дать мне «кружок» и с сентября начала трудиться в своей школе «педагогом дополнительного образования» - занималась музейной работой и краеведением, потом была редактором школьной газеты и альманаха.
Меня привлекала не столько сама по себе такая деятельность (хотя в целом она и была мне интересна), сколько возможность остаться рядом с теми, к кому я была привязана. У меня всегда всё было очень субъективно. За это меня много критиковала «холодная», властная, жёсткая, волевая и «бездушная», как робот, мама, утверждавшая, что отношение к предмету не должно зависеть от личности учителя, - у меня же оно зависело напрямую.
Впрочем, я и до сих пор не могу заниматься тем, к чему не испытываю душевного расположения – будь то подлинного или же опосредованного чувствами. Поэтому мои поступки зачастую так слабо сообразуются внешне с реальным положением вещей.
 
Приведу наглядный пример.
Может быть, ты помнишь, как в конце прошедшего учебного года была кафедральная рассылка для преподавателей по поводу грантов западных стран. Константин Сергеевич любит книги больше, чем технику, поэтому указал мой электронный адрес, чтобы письма с кафедры получала и передавала ему я. Так вот, один из ваших сотрудников устроил в связи с этим письмом «патриотическую акцию», разослав всем остальным адресатам рассылки сообщение, что не намерен участвовать в этом проекте, потому что гранты учреждены враждебными нам странами, применившими к России санкции. Ты наверняка это помнишь, потому что у вас такое событие, конечно, обсуждалось.
 
- Ещё бы, разумеется, помню. Как помню и то, что ты в этой сумбурной истории единственная хотя бы как-то поддержала этого «странного» преподавателя, тогда как остальные благоразумно предпочли сделать вид, что их это не касается.
- О да… Но ты думаешь, что меня действительно интересовала политика?
- Даже не знаю, что и предположить… Может быть, тебе нравился тот преподаватель?
- Нет, он никогда не нравился мне как мужчина, хотя мне неоднократно и пытались для чего-то приписать несуществующую симпатию к нему. На самом деле, тут было две причины, вообще мало связанные как с этим человеком, так и с грантами или санкциями.
 
Первая была такая. Когда я вижу группу людей, «мыслящих в одном направлении», то вспоминаю книги Вадима Зеланда по «Трансерфингу реальности», и меня невольно так и подмывает «погасить» этот «маятник», качнув его в другую сторону.
Так, однажды заместитель председателя нашего «садового товарищества» устроил голосование по вопросу о том, стоит ли применять пени к тем, кто не внес вовремя членские взносы. Он ходил по дачам и собирал подписи; активные старушки бурно высказывали своё мнение, и, естественно, должников все осуждали. Когда же этот человек пришел ко мне и начал обстоятельно всё разъяснять, я спокойно и молча выслушала его долгие «разглагольствования», а когда он протянул мне для подписи лист, где уже была выстроена при помощи слова «за» ровная и красивая колонка… мне почему-то так невыносимо, непреодолимо захотелось «сломать», нарушить этот отчётливый столбец, что я не выдержала и написала «против». Не знаю, почему. По большому счёту, мне вообще не было дела ни до коллективных голосований, ни до должников, ни до пеней.
Так и в случае с той рассылкой. Вот написал смелый неординарный преподаватель искренний человеческий призыв к вам, а ни один коллега ему не откликнулся. Мне судорожно захотелось нарушить всеобщее трусливо-«правильное» молчание, и я не успокоилась, пока не разослала вам всем свое «+1» и прочее в качестве ответа ему.
 
- Ты мне просто заново раскрываешь мир, Маш. Самое удивительное, что то, что ты говоришь о субъективности, - правда; это действительно нередко имеет место, как теперь понимаю. Просто я никогда об этом не задумывалась. Ну, а какая же вторая причина?
- Ты, Лана.
- Я?
- Ну да. Я скучала по тебе. И когда увидела, что среди двадцати восьми адресатов «патриотического послания» есть и ты, я подумала, что всё равно не решусь пока написать тебе, так пусть хотя бы таким способом ты получишь моё письмо. Если ты тот человек, каким я себе тебя представляю, ты всё поймешь, почувствуешь, несмотря на то, что фактически, внешне мое письмо не будет иметь к тебе никакого отношения. Может быть, ты даже не осознáешь. Но всё мое послание было пронизано устремлением к тебе.
 
Вероятно, ты помнишь и ту статью, которую я опубликовала в научном сборнике в конце года. Тема её мне действительно была интересна, иначе я не стала бы писать. Но главная причина была не в этом. Я опять же «старалась» «для тебя» - мне хотелось, чтобы ты прочла эту статью, чтобы ты увидела, что и у меня есть способности к научной работе. И мне было не жаль потраченного времени, даже несмотря на отказ в аспирантуре.
Так что влечение к тебе положительно сказалось на моей как учебной, так и творческой продуктивности. Я ведь и стихи для творческой части дипломной работы выбирала с расчётом на то, что можешь их прочитать, и вкладывала в них что-то «для тебя».
- Я читала, Маш. И стихи, и статью, и электронное письмо…
 
- Спасибо, Ланочка. Но к чему я всё это говорила?..
Ах да, я остановилась на том, что, окончив школу, осталась работать в ней. Но, в то же время, у меня появился институт, «переходным мостиком» к которому были курсы. О, я очень полюбила наш институт. Я вообще всегда и по любому поводу испытываю бурные, страстные, болезненные чувства и эмоции. Школа сразу поблекла в лучах нового объекта моего сильного притяжения. И все учителя как-то сразу остались в прошлом.
Но это было потом. Я немного забежала вперед, чтобы бегло, но по возможности полно обрисовать тебе свои отношения с нашим директором – с учётом того, что у тебя в старших классах была своя история подобной зависимости. Однако же, кроме этого человека, уже и в десятом классе у меня появлялись другие «значимые люди».
 
- Так мы ещё не закончили даже с десятым классом? Маша, да ты просто феерия.
- Хм, когда я однажды сказала Наташе, что хочу превратить свою жизнь в большой и яркий фейерверк, моя подруга с иронией ответила, что праздничный салют – это когда раз и навсегда, а у меня так – сплошная череда более или менее заметных «вспышечек»…
Ну, собственно о десятом классе почти нечего больше рассказывать. Там была ещё одна учительница физики, которая некоторое время работала у нас после увольнения прежней, совмещавшей с уроками обязанности социального работника. С этой новой учительницей нас связывала произошедшая на её уроке неприятная история с одной моей одноклассницей. Это был единственный раз, когда я не сдержалась и в ответ на агрессивный выпад в мой адрес, выбежала из класса и ревела в туалете. Фрейдовская теория аффективных состояний как источника «напряжения» и последующих симпатий, как я теперь понимаю, вообще многое объясняет… Эта «физичка» совсем недолго у нас вела: у неё имелась основная работа в другой школе, а преподавать нам было трудно.
 
Потом, на «площадке» после десятого, где мы с одноклассницей отрабатывали практику от педагогического профиля учебного комбината, была ещё учительница музыки, которая дорабатывала в нашей школе до отпуска, а потом переходила в другое место. Она вела со старшими девочками странные разговоры: что-то вроде того, что в макияже нужно делать акцент на что-то одно – либо на глаза, либо на губы, но губы вообще лучше не красить ярко, так как это характерно для женщин легкого поведения, поскольку губы ассоциируются с женским половым органом, и всё в таком духе.
Ещё она мне льстила, говоря, что я способна хорошо петь. Петь-то я действительно любила, но вот музыкальным слухом и красивым голосом никогда не отличалась. Но тогда я поверила этой учительнице и решилась выступить на каком-то концерте в нашем лагере. Я была очень рада и горда, долго репетировала, для выступления нарядилась. А когда запела при всех, то сама услышала, как плохо у меня это получилось… Может, конечно, и не совсем ужасно, но не идеально точно, а я всегда была перфекционисткой.
Потом эта учительница звала меня ходить к ней на кружок в досуговый центр; обещала, что возьмет меня выступать на День города на большой площадке, но после пережитого «позора» я ей уже не верила и на кружок не пошла, так что больше её и не видела.
 
Ну, также в десятом классе я заполучила свою первую кассету с песнями «Юрки» Шатунова и вечерами сходила с ума, бесконечно слушая его чарующий голос.
Кажется, никаких больше влюбленностей именно в десятом классе у меня не было.
 
- Я так чувствую, нам непременно нужно будет остаться здесь ещё на неделю, чтобы я могла всё-таки составить в своей голове цельную картинку… хотя и не только для этого.
- Значит, ты ещё не утратила своего «вдохновения» на этот счет? Я не против, Лана; на мой взгляд, это прекрасная идея. Но давай пока не будем торопиться объявлять об этом нашим спутникам. Сначала проверь себя; пойми, действительно ли тебе это нужно, чтобы я не радовалась на пустом месте, не настраивалась на нереальное и не разочаровывалась.
 
Шоколад был выпит, а фрукты и пирожные съедены.
- Но мы ведь не пойдем сейчас в санаторий, правда? – спросила Светлана.
- Ты еще не устала от нашего общения? – усмехнулась Маша. – Что же, можно отправиться на пляж – мне хочется проводить возле моря как можно больше времени, пока мы здесь, тем более что сегодня тепло и ясно, а на набережной всё равно уже людно.
 
- Скажи мне, - вдруг спросила Светлана, когда они вышли из кафе и уже направлялись к морю, - а ты когда-нибудь писала стихи обо мне?
- Почему ты спрашиваешь? Вообще, писала. У меня даже был такой период, когда я писала о тебе много, постоянно, потому что, как только я переставала, эти чувства, не находя выхода, начинали теснить меня изнутри; это было трудно вынести; казалось, что можно сойти с ума. Стихотворений двести пятьдесят за очень короткий промежуток времени. Одно из этих своих произведений о тебе я даже выложила на своей странице на литературном портале. Это был, что называется, «крик души», этакое «послание во Вселенную». Я опубликовала стихотворение на сайте, и с тех пор мне всё казалось, что что-то должно произойти. Оно было таким «неостывшим», что просто не могло не привлечь внимания читателей. Его много читали, хотя не оценивали, не комментировали. Вселенная как будто молчала, выжидала. Я затаилась. Думаю, наша встреча была ответом.
 
Глава 16. Окончание школы
 
Они сидели у моря, на большом прогретом камне, в укромном месте, где поблизости не было людей, держались за руки и пожирали друг друга глазами – жадно, страстно.
- Не могу без тебя, - шептала Светлана со слезами. – Я с ума сойду. И минуты без тебя не могу. Всего лишь прошли по улице от кафе до пляжа, а такое ощущение, что цéлую вечность не говорили, не соприкасались. Со мной в первый раз происходит такое! И я не нахожу из этого выхода. Я не хочу уезжать отсюда, я не перенесу разлуки с тобой…
- Ланочка, успокойся, пожалуйста, мы ведь совсем не расстаёмся, - попыталась утешить подругу Маша. – У нас впереди ещё достаточно времени, и дальше всё зависит от нас.
- Не знаю, почему, но я вдруг так остро сейчас почувствовала всю эту пустоту и беспросветность, которая обрушится на меня, когда у нас не будет возможности проводить вместе всё свое время. Там, в городе, когда мы вернёмся, и настанет осень, и начнется работа… Может быть, ты об этом не думаешь – потому что у тебя это отнюдь не первый такой случай, и я для тебя – всего лишь мимолётный волнительный эпизод…
- Ну что ты, это совсем не так…
 
- Хорошо, не будем о грустном – расскажи лучше об одиннадцатом классе. В твоих историях, увлекательных и насыщенных, можно почерпнуть немало жизненной силы.
- Что ж, рассеяться не помешает… В одиннадцатом классе я продолжала шефствовать над уже шестым классом прежней учительницы математики, «бороться» с директором школы и слушать по вечерам Юру Шатунова. Многое из этого времени я тебе описывала.
Но постепенно здесь появилось и кое-что качественно новое…
 
Со второго полугодия я начала ходить на подготовительные курсы (по математике и по физике) в единственный в том городке государственный университет-«монополист», а также в свой будущий институт – трижды в неделю допоздна учиться программированию.
Мы очень сблизились с Алёной и много времени проводили вместе. Нашим любимым занятием тогда было «бродить» долго и бесцельно по улицам, особенно вечерами, и просто смотреть на мир вокруг и на то, как живут другие люди, а также разговаривать: поднимать и пытаться разрешить для себя сложные «метафизические» вопросы, мечтать, представлять своё будущее. Ещё мы любили ходить в гости к своим учителям.
 
- И каким же ты видела тогда своё будущее?
- Трудно сказать. Отчасти потому, что не помню точно. С другой стороны, чего-то определённого я себе, наверное, и не представляла. Могу сказать, что, вообще-то, человеком я всегда была замкнутым. Просто в детстве мне было очень плохо дома, поэтому я с довольно ранних лет и бежала оттуда за «спасением» вовне. Если бы дома всё устраивало, то выбираться из своей «раковины» мне бы, скорее всего, совсем не хотелось. Я вполне «самодостаточной» была уже тогда – в подростковом возрасте и в ранней юности, одна не скучала, а творчество порой захватывало и поглощало меня целиком (правда, в старших классах я «развивала ум» и тяготела к «футуризму», экспериментам с формой, сложно-громоздкому стихотворному выражению мысли, что сейчас мне чуждо).
 
И вот при такой замкнутости мне приходилось постоянно быть на людях. С этим было связано одно моё сильное и показательное, хотя и простое, подростковое желание. Я всё время мечтала иметь свою комнату. Какую угодно крошечную, но свою. И у меня в старших классах было такое своеобразное «развлечение»: когда я видела маленькую комнатку (любую, даже школьный туалет для учителей, причем именно маленькую, так как к мысли о том, что мы обречены на нищету и не заслуживаем большего, родители приучали нас с братом с детства), то «автоматически» представляла ее «своей» и мысленно начинала «обставлять» в своём вкусе. Как правило, «претензии» исчерпывались кроватью, столом со стулом и шкафом для книг. Дверь, окно. Если помнишь, в подобном духе Бальзак описывает комнатку Евы, сестры Люсьена, в романе «Утраченные иллюзии».
Как-то мне в голову пришла такая мысль: не эти ли детско-отроческие «мечты» о скромном уединении, в конце концов, и привели меня на дачу, где я живу теперь? Не потому ли я до сих пор нахожусь там, что на уровне подсознания ещё тогда «запретила» себе иметь большое, просторное и светлое жилье – сама отняла у себя (не без влияния внушений мамы и бытовых реалий, конечно) право на достойную, обеспеченную жизнь? Да, я уже не ребёнок, и я стараюсь работать над этим в себе, помнить об ответственности.
 
Припоминается по этому поводу и ещё один момент: в детстве (именно в детстве, отрочестве, ранней юности, то есть до восемнадцати лет – до «бунта» и попыток сбежать из дома любыми путями, во что бы то ни стало) я всегда тяготела к «оседлости». Например, искренне любила школу, где все были знакомыми, всё казалось привычным (как писала я тогда в одном из своих стихотворений: «Крапивки блеклые на подоконнике – / И не уйти от них мне никуда»), и мечтала о «непритязательной» работе учителя, чтобы всю жизнь провести в этой атмосфере «уюта» и «домашности» классных кабинетов.
Вот и вылилось это со временем в гипертрофированное «домоседство», болезненную и неодолимую привязанность к своему маленькому, простому «бедному уголку», к своему замкнутому, по большей части воображаемому, миру (не правда ли, напоминает обстановку жизни героев во многих произведениях моего любимого Достоевского?).
Психологи говорят, что и столь приятная и сладкая людям ностальгия, тоска по чему-то минувшему есть не что иное, как типичное проявление «динамического стереотипа»…
 
У меня уже во взрослом состоянии нередко возникала такая мысль, что хорошо бы мне, помимо литературы, ещё «для жизни» занятие найти (как религиозным людям нужно иметь «нехлопотное рукоделие» на то время, когда «устанешь и будешь не способен молиться») – тихое, мирное, спокойное, привычное, не требующее больших затрат душевных, умственных, эмоциональных, физических сил и времени. Не потому что так уж хочется «самореализации» или «принесения пользы»… а просто чтобы оставили в покое, чтобы казаться со стороны «обычной», чтобы не отвлекаться от главного для себя – созидания – на «борьбу», на вынужденную необходимость оправдываться перед кем-то (прежде всего, родными) за свой образ жизни, отстаивать право на особое видение и творческое преобразование мира, утверждать себя среди людей такой, какая есть…
Ведь с самого детства меня заставляли чувствовать себя «ненормальной» по поводу занятия литературой, высмеивали и пытались перенаправить мои силы в другое русло. Может быть, лишь когда я уехала сюда и начала учиться в нашем институте, я впервые встретила людей, которые относились всерьёз к творчеству, и наконец поверила в себя.
 
Сейчас я не представляю себя нигде, кроме литературы, и не думаю, что это хуже, чем то, что пыталась навязать мне моя мать, не понимающая ценности писательского труда.
Тогда же, к концу одиннадцатого класса, я не думала, что можно писать не только «для души», что можно сделать это основным делом своей жизни. Так что заниматься в качестве основной работы, как говорила, хотела преподаванием в школе и творчеством на досуге, а также освоением всевозможных интересующих сфер деятельности (компьютеры, философия, психология), вообще «расширением» своего сознания. Позже такого, чтобы я чётко видела себя на каком-то конкретном месте навсегда, у меня не было. Хотела сделать свою жизнь максимально насыщенной, полной и яркой, попробовать себя в разном. Это неудивительно: когда «своё» дело под запретом, в череде других найти себя сложно.
 
Поскольку и в собственной семье, и во время учёбы в селе, и в новой школе в городе я попадала в какое-то странное, не соответствующее своим потребностям окружение, то у меня тогда довольно явственно присутствовал страх перед знакомством и общением с новыми людьми. Однако теперь, в одиннадцатом классе, я начала ходить на занятия по программированию в институт, где учились, в основном, взрослые, уже работающие, люди, и одногруппники, на удивление, относились ко мне хорошо: признавали равной себе, считали способной, интересной и весёлой, вовлекали в разговоры, прислушивались.
Благодаря этим курсам я поняла, что ко мне в принципе могут относиться так, как я хотела бы, только для этого нужно выбирать общение с людьми «подходящими». Поэтому, окончив школу и поступив в институт, я решила «начать с чистого листа», так что с этого периода отношения с окружающими людьми стали в основном хорошими (я старалась быть доброжелательной к другим, по возможности помогать всем, кому требовалось, но главное – исчез страх; стоит учесть и избирательность в сближении, конечно). Но замкнутость, недоверчивость, скрытность во многом во мне остались.
 
Осознав свою «исключительность» (не в том смысле, то я лучше всех, а в том, что я сама наделена таким сокровищем, как уникальная Душа, и что мне нет необходимости постоянно оглядываться на других, искать чьего-то одобрения), лет в шестнадцать- семнадцать я вдруг начала страстно мечтать «о мировой славе». Понимаешь, я осознала, что если захочу, то могу стать известной, что у меня для этого есть определённые способности в какой-то сфере, которых именно в таком виде нет больше ни у кого.
Хотя и в институте надо мной смеялись, когда я свободно высказывалась в том духе, что считаю себя, и вообще каждого человека, особенным и наделённым собственной миссией и что не стоит в угоду моде и чужому мнению становиться «клоном», созданным путём слепого копирования чужого образа, ставшего популярным. Первое время даже Люда переглядывалась при этом со стайкой сереньких, однотипных наших одногруппниц, как будто нарисованных «под копирку». Но меня так долго ненавидели и гнали в семье, что из подобной ситуации существовало только два выхода: поверить в свое ничтожество и «сломаться» или противопоставить непониманию чувство собственного достоинства и, несмотря ни на что, остаться собой, продолжать (по Зеланду) «следовать своему кредо».
 
Немало поколебавшись, я всё-таки выбрала второе, и не думаю, что это было сложнее.
И когда я позволила своему «Я», на тот момент довольно жалкому и забитому, распрямиться внутри себя, оно не сразу поверило в то, что его заметили, - зато потом выдало гипертрофированный ответ: я не просто приняла себя – я, можно сказать, на какой-то период чуть ли не влюбилась в собственную персону. Я неподдельно любовалась собой. Своим ярким, необычным внешним видом, своими недюжинными умственными способностями и успехами в обучении, своим умением красиво, грамотно говорить и «картинно» держаться на публике. О, не буду скрывать, я прошла через определенный этап нарциссизма. Я тогда много выступала в институте на семинарах, в школе на линейках и экскурсиях, в литклубе, да и вообще при всяком удобном случае.
 
В городской литклуб я попала ещё в девятом классе, благодаря работавшей в областной газете дочери заведующей школьным музеем из села. Я посещала его, потому что мне требовалось показывать кому-то свои многочисленные стихи, но вообще-то мне не очень там нравилось: уровень текстов в целом был низок, а самомнение и претензии авторов велики. Как раз примерно на первом курсе моя «покровительница» как-то отправила меня за рецензией к одной именитой местной писательнице - искусствоведу художественного музея, и мне показались не слишком лестными её вполне обоснованные замечания.
В юности впечатлительные творческие люди всё воспринимают слишком остро, вот и я после этой встречи перестала посещать литклуб и вернулась в местную культурную среду лишь на первом курсе своего второго института. Та писательница, кстати, произнесла хвалебную речь на презентации моей первой «официальной» книги, и многие молодые «студийцы» долго недоумевали, как мне вообще «удалось затащить» её на мероприятие.
 
Тогда же, в шестнадцать, моим кумиром был Наполеон Бонапарт… Думаю, многие в юности прошли через увлечение его «отрицательным», но очень харизматичным образом.
Нашего директора школы по аналогии с ним я называла «маленькой императрицей» и мечтала со временем занять её место в стенах школы – «большого многогранника». Эти темы – мирового господства, царских кровей, громкой славы как главной жизненной цели – я некоторое время с огромным удовольствием развивала и «в теории», и в своих литературных опытах. Я тогда не писала просто «стихов» и «рассказов» - у меня были сплошь грандиозные «поэмы» и «философские трактаты», а школьные сочинения могли занять толстую тетрадь. Мои вдохновение, энергетика и работоспособность того периода имели колоссальные масштабы: учёба в институте, на курсах, работа в школе, творчество.
 
Вообще, я ещё в восьмом классе поняла, что в литературе (да и вообще во всём, наверное) главное – это доверие к своей Душе, смелость и готовность к экспериментам. Когда в двенадцать-тринадцать я впервые столь остро и ярко влюбилась, моя Душа вдруг заговорила не только в тайных дневниках и стихах, но и в школьных работах (как сейчас помню, первое из таких сочинений было по «Асе» Тургенева), которые сразу заметили увлечённые словесностью учителя. Жажда новаторства, судорожный поиск, самозабвение на грани сумасшествия, как я чувствовала, могли стать залогом успеха.
Позже я и в самом деле многого добилась в литературной среде, легко пройдя всего за несколько месяцев тот путь, к которому некоторые люди целенаправленно шли годами. Но это было уже года в двадцать три. Да и быстро мне наскучили эти бессмысленные «игры». Хотя, признаюсь, полная творческая самоотдача, совершенное освобождение от всевозможных стереотипов, волнительное ощущение полета, соприкосновения с душами читателей и слушателей, выступления на литературных вечерах привлекают и сейчас.
 
Вот… это если характеризовать моё состояние в одиннадцатом классе в общем.
Если же говорить о конкретных «влюблённостях», то немало их было и здесь…
 
***
 
…Знаешь, Лана, это, оказывается, так трудно – постоянно «очищаться», непрерывно стирать свои прежние воспоминания, чтобы освободить место для нового «вдохновения». Казалось бы, что дорогого и значимого может быть во всех этих бесполезных образах, несбывшихся мечтаниях, чьих-то обрывочных фразах, собственных несказанных словах? А ведь я всё продолжаю цепляться за то, что переполняет мою память, хотя и понимаю, что среди пустой шелухи едва ли наберётся несколько крупинок драгоценного опыта.
В Хо’опонопоно говорят, что нужно уметь доверять – что Бог сотрёт лишь ненужное, изжитое. И я знаю, что это действительно так. Но иногда не могу принять этого, понимаешь? Мне кажется тогда, что я лишь безвольная кукла, пустой сосуд, безликое эхо. То же, что меня мучает, делает меня отдельным человеком – со своим, личным, прошлым.
 
Я ещё не научилась быть «жрицей» и постоянно «ропщу», как это было, к примеру, когда меня впервые отправляли от нашей области на большое писательское совещание.
Мама тогда дала за меня согласие руководителю регионального отделения Союза писателей, а меня лишь «оповестила» об этом, и мне ничего не оставалось, кроме как принять. Мама тогда много говорила мне о том, что я неблагодарная, что я получаю даром то, к чему другие стремятся годами труда и унижения, поэтому не имею права отказаться. И я тогда всё думала: я просто жрица – мне уготовано творить, и у меня нет возможности отклониться от основного пути и строить собственную жизнь по личному плану. Я могу ревностно исполнять возложенные на меня свыше «обязанности» или отказаться от них, но я никуда от этого не уйду. Я нередко думала, что, если бы так можно было сделать, я бы с удовольствием обменяла свой «талант», настойчиво требующий самозабвения и самоотречения, на полнокровную и счастливую «земную» жизнь «обычного» человека. Но ведь так нельзя. Выбор лишь формален. Я могу писать, если чувствую «вдохновение», - или отказаться от «повиновения» ему, сломать карандаш и захлопнуть тетрадь. Но если я соглашусь, то забуду о себе, о мире, обо всём, буду ощущать полёт и хотя бы на короткое время стану счастлива. Если же откажусь – испытаю подавленность, бессилие, злобу… и, тем не менее, не стану «обычной», а «истина всё равно прорастёт сквозь пламя». У меня нет выбора. Это только видимость выбора, это как риторический вопрос. Я не свободна.
 
Вот и снова я «протестую». А всё потому, что мне не хочется стирать тебя, Лана; не хочется отпускать тебя и забывать. Если бы ты знала, какая мука охватывает меня, когда я вижу это тонкое золотое кольцо на безымянном пальце твоей правой руки. Хотя, в идеале, брак не делает кого-то собственностью другого, этот человек, Валерий, всё же имеет на тебя какие-то «права». Я – нет. Я знаю, что никто не появляется в нашей жизни случайно, что вот и ты скрыто существовала в моём подсознании до тех пор, пока не «проступила» в моих снах. Но боюсь, что ты дана мне не для личного счастья, а в рамках всё той же «миссии», служения – как очередная возможность очиститься и испытать вдохновение.
И что из того, что я не хочу отпускать, не хочу забывать, не хочу превращать наши чувства – такие реальные, жизнеспособные, страстные и в какой-то степени даже «плотские» – в мимолётные, легковесные строки? Мы здесь только гости, куклы, жрецы; мы не имеем права злоупотреблять расположением хозяина и вынуждены довольствоваться отведённым нам скромным уголком и предписанным распорядком.
 
Вот это-то и вынуждает меня «бунтовать», хотя я искренне верующий человек. Нам постоянно напоминают о том, что мы здесь «только гости». Но разве я просилась «в гости»? Разве умоляла своих родителей, у которых якобы «завелась сама», произвести меня на этот свет?.. Или всё так и было когда-то, просто я этого не помню?
У моей подруги Наташи есть хороший рассказ, в котором мир предстаёт циклической компьютерной игрой с повторяющимися уровнями. Мы заключены в этой игре, Лана, и вынуждены играть по установленным правилам, потому что нам самим так выгоднее – ведь из этой игры все равно никуда не деться. Тому, кто находится внутри, не взломать исходной программы. Об этом Трансерфинг. Ну, отклониться ненадолго, «побаловаться», погулять по ячейкам матрицы – может быть. Но потом всё равно придётся вернуться обратно и занять своё место в рамках системы. Я чувствую, что ты – только временно. Ты предлагаешь остаться, и я этого очень хочу. Взяться за руки и сбежать без оглядки. Но понимаешь, нам всё равно не выбраться за границы. Нас рано или поздно поймают и накажут, нам ничего не простят, и от этого не забудешься. Понимаешь, я почему-то так и вижу этот момент. Нет, я не способна прорицать будущее, но эта система однажды уже заставила тебя пойти против меня, хотя между нами никогда не было личной неприязни… А впрочем, ничего нельзя знать наверняка. Человеческий ум, каким бы ни был мощным и тренированным, всего лишь «компьютер» и не способен постичь Высшего Промысла.
 
- Ты пугаешь меня, Маша, - сказала Светлана, судорожно вцепившись своими красивыми пальцами в тонкие запястья спокойно рассуждающей писательницы.
- Опять? Ты еще не устала бояться? Можно делать всё, что угодно: краситься, как Мэрилин Мэнсон, наносить на нежную кожу грубые татуировки, пятикратно прокалывать уши, вызывающе декламировать напоказ дерзкие стихи, пить, менять партнёров и разными другими способами пытаться «взломать стереотипы»… ты не освободишься от своего клейма – от своего «дара», не станешь другой и никуда не уйдёшь от самой себя.
 
Вот с тем проводником… я как-нибудь позже расскажу тебе об этом подробнее. Да он яркой кометой ворвался в мою жизнь и всё в ней перевернул, хотя я, может быть, и не была в него «влюблена» – просто ощущала его «судьбоносность». Так «сильно», так страстно, так «по-настоящему» я провела эти двое суток нашего совместного пути.
А потом он исчез. Я несколько лет – не месяцев, а лет! – искала его, пытаясь понять, что вообще со мной тогда произошло и как мне быть дальше, если не могу по-прежнему. Общалась с его коллегами, с поездным электромехаником из той бригады, отыскала в социальной сети напарника того человека и даже встречалась с этим парнем в вашем городе, узнала адрес его прописки, видела его отца, говорила с сестрой, сохраняла подписанные её мужем извещения о получении отправляемых мною на этот адрес писем и бандеролей с книжками стихов. Но – самого проводника я так больше и не видела.
Он был нужен, вероятно, для того, чтобы я оставила свою провинцию и перебралась в большой город с более благоприятной для себя средой и широкими возможностями – как, впрочем, и хотела сама, но без этого не нашла бы силы. Он сыграл свою роль, и все мои попытки «заполучить» его в другом качестве оказались бесполезными. Поверь, я очень много ресурсов отдала этим поискам. Чужой путь всегда энергозатратен и труден.
 
Ты можешь требовать, можешь «укреплять намерение», использовать «артефакты», повышать энергетику, совершенствовать себя… ты даже можешь добиться определенного результата, потратив на это кучу сил, времени, как, например, было у меня с математикой, информатикой, экономикой. Но рано или поздно ты устанешь, ибо это не твой путь.
Ты всё равно вернешься на свой, где уже мог бы стать победителем. Так задумано.
 
И вот ещё что, Лана. Если бы я хотя бы не была для тебя первым опытом…
Тогда, даже предполагая, что наши отношения – лишь на короткий период, я могла бы позволить себе «отклониться» от своего основного пути, чтобы получить свою «долю удовольствия». Но в случае с тобой я просто не имею на это права. Наслаждение перейдет в мучение, когда нам придётся расстаться, а мы, скорее всего, всё равно вынуждены будем это сделать, потому что я не верю в твою решимость, да и не хочу разрушать твою жизнь. Ты сводишь меня с ума, моя девочка, и я уже не знаю, что мне сделать, чтобы стало легче.
 
Светлана сидела рядом и неотрывно смотрела на писательницу своими прекрасными шоколадными глазами, полными боли, слёз и ужаса. Маша спонтанно произносила речь, после которой другие могли бы принять её за человека на грани сумасшествия.
В этот миг преподавательница отказалась бы от всего на свете, только бы всегда быть с этой девушкой и чтобы всегда длилось это лето у тёплого моря под лёгкими облаками.
 
- Пожалуйста, не оставляй меня… не дай мне пойти на поводу у «системы»… если я не безразлична тебе, - горячо прошептала она, когда Маша сделала паузу в своём монологе.
Маша посмотрела на эту прекрасную женщину открытым, долгим, глубоким, но каким-то отстраненно-«художническим» взглядом, как на натуру для изображения, а не как на живого, близкого, трепещущего в ожидании сближения человека.
 
Наконец, девушка отвлеклась от внутреннего течения своих мыслей, протянула руку и нежно погладила Светлану по прекрасным вьющимся каштановым волосам.
- Если бы ты знала, как ты хороша в своём коротком бежевом платье… такая стройная и гибкая. Мы безумны… мы разобьёмся. Я не оставлю тебя, Лана… но ведь если «прикажут», то тебе всё равно придётся меня забыть. И мне останется только писать, изливать свою боль в строки… я тоже «проводник», и у меня нет другого выбора.
Я уже теперь знаю всё и не держу на тебя зла – я прощаю тебя заранее. Может быть, я сама ещё не способна оценить, как много ты значишь для меня и сколько изменится в моей жизни с твоим появлением. Спасибо тебе за всё, что с этим чувством произойдёт со мной и во мне. Я не могу сказать тебе всего… по крайней мере, обещаю, что если у меня когда-нибудь родится девочка, я назову её твоим именем, чтобы повторять его без счета.
 
***
 
Они вернулись в санаторий, когда ужин давно закончился. Остывшие блюда, как погасшие свечи, ожидали их в номерах. Однако, расставаясь на короткое время для принятия пищи и необходимых переговоров со своими спутниками, они договорились, что уже через час снова встретятся в вестибюле своего этажа.
Они уже не думали о других людях и о «внешних приличиях». Времени оставалось слишком мало. Властное, ненасытное чувство сталкивало эти два сердца всё настойчивее, и нужно было успеть получить от благополучного стечения обстоятельств как можно больше…
 
…Когда Маша вышла из своей комнаты, Светлана уже дожидалась писательницу, расположившись на диване под нависающими листьями причудливого растения в кадке. Под потолком – как когда-то, на четвёртом курсе, в институтской аудитории на «начитке» по Серебряному веку – «с монотонным гудением горели тусклые лампы».
Светлана обрадовалась так, как будто не видела Машу целую вечность.
 
- Я почему-то боялась, что ты не сможешь выбраться, - сказала женщина.
- Это же только вопрос желания… или потребности. Здесь как-то тоскливо, давай лучше спустимся вниз, в «зимний сад». Там прекрасное место для уединения.
- Хорошо… конечно. Что сказал Константин Сергеевич?
- Его удивляют наши отношения. Но он вполне самодостаточен и не сердится на меня за то, что я постоянно оставляю его одного. Вообще, он почти никогда не мешает мне делать то, что мне действительно нужно. В том числе, и тесно общаться с интересующим человеком. Если, конечно, этому человеку можно доверять. А что твой Валерий?
- Он сейчас сказал мне: «Светлана, мне кажется, ты потеряла голову». Должно быть, я жутко покраснела и вообще выглядела глупо… всё это должно быть заметно, конечно. Со мной никогда не случалось такого прежде. И боюсь, что мой супруг уже подозревает меня не в дружеской симпатии, а именно в однополой влюблённости. Забавно при этом, что он ничего не сказал против, когда я смущённо предупредила, что снова отправлюсь к тебе.
- Действительно, любопытно. Послушай, а он никогда не намекал тебе на… какие-нибудь эксперименты в интимной сфере? Не могло у него возникнуть мысли о том, чтобы в удобный момент как-то использовать эту ситуацию в своих целях? Впрочем… извини. Мужчины вообще достаточно лояльно относятся к женской «инвертированности».
 
В «зимнем саду» почти никого не было.
Маша и Светлана выбрали уютное местечко в самой глубине и, укрывшись от возможных взглядов за пышной зеленью декоративных растений, продолжали разговор. После тем, которые были затронуты на пляже, подругам хотелось как-то развлечься, ведь слишком много тягостных раздумий, опасений, сомнений сразу трудно вместить в сердце.
 
- Итак, в одиннадцатом классе у тебя началась более динамичная жизнь – как внутренняя, интеллектуальная, так и внешняя, школьно-абитуриентская… - резюмировала Светлана. – Как же это отразилось на твоей «поэтической» потребности постоянно испытывать яркие чувства, которые нужны твоему сердцу, как обогащенная кислородом свежая кровь? У тебя тогда было слишком мало свободного времени, чтобы отвлекаться на эмоциональный мир? Или напротив, расширившись, реальность раскрыла перед тобой множество новых возможностей, которыми ты не замедлила воспользоваться?
- Да как тебе сказать… Это был период деятельности скорее «разумной», волевой, целеустремленной. Мир бурных страстей и ярких эмоций поглотил меня позже, примерно со второй половины первого курса. Разумеется, я и в выпускном классе продолжала искать людей, от которых могла получить хоть какую-то «дозу» волнения и сердечного наслаждения, но происходило это как бы «в автоматическом режиме», неосознанно.
 
На стыке десятого и одиннадцатого классов, после того как учительница информатики уволилась и уехала, а я стала учиться на «оператора ПЭВМ», мне понравилась наша преподавательница на этих курсах. Но мне там вообще все нравились. Для меня это были как будто какие-то «инопланетные существа» – взрослые, умные, причастные к динамичному и яркому миру новых технологий. С ней мы тоже общаемся и теперь.
Потом, в начале года, к нам в класс приходил новенький мальчик, уже взрослый, совершеннолетний; он пытался завязать со мной отношения, но почему-то он у нас не задержался – занимался неважно, так что вскоре его забрали в армию…
 
Я уже говорила, что на неделю уходила в другую школу – «элитную», «реальную экономическую». Вот там мне понравилась наша тридцатишестилетняя классная руководительница, учительница биологии. Она была, что называется, «в моем вкусе» - том самом, «эротического плана»: «миниатюрная» (невысокая и стройная), кареглазая (как я это называла позже, «глаза цвета горькой вишни»), с вьющимися каштановыми волосами до плеч, иногда небрежно собранными. Она была ко мне добра и внимательна. Но тогда моя слабая симпатия не успела развернуться в какое-либо чувство, потому что я вскоре вернулась обратно в свою прежнюю школу продолжать «борьбу с мировой несправедливостью». То, что в первую же минуту знакомства возникло у меня к ней, оказалось тогда незавершенным, оборванным, ибо и ушла-то я «по-английски».
Зато с этой привлекательной и милой женщиной мы «по воле судьбы» встретились года через четыре с половиной уже в техникуме, где я училась на курсах проводников, а она теперь работала. Она даже вела у нас какой-то обзорный предмет, месяца полтора-два. Этого оказалось достаточно, чтобы из случайно оброненного в моё сердце во время знакомства в школе маленького «семени» развилась новая мощная страсть…
 
…Со второго полугодия одиннадцатого класса я стала ходить на курсы программистов. Там мне нравились все преподаватели, кроме последнего, с которым мы заканчивали.
Первая – молодая, «импульсивная» девушка с буйной копной ярких рыжих волос – вызывала у меня скорее антипатию, но и это был особый вид притяжения. Её встречал после занятий молодой человек, который меня страшно раздражал. Этой девушке я посвятила пару стихотворений… впрочем, я и тут любовалась ею, как неоперившийся лебедёнок уже оформившимся прекрасным лебедем (так было в моём первом чувстве), - я любовалась в её лице как бы собою в будущем; мне сложно адекватно объяснить. Во всяком случае, сама по себе она мне не нравилась, однако занимала моё воображение. Я писала для неё стихи, обращаясь в них словно к самой себе, воспринимаемой со стороны.
 
Из учителей нашей школы мы с Алёной очень тесно сошлись с нашей новой (с конца десятого класса) учительницей физики. Она была хороша какой-то простой и основательной, «дородной» русской красотой. Тяжёлые русые волосы, светло-голубые глаза, яркие губы, полные щёки. Сама она была доброй, непроницаемо спокойной и какой-то «укоренённой» - рядом с ней было легко, она придавала уверенности. Конечно, это совсем не романтическая была привязанность, но ведь у «любви» много ипостасей.
Я собиралась сдавать физику и много времени вне уроков проводила в её кабинете, выполняя лабораторные, решая задачи. Мы готовили разные внеклассные мероприятия, и меня это очень увлекало. Алёна, кажется, тоже была влюблена в эту учительницу. Как-то я назвала её «стервой». Случайно; сама не знаю, как это вышло. Но я сразу же попросила прощения, и она не держала на меня зла. У нас были крепкие, дружеские отношения. После школы мы с Алёной ходили к ней в гости и пили коньяк. В общем, это было влечение отнюдь не сексуальное и даже не «возвышенное», а такое… родственное, что ли. Нам с Алёной обеим в детстве страшно недоставало любви, тепла и понимания в своих семьях. Мы постоянно говорили о ней, цитировали её несложные мысли, и, может быть, испытываемые нами чувства к одному человеку ещё более сблизили нас с этой девочкой.
 
Ещё ко мне проявлял симпатию один одноклассник… впрочем, не думаю, чтобы там было что-то серьезное, - просто этот мальчик был таким светлым, наивным и доброжелательным, что, наверное, был бы счастлив, если бы все на свете стали друг другу «муравейными братьями». Мы и на выпускном полночи просидели с ним за столом и много говорили о будущем. Как-то, уже после первого курса, случайно встретились на улице, и он вызвался проводить меня домой, приглашал вместе погулять на День Победы по городу. Его друг ещё просил меня написать ему в армию. Никакого продолжения это не получило: он был мне приятен, интересен, симпатичен как человек, но не более.
Потом я ещё раз встретила его, уже когда занималась на курсах проводников. Он страшно удивился: я же училась на «отлично», а проводник – работа далеко не «чистая», не «интеллектуальная» и не «престижная». Сам-то он очень любил железную дорогу, стал помощником машиниста и до сих пор им работает. Когда я уже переехала в ваш город, мы с ним много переписывались на самые разные темы, что продолжалось, пока он не женился и его ревнивая жена не потребовала удалить из друзей всех лиц женского пола.
 
Следующим из запоминающихся эпизодов моей школьной юности были отношения с одной моей одноклассницей, Леной. Мы учились вместе в одиннадцатом классе. Она была милой, симпатичной, светленькой тонкой девочкой, которая внушала симпатию.
Общаться с ней близко мы начали уже после того, как я перестала «встречаться» с Юрой (с которым произошёл мой первый поцелуй с парнем) и, в ответ на его вкрадчивые претензии, как-то прямо на уроке громко ответила: «Слушай, оставь меня в покое! Меня для тебя не существует». Я ведь и общаться «в этом плане» начала с ним, скорее всего, лишь из-за мамы: она тогда много «клевала» меня по поводу того, что я до сих пор не встречаюсь с мальчиками и не проявляю к ним «должного» интереса. Я и решила – именно решила, «от головы» – «исправить положение», хотя как парень он никогда мне не нравился. Юру я «выбрала» по той причине, что его я хотя бы с детства знала, как-то доверяла ему. Вообще-то это был достаточно порядочный, не порочный мальчик. К тому же не примитивный, не глупый. Отчасти даже интересный, с ним было о чем поговорить. Бравировал он, правда, сильно. Но я и сама любила тогда «повыставляться напоказ»…
 
Итак, Лене принадлежал мой первый поцелуй с представительницей своего пола… Ты удивлена, как я вижу? Чему – столь раннему воплощению столь странных фантазий? Но и это произошло без особой симпатии, хотя с определенной и явной тягой. В этот период я не была сильно влюблена в кого-то конкретно, и теперь, когда я уже «попробовала» поцелуй с парнем, мне было любопытно узнать, а как же это бывает между девочками.
Выбирать было особо не из кого; влюблялась я только во взрослых женщин, но с ними у меня очевидно не было шансов; а эта девочка была симпатична и тянулась ко мне.
 
И вот примерно в начале четвёртой четверти (весна была в разгаре, и кровь кипела) я вдруг как-то почувствовала, что стеснительное стремление Лены к общению со мной есть не просто «дружеская симпатия», и неожиданно ощутила ответное влечение.
Ни о какой «любви» речь, конечно, не шла, но я решила с ней «попробовать». До этого у меня никогда не было отношений с девочкой, хотя все мои чувства имели «объектом» женщин, и мне казалось, что это как-то стыдно, тем более что мама все время опасалась, что я вырасту лесбиянкой и стану позором семьи. Честное слово, моя мама предпочла бы, чтобы я уже тогда спала с парнями и даже родила ребенка ещё до совершеннолетия.
 
 Ну, однажды – аналогично тому, как это было с Юрой – я и завлекла эту «миленькую» одноклассницу «позаниматься учёбой» в пустовавшую квартиру своей бабушки, которая тогда снова уехала в мой родной город пожить у сестры. Естественно, что никаких книг мы читать не стали, а поначалу просто пили чай и отвлечённо разговаривали, сидя в креслах у небольшого столика в зале, а потом я пошла на кухню зачем-то и, вернувшись, почему-то не стала садиться на своё место, а расположилась на ручку кресла, в котором сидела Лена. Оценив по ситуации, что она мне это позволит, я осторожно погладила Лену по голове и сказала, что мне нравятся её волосы. Тут я увидела в её глазах что-то, что интуитивно интерпретировала как несмелое, подавленное желание, зачем-то вежливо уточнила: «Ты не против?» - и с неожиданной для самой себя смелостью властно её поцеловала, а она не оттолкнула меня и даже, пусть неумело и нерешительно, ответила…
Ничего особенного не дал мне и этот первый поцелуй с девочкой, которая просто «подвернулась под руку» и к которой я не испытывала никаких серьёзных чувств… если быть честной, меня гораздо больше возбуждало случайное прикосновение какой-либо из «романтически» притягательных для меня, но недоступных взрослых женщин.
 
Я довольно смутно помню те наши «отношения» - если это можно так назвать.
Мы друг друга страшно стеснялись, в школе почти не общались, а если и говорили, то выглядело это как-то глупо, напряженно, противоестественно. Просто я считала себя теперь ответственной за неё, поскольку стала первой, с кем она поцеловалась, – из девочек, по крайней мере, точно, а о парнях мы как-то и не заводили разговора.
 
По выходным мы гуляли – как и с Юрой, прячась от посторонних взглядов в разных пустынных и жутковатых местах на окраинах поселка, которые неосознанно выбирала «маргинальная» я. Она трепетала, как пугливая лань, но послушно брела туда вслед за мной. Говорили немного, чаще о школе (нам было трудно найти общие темы) – больше молчали. Вместе ездили в университет: я провожала Лену на её курсы, потом шла на свои.
Дальше всё как-то само собой «расклеилось», а я и не удерживала, потому что меня это только тяготило; Лена не была мне нужна, и я не знала, что с ней делать дальше. Уже учась в институте, я видела её с парнем; видимо, и для неё это было лишь экспериментом.
 
Мои же мимолётные и слабы симпатии к парням, если они изредка и случались, никогда не были столь яркими и всепоглощающими, как чувства к женщинам. Может быть, так происходило потому, что однополые чувства невольно воспринимались мною как «стыдные», «ненормальные», «болезненные», а потому «сладкие», как всё запретное. А может, совсем не поэтому. Ты очень красивая, Лана… ты страшно притягиваешь меня.
Что ж, пойдем спать?
 
Было уже поздно, и действительно пора было бы уже возвратиться в свои номера.
Но Светлана смотрела на Машу, сидящую рядом с ней на скамейке, в приглушенном рассеянном свете, между широких зелёных листьев и ароматных экзотических цветов, и думала о том, что эта девушка, несмотря на все их продолжительные и откровенные разговоры, так и остаётся для неё чем-то непостижимым – какой-то каверзной загадкой, неразрешимой головоломкой, мучительным парадоксом.
 
«…Меня тянет к тебе, тебя тянет ко мне… у нас ещё есть впереди немного свободного времени. Ты смелá; ты живёшь в своё удовольствие – и разве ты не привыкла брать от жизни всё, что тебе нравится, как мне кажется по твоим рассказам? Почему же тогда ты словно удерживаешь меня на расстоянии и сама не позволяешь приблизиться к себе? Ты и прямо, и «иллюстративно» говоришь о какой-то «ответственности»; о том, что у меня нет опыта, что мне может быть очень больно. Но ведь если «начинать» – не лучше ли сделать это с человеком, к которому испытываешь чувства, а не как ты с этой «подвернувшейся под руку» девушкой в одиннадцатом классе? Почему ты считаешь, что мне не стоит идти вперёд, если я уже открыла в себе это? И разве не больно нам обеим сдерживать себя?
Ты почему-то уверена, что у этой истории не может продолжения, что я опять предам тебя. Но ведь, в самом деле, никто не знает, как лучше, как должно быть. Почему ты думаешь, что в «плане мира» не может быть и нас с тобой, вдвоём? Ты позиционируешь себя как «взламывающую стереотипы» и в то же время добровольно ограничиваешь себя какими-то нелепыми рамками. Что мне сделать, чтобы ты решилась на наше сближение?.. Или как мне освободиться от мыслей о тебе, от этого страстного, пугающего влечения?..»
 
Маша подняла голову, и они со Светланой встретились глазами.
Машин взгляд был прямым, серьёзным, даже испытующим, прохладным и каким-то печальным. Взгляд Светланы – горячим, нежным, горьким, молящим, укоряющим.
 
«…Знала бы ты, милая Лана, как ты сейчас хороша и притягательна для меня.
Но потому я и «удерживаю тебя на расстоянии», что ты всё равно никогда не дашь мне того, чего я ищу, опять подчинишься им и не останешься со мной насовсем, а одного мимолётного эпизода мне не надо – слишком больно будет потом, ведь я тоже живая…»
 
Девушка едва коснулась тонких нервных пальцев подруги, слегка погладила их.
Потом встала и направилась к выходу. Светлана вздохнула и пошла вслед за ней…
 
(7-11.09.2014, 10.08.2019)