*** 1
 
Гуляла вечером, а сама всё вспоминала ту свою последнюю перед долгим перерывом "однополую" историю ещё в другом городе.
Фрагментами я наверняка её где-нибудь вплетала, но не помню, чтобы приводила целиком. Даже не знаю, почему. Может, не хотела вспоминать. Решила набрать свои мысли - получилось что-то вроде небольшого рассказа. Хотя я планировала просто заметку. Сейчас напишу как есть - потом, может быть, доработаю до полноценной прозы.
 
Зимой 2006-го года, после возвращения из В. на сессию в К., я начала учиться на курсах в железнодорожном техникуме.
Группа из тридцати человек подобралась "пёстрая" (люди разных возрастов, профессий), но очень интересная, дружная - нас объединяли любовь к стуку колёс, тяга к познанию нового, страсть к путешествиям. Нам всем было о чём поговорить, всегда была взаимопомощь - в общем, с группой повезло, и это время вспоминаю как одно из лучших того периода, а со многими и теперь общаемся.
 
В этой группе сразу обратила на себя моё внимание одна взрослая женщина.
Но поскольку я к этому моменту "зареклась" когда-либо ещё влюбляться и решила "посвятить свою жизнь служению великой системе железных дорог", особого внимания на сигнал своего "датчика" я не обратила.
 
Взаимный интерес, притяжение ощущались явно, хотя круг общения у нас был разный - я общалась преимущественно со студентками примерно своего возраста, она - со взрослыми семейными людьми.
Надо заметить, была она совершенно "в моём вкусе".
 
Однако при личном общении мы как-то смущались, и чувствовалось, что она не знает, как себя со мной вести.
Человеком она была тоже довольно интересным, с богатой жизненной биографией, насколько я могла судить по её рассказам, к которым невольно прислушивалась во время её разговоров с другими людьми.
 
Сближение наше началось несколько странно.
Однажды на увлекательном занятии по высоковольтному электрооборудованию пассажирских вагонов преподавательница задала мне сложный вопрос, на который я начала обстоятельно отвечать. Все внимательно слушали, и тут неожиданно эта дама, пусть будет Л., подала какую-то издевательски-саркастическую реплику по поводу моего интеллекта. Я, не оборачиваясь, сказала только: "Л., пожалуйста, успокойся" (как одногруппницы, мы были на "ты"), - и продолжила ответ.
 
На следующей перемене, когда почти все вышли, Л. как-то резко подошла к моему столу и сказала, чтобы я не строила из себя самую умную и что знания - небольшая заслуга, когда ты студентка и не обременена семьёй, а вот когда человеку, как ей, нужно думать о детях и заработке, тут уже не до учёбы, и нечего смотреть на неё свысока.
Хотя я вообще особо на неё не смотрела, и в высокомерии никто другой там меня бы не упрекнул. Тем более что душа, степень нравственности человека для меня действительно всегда были важнее всякого ума, знаний и образованности.
 
Я спокойно ответила, что ничего из себя не "строю", а просто отвечала на вопрос преподавателя и что я готова помочь всякому из группы со сложным материалом, поэтому, если у неё есть какие-то вопросы, я вполне могу объяснить ей любую электросхему, и она всегда может смело ко мне подойти.
После занятий Л., что выглядело довольно забавным, пришла с электросхемой из нескольких склеенных листов А4. Она как будто сердилась на меня за то, что её ко мне тянуло.
 
Другой несколько странный момент был, когда мы с девчонками из моего "круга общения" после утреннего занятия и последующего "содержательного" перерыва пришли на вечерние пары не совсем трезвыми. Умного и хорошего в этом мало, но пишу как есть.
Мы стояли у входа в ожидании начала занятий и курили (вообще я НЕ курю, хотя могу). При этом они смеялись на предмет того, насколько красноречива я буду в этом состоянии, если вдруг меня теперь попросят объяснить принцип действия какой-нибудь громоздкой схемы.
 
Тут к нам подошла Л. Она недавно бросила курить, поэтому мы не предложили ей сигарету.
Она постоянно смотрела на меня и как будто хотела что-то сказать, но потом неожиданно сорвалась с места и скрылась за дверью входа. Мы ничего не поняли, но уже вскоре я об этом забыла за делами.
 
А спустя пару дней её соседка по парте на остановке сказала мне, что Л. на меня обиделась. "Обиделась? На меня? За что??"
Оказалось, что Л. решила, будто мы смеёмся над ней. Откуда бы такая мнительность? У меня уже тогда закрались по её поводу кое-какие сомнения и догадки о её пристрастности по отношению ко мне.
 
Время от времени Л. мне звонила, но все её звонки ограничивались какими-нибудь вопросами по учёбе или организационным моментам.
И вообще, чувствовалась какая-то напряжённая недосказанность, которая разрешилась, когда мы с ней однажды попали на стажировку в один и тот же рейс.
 
Мы сидели вдвоём к электросекции пригородного поезда.
Окна были приоткрыты, и в кабину проникал приятный тёплый летний ветер. Мы были в голубых форменных блузках с золотыми "крылышками" и чёрных юбках. Вообще, это была довольно романтичная атмосфера.
 
Мы расслабленно и неторопливо говорили о чём-то постороннем; я заметила, что она выглядит грустной.
Тут она внезапно задала мне несколько странный вопрос: "Маш, а ты счастлива?" Это было неожиданно, и я не нашлась, что ответить. Я вообще не привыкла беседовать со знакомыми людьми о таких "абстрактных" вещах и теперь чувствовала себя скованно.
 
Нередко интересуются, как "мы" в реальности начинаем говорить друг с другом "на эти темы".
Как?.. Дальше Л. спросила: "Ты любишь кого-нибудь?" Я ответила, что не знаю, что такое любовь. Тогда она сказала: "Ладно, не бери в голову". А после, как бы между прочим, добавила: "Я не тот человек, за которого себя выдаю", - и потом: "И ты мне нравишься".
 
Спустя ещё секунду она осторожно поинтересовалась: "Ты в шоке?"
Что ж, впечатление на меня её слова действительно произвели непередаваемое. Я не могла поверить. Ни в то, что Л. - из "таких" (за её плечами были два замужества, имелись дети). Ни в то, что такая женщина, как Л. (так как Л. была красива и значительно старше), могла обратить на меня внимание - ибо хотя собеседником я, может, и была интересным, но в остальном была довольно замкнута и обладала кучей комплексов. Ни в то, что меня так легко можно "распознать".
 
Если честно, определённый опыт к тому моменту у меня имелся.
Но ещё ни разу не было отношений с женщиной, которая вызывала бы во мне неподдельные чувства. На самом деле, это вообще не так просто - влюбиться взаимно и с перспективой реальности, тем более когда речь идёт об однополых отношениях, в провинциальном городе, при условиях практически полной закрытости.
 
И я ответила ей: "Л. ... Нет, я не в шоке".
Тогда она сказала: "Ну, я почему-то и была уверена, что ты поймёшь".
 
Итак, после этого рейса у нас с Л. началось что-то вроде встреч примерно раз в неделю.
Именно эта женщина фигурирует в стихотворении "У меня была женщина (Лана, прости)..." (https://vk.com/wall-156884178_101, http://lesboss.ru/articles/81049/1/O-iaiy-auea-aeaiueia-Eaia-idinoe/Nodaieoa1.html).
 
Моей маме на тот момент было сорок три. Л. было сорок. Мне - двадцать.
Я не думаю, что это была любовь. Чтобы любить, нужны душевные силы, а их не имелось у обеих. Хотя взаимная симпатия определенно присутствовала.
 
*** 2
 
Как раз тогда, и тоже в одном из рейсов, я имела неосторожность побеседовать "по душам" с нашим стажёром поездного электромеханика по имени Ж., после чего он начал буквально меня "преследовать".
Оказалось, что я "впечатлила" его ещё в тот момент, когда он впервые увидел меня одетой "по форме" на электроскладе, куда я перед рейсом зашла с другим проводником получить фонари для нашей бригады.
 
И теперь он чуть ли не каждый вечер, если позволяла работа, приезжал ко мне в техникум, дожидался с занятий, сопровождал домой. Я уже не знала, через какие двери мне выходить, чтобы не встретиться с этим не в меру активным ухажером.
Такое ощущение, что он был везде.
 
А еще Ж. заручился, скажем так, поддержкой нескольких наших преподавательниц, у которых сам когда-то учился и которые теперь при мне постоянно его хвалили.
Это было очень неловко и утомительно, хотя Ж. действительно был хорошим человеком.
 
Кроме того, Ж. не стеснялся приезжать ко мне домой, самостоятельно познакомился с моими бабушкой и мамой.
Как раз той весной не стало моего отца, и мать очень старалась поскорее выдать меня замуж.
 
Ж. был очень внимателен с моими родными, заботлив, ответственен; помогал по хозяйству, делал им подарки. Трудолюбивый, целеустремлённый, настойчивый, практичный, но не без доли романтики.
Обе мои ближайшие родственницы были от него без ума и очень настоятельно уговаривали меня обратить на него внимание, потому что "такие мужчины на дороге не валяются, а чувства приходят и уходят".
 
Пожалуй, главным для них было то, что Ж. предлагал мне не просто отношения, но официальный брак.
Хотя я не представляла, что он вообще мог во мне для себя найти: я очень сложная в общении, абсолютно не хозяйственная, имеющая совершенно другие интересы, цели и ценности. Мне его было только жаль.
 
Между тем, продолжались наши встречи с Л., но она, увы, не предлагала мне ничего серьёзного, потому что её жизнь была относительно устроена.
И я решилась уйти из этих отношений отнюдь не потому, что считала их "неправильными" и "бесперспективными". Или желала угодить маме и бабушке. Или хотела в очередной раз попытаться "стать нормальной".
 
Просто в какой-то момент мне стало страшно.
Но тут надо знать мой предшествующий опыт, чтобы понять причину этого страха.
 
Только около года назад я с огромным трудом выбралась из состояния полной, до нуля, энергетической разряженности после своих первых отношений зависимости в 18-19 лет, 2004-2005.
Не имея прецедентов, я не понимала тогда, что произошло со мной, в какую воронку меня затянуло, откуда взялись саморазрушительные желания и попытки, почему мне было так тяжело и что именно выжгло изнутри мою душу до такой степени, что она представляла собой чёрное поле, где лишь долгое время спустя кое-где начала понемногу пробиваться зелёная трава.
 
Второй момент - предательство моей лучшей подруги, которой я очень доверяла. В конце 2005-го мы с ней вместе уехали из К. в В., где жили в съёмной комнате, без местной прописки; не имея законченного образования, тяжело трудились на неквалифицированной работе.
И когда однажды, не в силах вынести такой жизни, она просто уехала, даже не предупредив и оставив меня без денег в чужом месте, душа моя совершенно закрылась от мира и людей.
 
Мне ехать было некуда. Моя мать к этому времени больше полугода не разговаривала со мной, формально - из-за оставленного на один день одногруппнице калькулятора.
И я продолжала прежнюю жизнь в том же малознакомом городе. Но тогда же решила, что мне больше не нужно людей. Никаких больше любовных чувств, дружеской близости и родственных привязанностей. Ничего. Пустота. "Паралгезия".
 
И вот теперь, когда я была рядом с Л., а она не предлагала ничего долговременного, я ощутила тот самый страх. Раскрыться - и оказаться отвергнутой. Поверить - и остаться преданной. Позволить себе влюбиться - и снова испытать мучения зависимых отношений.
С каждой встречей, с каждым телефонным разговором, с каждым совместным фото она всё глубже и глубже прорастала в мои мысли, и всякий раз я сердилась на себя за это и пыталась вырвать эти мысли с корнем.
 
Конечно, не попробовав, я не могла узнать, что будет дальше. Но однажды я уже была разрушена до основания и с огромным трудом заново собрала какую-то дефицитарную версию себя из всевозможных обломков. Ещё одного такого раза я бы не вынесла.
И я решила не пробовать. Особенно с женщинами, ибо именно к ним чувства и могли стать для меня губительными.
 
Вплоть до двадцати восьми лет со мной если и случались симпатии к девушкам, они были слабыми, неосознанными, едва распознаваемыми, не ищущими продолжения, не пробивающимися на поверхность.
Несколько лет своей жизни я не испытывала, можно сказать, ничего вообще. Окончательный переезд, обустройство на новом месте, учеба, работа, бытовые дела, иногда - друзья, творчество большую часть времени.
 
И только чувство к СВ в 2014-м "пробило" все мои защитные нагромождения подобно мощному разряду стихийной силы и переменило в моей жизни всё.
Со мной вообще нечасто случается подобное. Сопротивляться этому всё равно было бы бесполезно. И это был также мой первый шаг навстречу себе настоящей.
 
А что произошло дальше в истории с Л. ...
Дальше - как в "Евгении Онегине", "для бедной Тани все были жребии равны". Я не хотела больше ничего ощущать, потому что воспринимала слишком остро. Мне было всё равно, как распорядиться своей "оболочкой". И я решила "принести себя в жертву" Ж. и желаниям своих родных. Из собственных, в общем-то, защитных соображений.
 
Между тем, курсы закончились, и мы с Л. распределились по разным дирекциям - она (из-за необходимости заботиться о детях) осталась в пригородном сообщении, а я ушла на дальнее следование.
Мы стали видеться реже. Хотя она, всегда первая, продолжала частенько мне звонить, и всякий раз мы разговаривали не меньше чем по полчаса, а для меня это рекорд.
 
Ничего конкретного между нами ни разу не было сказано ни на какой предмет.
Ни о наличии чувств, ни о существовании между нами каких-либо отношений, ни об их окончании.
 
Однажды днём, когда я как раз была дома и одна, она позвонила, сказала, что только что вернулась из поездки, что у неё был непростой день, и спросила, может ли сейчас приехать ко мне.
Я ответила, что да. Она приехала.
 
Был дождливый серый день, она выглядела усталой.
Мне было очень тягостно в этом частном доме своей матери, куда я никого не имела права позвать к себе. "Ты никакая хозяйка в чужом доме". Но тогда никого не было, и я позволила Л. приехать.
 
Значительно позже, когда моя мать услышала от кого-то, что Л. - лесбиянка (К. - тесный городок, где все друг друга знают), и вспомнила, что мы с ней некоторое время довольно близко общались, она с ужасом спросила: "Ты об этом знала?" Я сказала, что да. "Она что, и к тебе приставала?!"
Ахаха.
 
Сначала мы с Л. побыли за столом на кухне. Выпили чаю, чтобы она согрелась. Немного поговорили - в основном, о делах и быте.
Потом перешли в комнату.
 
Мы сидели рядом на моей кровати. Почему-то было так спокойно и хорошо. Потом она приобняла меня и спросила, кажется ли ей, что я к ней охладела, или это на самом деле так.
Я ответила, что наши встречи не могут продолжаться, потому что я уже "обречена на заклание". Она грустно и понимающе улыбнулась.
 
Мне было жаль её. Жаль себя. И хотелось заплакать от безысходности.
Её жизнь, на самом деле, мало чем отличалась от моей в плане тоски и рутины, и она при всём желании ничем не смогла бы мне помочь.
 
Как и я, она была резкой противницей абортов. Её третий ребенок родился инвалидом. Ради него она была с каким-то мужчиной, который помогал ей материально. Она была всего лишь красивой слабой женщиной, которую случайно занесло в этот жуткий, отчаянно депрессивный провинциальный городок, и она не рассчитывала на свои силы. А чем я тогда могла помочь ей?
Л. часто говорила, что не чувствует себя счастливой, давно ни во что не верит, ничего не хочет и вообще живёт только ради детей.
 
Я относилась к ней очень бережно. Кажется, она не привыкла к такому обращению. Её жизненный опыт был суров (хотя и мой тоже). Но в душе она оставалась все такой же тонкой, не сделавшись грубой или циничной. Не могу сказать, впрочем, что я хорошо её знала.
Её всегда угнетало то обстоятельство, что между нами довольно большая разница в возрасте. Хотя, в основном, это почти не ощущалось. Мне хотелось сделать так, чтобы можно было ничего не помнить, перенестись в какие-то совершенно новые благоприятные обстоятельства и начать всё с чистого листа.
 
Спустя ещё несколько лет, правда, когда все её дети подросли, а я уже давно жила в другом городе, Л. совсем порвала с мужчинами.
Но и последующие случайные и мимолетные отношения с подворачивающимися под руку женщинами, насколько мне известно, не привели её к такому союзу, о котором она мечтала. Не всем, к сожалению, посчастливилось найти взаимность в чувствах, хотя этой милой и славной женщине я от души пожелала бы счастья.
 
А тогда...
Мы всё продолжали сидеть на этой кровати, и она спросила, может ли взять гитару. Это была гитара моего отца. С момента его ухода её ещё никто не снимал со стены. Я знала, что моей матери это не понравилось бы. Но я разрешила Л. взять гитару.
 
Она спела мне только одну песню. О том, как сложно научиться жить. Перекличкой позже стала строка одного моего "визитного" стихотворения.
Спустя долгое время Л. сказала, что это была песня, написанная ею для меня. Но тогда она этого не сказала, и я подумала, что это была просто какая-то подошедшая под ситуацию бардовская песня. Откровенно признаться, я вообще не знала, что Л. пишет песни. Да и она не знала, что я пишу стихи. Как-то не было повода сказать.
 
Потом Л. надела свой вымокший плащ, вздохнула, улыбнулась, ещё раз обняла меня на прощание, поблагодарила за приём и уехала.
Спокойно. Достойно. По-хорошему.
 
Не было вообще никаких обид, никаких претензий. Мы обе понимали, что никто из нас не виноват. Чувства к ней у меня остались самые тёплые.
Однако когда некоторое время спустя меня потянуло ей позвонить, её прежний номер оказался недействующим.
 
В следующий раз она написала мне только через восемь лет.
Я уже перебралась в другой город и была влюблена в СВ, а Л. жила с какой-то женщиной. Ей приходилось много работать, она начала иногда употреблять алкоголь. Когда ей было плохо, порой она писала мне по ночам. Горько констатировала, что любые чувства сжирает рутина. Ненавидела тот город, те обстоятельства и тех людей, которые превратили её в то, чем она стала. Я понимала, что, скорее всего, в её жизни уже ничего не изменится. И мне было за неё больно. Потом она удалилась из соцсети, где мы общались, и вот уже пару лет как я ничего больше о ней не знаю.
 
Но тот факт, что мы обе никуда не ушли от своих однополых влечений даже спустя долгое время и после всевозможных попыток подавления, дал подтверждение моей давней мысли о том, что люди практически никогда не меняются по сути.
Бороться с собой - бессмысленно.
 
Ну, и дальше там было то, о чём я уже говорила.
Акт отчаяния, полученная физическая травма как его результат, невозможность вследствие этого продолжать работу на железной дороге, разрыв с Ж., уход из института, полный сбой контакта с подсознанием, непонимание окружающих, осуждение родных и напряженный поиск того, что поможет выбраться с этого дна безысходности. Весь этот период вспоминаю с ужасом.
 
Но здесь, в такие минуты творческого переосмысления и катарсиса, в каком-то смысле я даже благодарна своей матери за то, что она столь активно выталкивала меня из дома, вследствие чего я и уехала из того кошмарного серого городка в совершенно другой - большой, прекрасный и солнечный - город, где стала свободно дышать воздухом, заниматься тем, что с детства удавалось лучше всего, - литературой - и где, в конечном итоге, заново обрела себя.
Но это уже "совсем другая история".