Брызжет осень красной тушью
по рябинникам резным,
льётся дудочкой пастушьей
песня древней новизны:
 
было зелено наутро — 
вечер золотом одет,
и блаженствуем, как будто
в целом свете лучше нет!
 
И не спорьте, видим мы-то,
как прозрачен каждый луч,
буйным ветром небо мыто
долгим ливнем с пемзой туч.
 
Лист к листу, на загляденье:
браво, чудный ювелир!
Блеск коллекции осенней
просиял на целый мир.
 
Словно храм в свой день престольный,
тут же ярмарка гудит,
где ещё сокровищ столько
взор взыскательный узрит?
 
Хвои ладан, яркость ягод — 
нынче лесу не до сна;
нагуляться будто на год,
а потом —  скорей, весна!
 
 
*    *    *    *    *    *    *
 
На западе — Венера
и месяц молодой.
Как галстук пионера,
край неба предо мной.
 
А сверху — тёмно-синий,
совсем ещё без звёзд.
Волшебней птицы Сирин,
льёт трели зимний дрозд.
 
Никто его не видел,
а слышу только я;
на дальней Цефеиде
живёт его семья.
 
А он, хрустально-звонкий,
зачем-то здесь поёт;
вдали от нашей гонки
за деньги и почёт.
 
Мороз ему не важен,
ведь космос холодней
снегов Земли, и даже
всех айсбергов на ней...
 
В сенях оставлю лыжи.
Там пёс, свернувшись, спит.
А ты садись поближе,
согрей меня, my sweet!