LESBOSS.RU: лесби, женское творчество | лесби рассказы, лесби сайт, лесби форум, лесби общение, лесби галерея - http://lesboss.ru
Порочная эстетика (Книга 2 - главы 1-18)
http://lesboss.ru/articles/89823/1/Iidiiay-ynoaoeea-Eieaa-2---aeaau-1-18/Nodaieoa1.html
Mia Kenzo
Высшая мудрость заключается в том, чтобы знать, что мы ничего не знаем
 
От Mia Kenzo
Опубликовано в 31/01/2021
 
Можно ли устоять перед обаянием красивой и опасной блондинки?... Продолжение «Порочная эстетика» {Книга 1}

1. Женщина на корабле — плохая примета

{Один год и один месяц спустя, Лос-Анджелес}


Со спальни, за стеклянными дверьми которой находился бассейн, раздавались звуки нежной страсти. Бормотания, охи и постанывания. Два голоса, мужской и женский, обсуждали на английском тему плавания. Буёк или гребень волны — приглушённая просьба на нём покататься. Метафоры доходили до дайвинга и погружения в пещеры.


Джемма и Конор — замечательная молодая пара. Жгучая брюнетка и высокий шатен. С ними Ксюша познакомилась ещё в начале учёбы в Ирландии. Будучи на предпоследнем курсе, они почти её ровесники. Конор чуть старше. Джемма — на год младше. У брюнетки милое личико, вздёрнутый носик, приятная фигура. Она старается следить за собой, но подбешивает, когда надевает коктейльные платья, открывающие мягкие плечи и слишком стягивающие возле подмышек, создавая ненужные покаты и даже складки кожи над тканью. Это такой бред, который Ксюша не могла терпеть и заставила поменять.


— Дружочек, больше не надевай такие платья, — однажды сказала она, собственнически держа руку на бедре брюнетки возле паха. В укромном уголке паба никто посторонний не обращал на них внимания, а Конор лишь обжигался наблюдением. Особой пикантности придавало звучание русской речи, хотя он ни бельмеса не понимал.


Джемма понимала. Кто-то из родни был выходцем из Саратова, и она с детства читала в оригинале Тургенева, Достоевского, Толстого. Имея, между тем, жутчайший акцент, отвечала преимущественно на английском:


— Тебе больше нравится, когда я голая?


— Голая, стонущая, возбуждённая, — также на английском прошептала Ксюша ей на ухо и сухо уточнила: — Но никогда больше при мне не носи такие платья. Я покажу, что тебе надевать.


Джемма согласилась, как соглашалась от Ксюши на всё, включая обращения «my friend» и «дружочек».


Что касается Конора, для него были свои правила. Главное из них — не касаться Ксюши без позволения. При этом сама она могла творить с его женщиной всё, что заблагорассудится. Ему всё нравилось, если не сказать — до обожания, страстно нравилось. Кроме одного: когда что-то происходило без него.


Конор О’Рейли не был Аполлоном, но словно отчаянно пытался сохранить облик «чистого» ирландца с кельтским атлетизмом. Имея не самый выигрышный костяк, сдобренный тут и там некоторыми жирками, он регулярно упражнялся на всех институтских спортплощадках и избегал фастфуд. Рыжина вся, впрочем, ушла в небольшую кучерявую бороду, а в каштановой шевелюре слегка вьющейся копны не намечалось даже проблеска. До смешного: поставь вместе двух мужчин, Геннадий Соболев выглядел бы большим ирландцем, чем Конор О’Рейли.


Собираясь пройти через комнату к бассейну, Ксюша смотрела в лицо Джеммы, восседавшей на любовнике. Штаты как будто что-то поменяли. Почти с самого начала каникул тут, уже три недели. Учась на режиссёрском, грех не посетить неофициальную столицу мировой киноиндустрии. Даже Конор, проживший с матерью в Лос-Анджелесе несколько лет, со своих тринадцати, и называющий городом бомжей и помоек, не стал перечить. Недоуменные поддевки на сей счёт ирландец встретил лишь усмешкой.


— О, я буду вашей феей и покажу такой Лос-Анджелес, от которого все туристы хлопают в ладоши и поют дифирамбы! — заявил он и добавил: — Кроме того, там солнце, хороший воздух и тёплый океан. Поплаваем!... Одно упоминание согревает, — на улице завывала ветрами дождливая зима. — Здесь так холодно, что дикий бекас подхватит радикулит.


Бекасы, наравне с чайками, оккупировали парки Изумрудного острова, а в частности, Дублина. Не боялись садиться на капоты автомобилей. Чуть за городом на них успевали охотиться, хотя чаще на уток.


— Конор, есть идея, — Ксюша не собиралась снимать пальто в гостях, — попробуй подкрутить отопление.


— Подкручу батарею, и не куплю породистого скакуна с фермой. Нет, мне хорошо в двух свитерах. Думаю, просто надо подлить виски!


— Ты тратишь на виски и пабы значительно больше.


— Да, но мне нравится сидеть в двух свитерах и пить виски. Ходить в пабы мне тоже нравится.


Небольшой домик, который они сняли в Лос-Анджелесе, — в десяти минутах езды от побережья. Он обошёлся недёшево, зато трафик не сожрал пол-отдыха. Аллея звёзд, до которой как-то добирались три с половиной часа в пробках, что легко поспорят с московскими, того не стоила от слова «совсем». А буквы “HOLLYWOOD” — отдельная пьеса без парковки. Ребята кружили по серпантину, как проклятые, зато обезьяна, живая реальная обезьяна, в обзоре бинокля прохаживалась внутри третьей “О” важной жрицей. Не удивило бы, покажи туристам корявый фак волосатым пальцем. В итоге — не менее красноречиво — повернулась жопой.


— Где тут гангстерское гетто, которым ты нас пугал? — любопытствовала Ксюша. — Экскурсионная программа неполная.


Конор прервался от ворчания на правостороннее движение и левый руль, от которых совсем отвык.


— Это не аттракционы с сахарной ватой, — уточнил ирландец, — там легко словить случайную пулю.


— Мы же не чахоточные бекасы, упорхнём быстрее.


— Ты хранишь смерть в яйце, та в утке, а тот в сундуке? Потому что у меня только одна жизнь!


— Неужели читал Пушкина? — удивилась Ксюша. Поэт, упомянувший Кащея в единственной строчке, был ни при чём. Но в Ксюшином сознании почему-то напрочь связался со всем восточнославянским народным фольклором. Вероятно полагать, какая-то подобная каверза объяснила бы толпы медведей с балалайками, расселившихся на улицах Москвы.


— Что за Пушкин? — Конор возразил: — Это из старинных ирландских сказок.


— Вот так Пушкин, вот так сукин сын, — по-русски перетолковала Ксюша известный мотив.


Сидевшая на переднем сиденьи Джемма рассмеялась. Конор не одуплял канвы веселья, и пара начала переговариваться на гэльском.


Ксюша несколько засомневалась. Наверное, не очень хорошо, если вся Ирландия будет считать, что светило русской поэзии подворовывал таки в их национальных преданиях? Именно такую интерпретацию, похоже, развивала Джемма, в тарабарщине которой слышалось «Пушкин». Отмахнувшись от сомнений столь же скоро, сколь нагрезило, Ксюша вообще-то в ус не дула. Кого могло оскорбить, тот сам бы и встал из могилы вызвать Конора на дуэль. Иностранцем больше, иностранцем меньше. Категорически не Ксюшу — у неё слишком стройные ноги.


Однако Конор изрядно проникся сочетанием «Пушкин сукин сын» и начал слагать его по-русски на разный акцент.


— Так. Поехали к гангстерам, — надоело Ксюше слушать ломаного Пушкина.


— Может, Чайнатаун?


— Гангстеры.


— Всегда удивляли русские, которые ищут проблем, когда всё хорошо!


— А меня-то как они удивляют! — сообщила Ксюша.


— Но ты именно этим сейчас занимаешься.


— П*здец заразен, — по-русски только и обмолвила Ксюша.


— Пи... что? — переспросила Джемма. Слово не из классической литературы.


— П*здец, — повторила Ксюша и пояснила на английском: — Это типа «святого дерьма»... Конор, или мы едем, или я еду одна.


Мужчина колебался до последнего.


— В любом случае, тебе придётся переодеться: ты слишком белая, — наконец выразил он.


— А ты, конечно, афро. Специально для дальтоников: на мне не белая одежда.


— Посмотри на мои подранные джинсы и футболку. А теперь сравни, — вильнув шевелюрой, шатен повёл рукой в неопределённом жесте в сторону Ксюши. — Ты такая белая, что браконьеры развяжут войну с гангстерами, приняв тебя за слоновью кость.


Штаты что-то изменили.


«Эй-эй, это та же Джемма, — словно сама себя мысленно уговаривала Ксюша, проходя до комода, где намеревалась обнаружить резинку для волос. — И тот же Конор. Картина пасторальная: е*утся как кролики в купидоновом облаке». Дело не в Джемме. При появлении Ксюши она застонала сильнее и глубже, а взгляд скручивался невыразимой мольбой. Девушку достаточно погладить по животику или груди, поцеловать, она на грани. Назвать Дружочком. Прежде ненавистное наименование, со временем стало заводить Джемму чудесным образом и пуще прочего. Дело не в Коноре. Его мужское достоинство всё также неописуемо благовидно, требует запечатления как минимум в фото, — если не маслом на холсте, — а гибкий характер исключительно мил. Все возможные инциденты-недоразумения, казалось, исчерпались, не успев начаться. Конор даже избавился от тенденции называть Ксюшу деткой, сладенькой и прочими приторностями.


Тем более, дело не в Штатах.


Ещё в Дублине, заказывая по интернету билеты, «обратный» из Лос-Анджелеса Ксюша взяла на Москву.


— Давно хотела побывать в России! — засветилась Джемма, улыбаясь по фейстайму. В магазине она выбирала рыбу на ужин. — Но почему ты раньше не сказала? Мне с Конором придётся менять билеты...


— Я еду по делам. Вы можете продолжить в Москве каникулы, но без меня, — невозмутимо изложила Ксюша. — Я не смогу вам уделять время.


Ответом был жирный лосось, расползшийся пикселями на весь экран мобильного. Ксюша сделала вид, что не обратила внимания ни на зрелище, ни на паузу, продолжив заниматься монтажом очередного проекта на лаптопе. В институте бесконечно заваливали всяческими творческими заданиями. Свой первый проект Ксюшу так и подмывало назвать «Е*учий Эрин».


— Ты ведь не собираешься обратно? — наконец спросила Джемма, вернувшись в кадр.


Зависит от успеха. Но Ксюша не хотела это обсуждать.


— Е*учий Эрин, — она засмеялась. — Джи, я не знаю.


«Бизнес» звучал, конечно, аргументом нон-грата. Что насчёт истинного значения — Ксюше надо ещё постараться, чтобы обрести былые позиции. После её отъезда отец уже на второй месяц сдал московскую квартиру чужим людям, пригрозив лишением «карманных». Жест не требовал пояснений — родитель попрощался на долгий срок. Спасибо, что вовсе не перекрыл дополнительную финансовую поддержку. Он и так проплатил учёбу.


Ожидать щедрости от отчима и много забалтывающей матери не придётся. Это Ксюша сообразила не сразу. Не успела прижиться в их доме, как получила намёки от отчима, спешно уводимого матерью в сторону. Позже Ксюша узнала, что для некоторых ирландцев в порядке вещей брать плату с совершеннолетних детей, желающих продолжить делить кров с родителями. Ничего странного или предосудительного.


Что ожидалось от Ксюши в глазах отчима? Вероятно, чтобы пошла работать. Самый дрянной труд в Ирландии неплохо оплачивался, а подчас почти на уровень с квалифицированным.


Что ожидалось в глазах любимой мамы? Ксюша поняла это довольно скоро, когда родительница активно начала подталкивать к всевозможным перспективным женихам. А розовая мечта спорного критика столь же спорного искусства, — дочь даже не сразу всерьёз смогла отнестись к её деятельности, — покорить богемную тусовку: ведь Ксюша снимет превосходный фильм и непременно прославится.


Не снимет. Без неё полно талантливых режиссёров-барменов. Наиболее везучие находят свой хлеб, стряпая рекламные ролики или устраиваясь на телевидение. Драматургия и искусство? Можно забыть. И это Ксюша поняла довольно скоро, ещё на первом семестре. После Рождества сомнения улетучились окончательно. Так или иначе, до этого времени для неё всё же арендовали комнату поближе к институту. Безграничное торжество заботы-одолжения от отчима с мамой.


«Е*учий Эрин», — так Ксюша называла реалии, с которыми столкнулась в Ирландии. Впрочем, всё было не так уж плохо. Кто-то подавался из Эрина в Великобританию, другие — в Голливуд. Но Ксюша даже не чувствовала в кинематографе, разукрашенном пустыми идеями матери, своего глубокого призвания. А рекламой она могла заниматься и на родине, причём в лучшем статусе, нежели рядовой режиссёр.


Осталось уговорить отца. На этот раз, что-то подсказывало, всё будет не так уж просто.


Под конец третьей недели в Лос-Анджелесе от Джеммы и Конора проявлялось всё больше нетипичного поведения. Они даже поговаривали о приезде в Москву. Сейчас, бесстрастно и мимоходом созерцая известную пасторальную картину любвеобильной парочки, Ксюша понимала, что поменялось всё. Взяв резинку с комода, она сделала минимальный хвостик, на какой едва хватило длины волос (кто бы знал, что так долго растут) и направилась к раздвижным стеклянным дверям, сквозь прозрачность которых манил голубой бассейн.


«Сексуальная сучка», — возможно, любая на её месте сочла бы слова Конора за комплимент. Только не Ксюша. Она замерла на выходе. Медленно повернулась, скрипнув сланцами. Пара шагов до кровати. Следующий момент — её рука припечатывает шею мужчины, вдавливая в матрац, а кончики ногтей хищнически впиваются в кожу. Ксюша цедит по-русски, прожигая опасным взглядом обескураженное лицо:


— Ещё раз назовёт меня сучкой, и я сделаю с этим ирландишкой что-то, что ему совсем не понравится.


Она встречает растерянный непонимающий взгляд. Джемма тихо переводит.


— Откуда она знает: вдруг понравится? — Конор не сопротивляется, выдерживая взгляд. Он всё ещё думает, что это славная сексуальная игра.


— Лучше тебе не проверять, О’Рейли, — официально сообщает Ксюша по-английски, сводя колено с простыни. Перед тем, как отправиться к бассейну, она задерживается, целуя Джемму в губы: — Мой дружок, кончи быстрее, мне нужны твои руки, чтобы намазала кремом.


Спустя полчаса Ксюша в тени на лежаке потягивает сок из высокого стакана.


— Тебе реально не понравилось то, когда я назвал сексуальной сучкой? — уточнял Конор, отпивая из бутылки стаут.


— Да, реально, — утвердила Ксюша. — И прекратите вести себя, как идиоты.


— Мы не знаем, что делать; не знаем, что думать. Ты изменилась, — вменил Конор, и Джемма кивнула. Явно успели помусолить тему. — Как будто лишилась интереса. Не участвуешь, не хочешь...


«Они, е*ать Эрин, шутят?» — приподняла брови Ксюша. А может, охладела она? Похоже на правду, но сути не меняло.


— Дружба с привилегиями: развлечения и секс. Всех всё устраивало, — определила Ксюша. — Теперь вы тащитесь за мной, будто я цемент вашего счастья. Нет, вы клёвые, просто перестаньте это делать. Вы понятия не имеете, кто я и что я. Не делайте вид, что между нами какая-то связь, кроме необязывающего времяпрепровождения.


— Ты боишься?...


— Сказал тот, кто боится леприконов, — прыснула усмешкой Ксюша.


— Ты боишься предательства? — поразительно, Конор не купился на струну юмора. Искушению ввернуть шутку он обычно не мог сопротивляться. Но не сейчас. — Что мы неискренни? Что кинем тебя?


— Кстати! Что мешает вам найти новую третью? — подстрекала Ксюша.


— То же, что нам мешает искать на любое место из трёх, — вмешалась Джемма. — Нам нужна ты! Конор, подтверди!...


— Ты — наша семья, — с готовностью отозвался тот.


— Джи... — поджала губы Ксюша, покачав головой. — Зря ты. Ты меня даже не знаешь.


— А есть кто-то, кто тебя знает? Не считая родителей. Я знаю, какой кофе ты любишь. Я знаю, что ты предпочтёшь спортивную тачку солидному внедорожнику. Я знаю, что ты способна обыграть даже конверсы так, что к платью они будут смотреться шикарнее лабутенов. Я не знаю тебя? Есть кто-то, кто знает тебя?


— Да, есть, — сказала Ксюша, не заботясь о последствиях. Блондинка задумчиво опровергла, скорее, для себя: — Но и она меня пока не знает, — глаза блеснули азартом. Обязательно узнает.


Джемма вжалась в свой лежак, застыв без движений, словно перед ней только что рассеклась молния.


— Дорогой, принесёшь мартини? — попросила брюнетка с напускной безмятежностью. Когда Конор удалился, она дала волю чувствам: — Тебе мало меня? Скучно стало? Ты сама запретила ревновать. Я молчала, во всём потакала, — с её талантом к драматургии Джемму взяли бы в театр. — А теперь что? Быстро же метнулась, нашла объект. Это Хлоя с твоей группы, да?... Да! Это она. Я знала!...


— Ты мозгами сегодня кончала, нет? Я в Москву еду, где там Хлоя? Фак. Я не собираюсь продолжать этот разговор.


— Кто же у тебя в России? Какая-нибудь рослая сисястая гора? Иначе кто бы мог укротить Грануаль? Но тебе нравлюсь я!...


— Джо, стоп, пожалуйста! Ты вынуждаешь меня сдать билет и уехать раньше? — вздохнула Ксюша. — Если так, то ты добьёшься успеха. Или мы проведём два последних дня радостно. Выбор за тобой.


Только бы не называла Грануаль. Иногда от романтичности Джеммы становилось не по себе. Она на полном серьёзе сравнивала Ксюшу с грозой морей и ирландской королевой пиратов Грайне О’Мэлли, жившей в шестнадцатом веке. Прозвище Грануаль, что на гэльском значило «лысая Грайне», та получила из-за стрижки налысо, когда мужчины сказали: «Женщина на корабле — плохая примета».


Через два часа Джемма была пьяненькой и воодушевлённой.


— Я поеду в Москву. Буду там жить, — заговорщицки заявила брюнетка, когда Конор отошёл.


— Ты должна знать, злые медведи давно разодрали свои балалайки. Клянусь! — «Святым Патриком и изгнанием змей», — дополнила Ксюша про себя. — Последние новости из Москвы.


— Ага, а в Ирландии все рыжие.


— Я понимаю, что дожди Зелёного острова могут внушать уныние. Через год доучитесь, переедешь сюда, в LA, с Конором. И у вас всё будет хорошо.



2. Нон-стоп

Тёплая июльская ночь нависала объёмистыми барашковыми облаками, чрезвычайно медленными над притихшими улочками центра Москвы.


По кровле мансардного пятого этажа бесшумно скользила гибкая тень. Продолговатое кошачье тело словно не имело веса, брезгуя законами физики и совершая манёвры неописуемой акробатики, казалось, не требующей от изящной лихачки никаких усилий. Легко преодолев покат крыши, тень достигла одного из окон. Клинообразная голова подалась вперёд. Глаза, обычно сине-голубые, сейчас выглядели практически чёрными, неся собственную ночь в огромных зрачках и сливаясь с окрасом мордочки. Визитная карточка сиамской породы, колор-поинт создавал оптическую иллюзию. Если белёсое туловище в темноте виделось серым, то кончик морды, ушей, лап — и полностью хвост — совершенно скрадывались из картины, усекая и заменяя образ на призрачное мистическое существо.


Окно, приоткрывавшееся не внутрь, что было типичным для прочих этажей, а наружу, причём снизу, а не сверху, оставляло внушительную щель для проникновения утончённой хищницы. Кошка медлила некоторое время, словно прислушиваясь то ли к внешней обстановке, то ли к внутренним ощущениям. Затем, прогнувшись в стане, ловко просочилась в помещение. На подоконнике ждало блюдце с кусочками колбасы.


***

— Она приходила? — распахнув окно на всю возможную высоту, Яна высунулась наружу. — Кто-нибудь её видел?


— Может, ночью? — предположила Даша. — Вы же с самого утра здесь. Или только сейчас проверили миску?


— И охота вам мять костюм? Пока подкармливаете, чего бы ей не приходить, — недовольно огласил Вадим. — Это же мерзкая мстительная тварь, самая злобная кошачья порода, и она меня поцарапала, до сих пор заживает! — мужчина продемонстрировал руку с размашистыми линиями порезов, что тянулись от запястья до локтя. Если бы когти попали ровно по венам, кто знает, сколь плачевный исход мог ожидать.


— Ты наверняка ей что-то сделал, — Яна поглядывала на крышу, хотя надежды увидеть хищницу средь бела дня постепенно таяли. Однажды дикарка далась поглаживаниям, но после злополучного инцидента с Вадимом не стремилась появляться на глаза. — Она бы не кидалась просто так.


— Это вы узнали за три недели плотных собеседований? Я ей ничего не делал, — отнекивался Вадим. — Сиамцы сами по себе неадекваты.


— Так или иначе, не хочу, чтобы ты её гонял, — заключила Яна.


Что-то бурча себе в бороду, мужчина уже покидал офисную кухню. За ним последовала Даша.


Оставшись одна, Яна долго созерцала городской пейзаж. Мозаика воображения в солнечном свете ветреным мазком уносила мысли, расстилавшиеся панорамой, а то сжимавшиеся до размера сердца.


— Не думай, я не скажу этого. Что скучаю и что хочу твоего возвращения.


***

Яна догадывалась, кем её считает Инга. Если не злобным ифритом, вынырнувшем прямо из преисподней, то вероломной сукой, давно утратившей представления обо всём человечном. Странные отношения, начавшиеся около полугода назад, пролегали путями ночных клубов, съёмной квартиры, игр в преследование, насилие и практически полное отсутствие разговоров по душам. Женщины избегали личных тем и толком ничего не знали о жизнях друг друга. Яна никогда не думала, что так может быть. Ладно первые недели, но месяцы? Впрочем, они встречались лишь по средам и субботам. Всегда дикие, сумасшедшие. Вечер среды и почти сутки субботы, начиная с вечера пятницы, с перерывом на утренний отъезд Яны для выгула Монти.


Инга имела правильную женскую конституцию, слегка в теле, среднего роста. Ей было под тридцать, но точного возраста Яна не знала. У Инги аппетитные формы. Нет, не толстая; не назвать плотной, — ближе к спортивной. У Инги длинные каштановые волосы, серые водянистые глаза, светлые ресницы и довольно массивный подбородок. Она часто мучается головными болями и периодически отменяет встречи. Впрочем, позже стремится наверстать в другой день не по графику. Яна подозревала, что Инга в отношениях с кем-то ещё или даже замужем. Оказаться на вторых ролях могло подбешивать, но полнокровность сексуальных игр с лихвой покрывала этот недочёт. В конце концов Яну устраивало, что всё именно так, как есть. На несколько совместных часов они прекращали быть самими собой, словно ставили свои жизни на паузу. Выходили за рамки, отдаваясь страстям новых личностей. И это причина, по которой Яна никогда не приводила Ингу к себе домой.


Возможно, её звали не Инга.


— Ты всегда носишь чёрное? — однажды поинтересовалась она. — Или только для меня?


Они сидели на кухне и пили чай. Бурное действо позади.


— Я ношу много цветов, — Яна взяла сигареты и крутанулась торсом, чтобы выйти из-за стола и отправиться на лестничную клетку. — Не знаю. Чёрный больше подходит берсерку?


— Берсерк? Что это? — Инга изучающе уставилась. — Дыми прямо тут. Мне нормально.


— Я же говорила, это чужая квартира, не надо тут ничего портить или накуривать.


— Так что такое берсерк?


— Интернет в помощь.


Спустя несколько минут Яна вернулась. Инга сидела в той же позе. Лишь некоторое изменение положения мобильного свидетельствовало о пользовании.


— Ответишь?


— Ты и так погуглила, — Яна заняла прежнее место.


— Одержимый и неистовый воин без доспехов, считающийся неуязвимым?


— На самом деле уязвимый, но чем больше ранений, тем больше неистовства. Я употребила «берсерк» скорее как понятие, состояние... У нас вечер вопросов? Зачем?


— Почему бы нет? Например: ты со всеми такая пафосная? Воин в чёрном...


Яна внимательно посмотрела Инге в лицо, но не обнаружила и намёка на ожидаемую усмешку. По интонациям — нажим и упрёк.


— Как насчёт тебя? Если я начну задавать вопросы. — Парировала Яна. — Или объявлю, что завтра ты остаёшься здесь.


— Ты знаешь, это невозможно, — твёрдо констатировала Инга. — Ты сама не захочешь.


— Почему же? А вдруг?


Пальцы Инги тронули чашку, стоявшую на краю стола. Посуда полетела с высоты, разбиваясь на полу вдребезги.


— Упс.


Яна застыла, сражаясь с негодованием на ослушницу и сутолокой сопутствующих соображений.


— Ты специально? — наконец процедила она.


— Яна, мы не задаём друг другу вопросов, но я не дура. Ты трахаешь кого-то ещё? С ней ты такая же, как со мной?


— Нет, настолько грубая я только с тобой, — огрызнулась Яна, хотя это была правда.


— Я так и думала. Тебе нравится насиловать меня?


— А тебе нравится быть жертвой.


— Ты рада, что нашла меня?


— Ловить тебя по клубам и барам иногда утомительно. Тащить тебя сюда, бегающую.


— Утомление не сказывается на твоих дальнейших силах, — повела подбородком Инга, облизнув губы.


— Ты напрашиваешься на добавку.


— Ты больная, я просто хочу попить чаю.


— Ты разбила чашку, так что не рассчитывай...


***

Сегодня была пятница. Яна сообщила Инге в переписке, что не появится в названном пабе. Она собиралась пропустить по коктейлю с давней подругой. В баре подальше. Своими планами не делилась и получила равнодушный ответ: «Как знаешь...». Сейчас у неё не было настроения, но готова ли терять субботу? Пораскинув вариантами, Яна написала: «Ты знаешь адрес. Если захочешь, приходи. Я буду там к ночи». Пожалуй, оптимальное решение. «Учту», — вскоре пришёл месседж. Чертыхнувшись на массу конкретики, Яна покидала пространство белых стен.


Булавина — крашеная блондинка маскулинного типа. Стрижка по плечи, короткое платье. Однако всё в ней, — динамика движений, сбитая стройная фигура, грубоватая речь, — выдавало бойцовский склад. Яна редко называла подругу по имени. Характер общения с Булавиной часто имел непреходящий вектор взаимных подначек. Мало кому известно, внутри она была нежный цветочек. По показному амплуа, в котором Яна видела устойчивый принцип самозащиты, все считали её циничной оторвой. Подруги не раз это обсуждали, Булавина всё вполне осознавала. Ничего с собой поделать не могла. Переболев затяжной разрыв, она уже несколько месяцев находилась в активном поиске.


— И вот скажи, Ян, что за х*рня? — в продолжение разговора возмущалась Булавина, смочив горло глотком мартини. — Почему у меня либо натуралки, либо наркоманки?!


— Может, ты сама к ним тянешься? Именно такие тебя цепляют, — Яна произнесла и задумалась. Наверное, и она выбирает определённых...


— На них же не написано!... А я тебе показывала вот эту? — Булавина протянула телефон, на экране которого отображалось фото милой девушки с большими ясными глазами. — Она совсем не испорченная. Совсе-ем.


Официантка принесла блюда.


— В какой библиотеке ты её откопала и что ты там делала? — Яна, особо проголодавшаяся, тут же принялась за бефстроганов.


— Почему сразу я? Ты считаешь, я не пользуюсь популярностью у женщин?


— Окей: где вот она, эта нежная особа, тебя подцепила? — переиначила Яна.


— Во-первый, я нежнее! Это факт.


— А во-вторых, библиотека?


— Потому что банально: на сайте знакомств.


— Она слишком нежная. Ты же не станешь попусту морочить ей голову? — отпивая из бокала, Яна вглядывалась в довольно привлекательное лицо блондинки.


— Нет, конечно. Трахну и забудем.


— Тьфу.


— Да ты права, меня уже стопорит, — подруга вздохнула. — Морозит от скуки. А после секса увязнет ещё, построит воздушные замки...


— Если нежная, не значит, что мозги деревянные, — рассуждала Яна. — Вполне может и представлять, на что идёт...


— По-любому, не интересует. Давай лучше о натуралке, на которую я запала. Яна, что мне делать? — Булавина зазвучала молящей истерией.


— Вы ходите на свидания чуть не каждый день уже месяц. И ты никак не решишься на первый шаг. Ты меня изумляешь. Где-то смелая-удалая, а то ссышь на каждом углу, как контуженный сопливый Тузик перед ротвейлером.


— Потому что тут другое! Очень много на кону! Ей нравится со мной тусить. Я боюсь всё испортить, потерять дружбу... — страдальческий запал был близок к заламыванию рук. — Мне очень хорошо с ней, я не хочу разрушить всю атмосферность идиотской выходкой!


— Попытка поцелуя — идиотская выходка? Прямой вопрос — идиотская выходка? Если даже откажет, уйдёт от поцелуя, что дальше? Разве должно перечеркнуть что-то? Дружбу, как ты говоришь...


— Нет, ты не понимаешь, — категорично утвердила блондинка. — У меня трепет рядом с ней...


— Да-а, Булавина, — закатила глаза Яна. — Никто никогда не испытывал ничего подобного и не понимает глубины твоих чувств... — иронизировала она. — Хотя бы попробуй намекнуть, какая ты на самом деле.


— Ты о чём? Я и так с ней честна. Она давно знает, кто я. А все намёки на что-то большее перекручивает: отвечает, не ответив ни-че-го. Слишком умная, доктор наук, с-ка, — ворчала Булавина. — Раскрыться в чувствах? Чтобы оказаться голой перед ударом? Да ни за что! Тоже мне советчик!


— Расскажи, как ты была в отношениях десять лет, к примеру. Без единой измены. Она тебя видит разгульной чертовкой, не стремящейся ни к чему серьёзному. Мало внешнего, — а ты выглядишь именно так, — но ты до кучи умудрилась на её глазах замутить с девушкой для разового перепихона. И даже не скрывала, где тогда провела ночь.


— Бля-а, это был та-акой бред!... — Булавина драматически прятала лицо за рукой. — Но я же не знала, что всё так завернётся!


— Расскажи ей.


— Зачем ей знать про мои десятилетние отношения? — хлопала глазами Булавина.


— Потому что кроме них у тебя не было отношений, и ты понятия не имеешь, как их создавать. Потому что тебе тридцать шесть, но первокурсницы опытнее тебя во многих вопросах. Секс не в счёт. Потому что ты умеешь быть преданной и романтичной. Потому что тебе нужна помощь и поддержка с её стороны.


— Я не буду ей ничего говорить, — упрямо поджала губы Булавина. — Ксюша, кстати, не собирается из Ирландии? Кухонные чаи с коньяком, которые ты лакала до невменоза, сделали из тебя первоклассного знатока всех тонкостей отношений? Пойдём лучше развеемся в клуб! — зелёные глаза блондинки загорелись. — Здесь скоро окиснем!


— Из Штатов, — уточнила Яна. — Она сейчас в Америке.


— Чёрт, Яна... — многозначительно огласила Булавина, полная сожалеющего внимания. — Не говори, что ты её до сих пор отслеживаешь. Ладно у меня протянулось на полгода, но мы вынужденно стыковались... Ты так никогда не выйдешь. Тем более нужно в клуб!


— Не бери в голову, я не отслеживаю, случайно попадается, — Яна залпом осушила бокал. — В клуб — нет. У меня планы.


— Не тупи. С возрастом ты всё зануднее. Ещё камень на кладбище не заготовила?


Просить Булавину выбирать выражения помягче — бесперспективная затея. Подруга всегда отличалась редкой прямолинейностью. В конце концов Яне это даже нравилось — держало в тонусе, заставляло встряхнуться. Женщина думала о парадоксе. Если ты «нежная-хорошая», весь драйв останется за двойной сплошной от мощностей твоих передач. Тебя чураются, как прокажённую. Имея мозги, довольно скоро понимаешь лежащий выбор. И здравствуй, декаданс. Имморализм, индивидуализм. Новый эстетизм. В ту пору Яна как раз познакомилась с Булавиной. Та оказала усиливающее действие, внесла бодрящую лепту.


Спустя четверть часа подруги ехали в такси к клубу. Яна написала Инге название. Против правил. Ведь Булавина — часть её жизни. Даже мимолётный контакт способен приоткрыть завесу.


Прочь лишние мысли из головы. Их вымещает громкая мелодия, и ты превращаешься в движение созвучия на танцполе. Сердце огорошено, его лишь недавно ломило пустотой. Наполнись сроком ночи, минуты горечи сомкнутся в немом крике. Не просыпайся от запаха знакомого тела, ждущего прикосновений. Яна очутилась возле Инги со спины незаметно, окунаясь в привычную игру запрещённых приёмов. Она вдыхала вожделеющий пьянящий страх сексуальной жертвы. Главное, не просыпаться...


— Ты изменила маршрут, — перекрикивая громкость, отметила Инга, не поворачиваясь. Она и без того знала, чьи руки-характер совершают с ней расхожий подвох.


— Кто сделал это с тобой, что ты стала такой?


Разум сыграл злую шутку: Яна теряла спасительную пелену.


— Что?... — Инга будто не расслышала или не поняла вопроса. — Ни-кто! — ерепенисто ознаменовала тут же.


— Кому ты отдавалась без оргазмов, пока твоё тело не стало воспринимать лишь язык насилия? И жаждать только этого.


— Ты хочешь всё испортить? — Инга замерла, выходя из ритма.


— Может, и так.


— Ты решила покопаться во мне? Убери руки!


— У тебя есть муж? — Яна не думала останавливаться. — Женщина?


— Ты всё портишь!... — Инга начала вырываться.


— Удивляет, что не только ты это можешь? — прорычала Яна, привычно справляясь с сопротивлением, хотя сейчас оно показалось необычно рьяным. — Боишься, что увижу тебя «хорошую», наивно полагая, что роль надолго тебя укроет?


— Ты напилась и несёшь околесицу! — Вслед Инга произнесла их стоп-слово: — Пожары!


Яна мгновенно похолодела, словно её окатили ушатом ледяной воды.


Какое у неё право лезть к Инге с вопросами, когда по своим не способна говорить даже с белыми стенами?


— Женщина, — наконец сказала мятежница, не скованная больше в ослабших руках. — У меня женщина. Это всё меняет?


— Забудь, всё нормально, — проговорила Яна ей в ухо. Она ощущала болезненную потребность простого тепла объятий. — Ты не должна была говорить. И я не должна была спрашивать.


Чётче и глуше. Гайки до упора. Эта конструкция обещает прочность.


— Дашь сигарету?


— Да, пойдём.


Перед дверьми их встретила Булавина.


— Яна, я тебя по всему залу ищу! Ты забыла, где наш стол? — заметив, что Инга тоже застопорилась и внимает речи, блондинка прищурила. — Не хочешь нас представить? — обратилась к подруге.


Короткий обмен любезностями. Через пару минут Яна с Ингой уже в прохладном воздухе, в свете фонарей. Щёлкала зажигалка. Лохматился дым.


— Это она хорошая, не я, — зачем-то продолжила объясняться Инга. В водянистых глазах царила растерянность, словно от собственной внезапной откровенности. Ветерок слегка колыхал пряди её волос, но она не предпринимала никаких попыток завести их за уши. — Я изменяю, прикрываясь для себя, что всё происходит не по моей воле... Но от неё бы не стерпела.


— Ты её любишь? Зачем сама делаешь?


— Как бы всё хорошо не было, но она не может дать мне того, что я хочу... — Инга усмехнулась: — Твои догадки были как-то далековато.


— И никакого подобного опыта? — усомнилась Яна, акцентируя: — О догадках.


Инга задумалась на несколько секунд.


— Действительно. Был. С тобой.



3. Дядя и племянники

Ксюша находилась в аэропорту Лос-Анджелеса вместе с Конором и Джеммой.


— Пожалуйста, откройте чемодан и предъявите документы, — коп был гладко выбрит. Маленькие плюгавые глазки взирали из-под широких бровей. На вид ему было лет сорок пять. Можно сказать спортивен, если не считать выдающийся живот, натягивающий форменную рубашку. Напарник помоложе, стройнее и ниже. — Куда летите, мисс Коснич’ова? — главный вертел в руках паспорт.


— Москва, — Ксюша уже разделалась с кодом замка на чемодане и распахнула его. Зачем спрашивать, когда у него перед глазами билет? Коп невозмутимо сверял информацию.


— Что-то случилось, сэр? — взволнованно суетилась Джемма.


Полицейский не обратил на неё никакого внимания, холодно перечисляя всё мыслимое запрещённое, объединённое одним словом: «везёте?».


— Нет, не везу, — полным предложением ответила Ксюша.


— Что это? — коп изымал из её чемодана предметы не сразу понятного предназначения. Особо крупные или маленькие. Среди них мелькнули наручники с мехом.


— Для личного пользования, — спокойно толковала Ксюша, не мигая и с флёром кокетливого прямодушия. — В России дерьмовое качество, а я ценю хорошие вещи. Если есть лимит по объёму перевоза, можем часть выложить и оставить тут, сэр.


Коп едва сдерживался от усмешки, креня лицо, переглядывался с напарником. Тот хуже справлялся с мимикой или не старался, откровенно улыбаясь и предвосхищая вкусную тему для сплетен за кофепитием. «Дерьмовое в России» у обоих не вызывало сомнений, а скорее гордость за родину. Скрытой лести они не уловили. Главный смотрел на молодую женщину, для виду перекладывая предметы. Вскоре он заключил:


— Всё в порядке, мисс, можете идти, — вручил обратно документы и приложил пару пальцев к фуражке. — Счастливого пути!


Троица беспрепятственно направилась дальше.


— Что это было? — эмоционально вопросил Конор при отдалении от представителей правопорядка. — И когда ты успела на генеральную закупку в секс-шопе?


— Не важно, — Ксюша смотрела вперёд перед собой, не поворачиваясь и деловито убыстряя шаг. Всплеск адреналина мог сохраниться в зрачках. Впрочем, щекотливый мандраж в голосе никак не отражался. — Но если бы я сказала, что подарки для друзей, могли прикопаться, якобы для продажи, — она качнула плечом. — Кто их знает, какая таможня.


Ксюша врала много, часто и безупречно. Конор с Джеммой были в курсе, но что с того? Она не стыдилась и не таилась. У всех разные хобби. Понимала и представляла, как именно должна звучать и выглядеть для того или иного впечатления. Разумно использовала, не задумываясь. Лишь некоторая неконтролируемая часть в ней, некий странный зажим в области щеки под глазом сигнализировал суверенитет реакций. Ощущала каждый раз непрошено, нежданно. Присматриваясь к его природе, мелькала даже мысль обратиться к хирургу. А вообще не исключено — зачатки нервного тика.


Сейчас Ксюша ощутила. Джемма бросала к ней пронизывающие взгляды, богатые чередующимися вспышками подозрений, ревности и необоримой тоски. Горячие. Преданные. Обманутые.


Время расставаться. В глазах брюнетки слёзы. Всё походит на сцену драматичного фильма о великой любви. Шепчутся чувства прописной пьесы. Чужой ли? Шепчутся флэшбэки общей радости и страстных моментов. А вдруг вот оно: Ксюшино место и счастье? С Джеммой и Конором. Так близко, так рядом, так возможно.


Никак.


Если бы Ксюша режиссировала этот фильм, напрашивалось вмешательство рока. Например, ей, главной героине, полицейские заламывают руки и уводят под конвоем: все страдают. Она стопорит грубых копов, выкрикивает слова любви. А лучше — Джемма к ней подбегает, вручает клочок бумаги, и ещё десять минут картинка о допросе, пока зритель, чуть не рехнувшийся от интриги, увидит наспех намалёванное послание... За скобками: Ксюша даже знала, за что именно её арестовывают.


Или другой пример: Конор не на шутку встревожен возгорающимися чувствами женщин, протестует, шантажирует. Ультиматум ясен, как безоблачное небо над снежной долиной: либо он, либо Ксюша. Нелёгкий выбор, давление религиозных родителей, намотанный клубок ситуативных подробностей. Джемма на измене. Ксюша подталкивает её к Конору вопреки собственным интересам, ради блага любимой.


Всё это промелькнуло в голове блондинки разом, за считанные секунды, пока она смотрит в лицо молодой женщины. Примерка ролей и поиск ракурсов. Между прочим, незадача с Конором устроила бы больше, нежели наручники на запястья. Без меха.


Всё проще и сложнее одновременно.


Джемма, гулко втягивающая воздух и моргающая, отгоняя слёзы, мотнула головой и пристроилась в прощальные объятия. Почти совсем дружеские. Ксюша несколько расслабилась и вздохнула с облегчением.


— Не скучай по мне, — сказала она.


Во внезапном порыве Джемма тиснулась ближе и крепче, словно ни за что никогда не отпустит. Обескураженная Ксюша застыла. Будто очнувшись затем, погладила по спине.


— Я люблю тебя, — страдательно выдавила брюнетка.


— Я тоже тебя люблю, Джи, — тихо отозвалась Ксюша.


Станиславский бы поверил. Должен был поверить. Обе женщины, вложив душу и сердце, талантливо режиссировали эту сцену, и она получилась искренней.


— Обещай, что не будешь скучать, — настаивала Ксюша, а Джемма трагично сопела ей в ухо.


В конце концов, стянув крепче и прижимаясь колючей бородой, их двоих обнимал Конор.


Сцена затягивалась.


— Джи, обещай мне, — повторила Ксюша, пытаясь хоть немного выпростаться из тисков. Ей удалось извернуться, подцепить пальцами подбородок женщины, заставляя взглянуть на себя.


— Обещаю, — наконец произнесла Джемма дрожащими губами.


Ксюша кивнула.


— Береги её, — делегировала она Конора, целуя щёку с кучерявой порослью.


— Обязательно, — подтвердил тот.


Ксюша начала удаляться от них. Те помахали руками, когда она обернулась.


— Пушкин сукин сын, — громко и лишь слегка коверканно огласил Конор по-русски, вероятно, считая милым жестом освоения чужого языка.


«П*здец заразен», — Ксюша продолжала по инерции махать и улыбаться. То ли ирландец прочитал её мысли, то ли догадку всколыхнуло иное обстоятельство, так или иначе, мужчина сделал шаг, озабоченно говоря тише:


— Ты взяла это с собой!?... — глаза его расширились. — Ты настоящая сумасшедшая, — он подбирал следующие слова, закодировав в первый попавшийся на ум шифр: — Тебе следует сказать «пока» дяде и племянникам, семья будет очень волноваться. Слышишь? Очень.


— Всё будет хорошо, — по-прежнему улыбалась Ксюша. Она развернулась и продолжила свой путь от точки бифуркации. — Пусть не переживают! — донеслось прощальное.


Конор замер. Он совершенно не знал эту женщину. Теперь это было очевидно. Рядом с ним стояла ничего не понимающая Джемма.


— О чём вы говорили? — спросила она.


— Ни о чём, не бери в голову, — отмахнулся Конор, не желая лишних тревог своей девушки. — Наш рейс только через два часа, надо придумать, чем заняться.


— Первый раз слышу про дядю и племянников.


— Да, я тоже, — буркнул Конор. — Ты голодна? Что скажешь насчёт пиццы?


— Конор Донаг О’Рейли, — грозно обратилась Джемма. — Ты должен немедленно рассказать мне про дядю и племянников!


***

Глубокой ночью месяца июля Кирилл сидел на своей кровати, вглядываясь в темноту. Он не представлял, как очутился в этом положении. Ещё минуту назад, играя каскадом ослепительных красок, горел дом, а Ксюша кормила ненавистным редисом, который почему-то обращался ещё более невкусной репой. «Точно. Это сон», — пришла успокоительная мысль. Привычно, по-свойски. Последний год Кирилл часто видел подобного рода сны. Но этой ночью появилось нечто особенное. И никак не сообразить, что именно. Мужчина достал из-под подушки мобильный. Тыкая по экрану на автомате, зашёл в Ксюшин инстаграмм. Кадры с задним планом всё того же Лос-Анджелеса, как и три недели назад. Кирилл поднялся и отправился на кухню выпить стакан воды.


***

Ксюша заселилась в отель под утро. Перелёт без пересадок занял около двенадцати часов, большую часть которых спала или дремала. Тем не менее чувствовала себя разбитой. Наскоро приняв душ, она легла. Чемодан не распаковывала, подождёт. Сон однако не шёл. Чашка свежесваренного кофе была выпита опрометчиво. Теперь Ксюша ворочалась с боку на бок, и везде бесовски неудобно. Посылая проклятия всем чертям, а впридачу Эрину, Ксюша достала лаптоп. Посмотрев на часы, — почти 10 утра, — она совершила несколько звонков. Заснула ближе к полудню.


К шести вечера Ксюша встала, испытывая прилив сил и бодрости. Совершив все полагающиеся «утренние» процедуры, взялась за чемодан. Через несколько минут перед ней на кровати лежали детали разобранного пистолета. Из мелких предметов она изъяла также пули. Словно занималась этим всю жизнь, она собрала механизм в боевую готовность. Оружие с недавних пор представляло элемент её страсти и любви, залог уверенности и приподнятого настроения. Конечно, она не могла упустить случая обзавестись ценной игрушкой в Лос-Анджелесе, где в гангстерских районах продавались на каждом углу. Конору тогда сказала, мол, закопает, чтобы вернуться в город ангелов ещё когда-нибудь. В аэропорту ирландец был явно и справедливо ошарашен.


Кончики пальцев в холоде. Их подёргивало словно незримыми нитями. Ксюша крепче сжала пистолет. Спустя минуту она положила его в чемодан и пошла в душ. Госпожа Косничёва не собиралась терять этот вечер. В местечке, что в паре кварталов, назначена встреча.



4. П%здец заразен

Вчера на «рынке выходного дня» Яна прикупила вишни. Она водрузила на стол офисной кухни два полных пакета. Ранний час, коллектив ещё не начал подтягиваться. Обратила внимание на пустое блюдце на подоконнике. Женщина улыбнулась: всё же посещает. Нет уверенности, что именно кошка, или точнее: именно та кошка, — но кто-то сьедает оставленное угощение. За окном щебетали птички, и ничто не предвещало появление неуловимой лазутчицы.


На пороге своего кабинета Яна застыла, как вкопанная. За её столом — незваная засидчица. Дымчато-голубые большие глаза. Блондинистые волосы отросли, аккуратное прямое каре. Жёлтый брючный костюм с иголочки, несомненно, известного модного Дома. Госпожа Косничёва мирно потчевалась кофе.


— Тебе по-прежнему не нужны ни ключи, ни пропуска, — справившись с первым чувством, вместо приветствия отметила Яна.


— У вас чудесная охранная система. Надёжность высшего уровня. Очень френдли, — Ксюша говорила с непривычным лёгким акцентом. — Кстати, познакомилась с вашей уборщицей. Надо же: есть ещё жаворонки похлеще тебя. Она даже приготовила мне кофе, — я сделала вид, что никак не приноровлюсь сама. Так мило!... — одобрила блондинка, изящно отогнув мизинец, поднесла чашку к губам. — Если тебе когда-нибудь понадобится замена, она вполне пройдёт тест на хозяйку.


— После довольно продолжительной жизни за рубежом у тебя прямо-таки потрясающий юмор.


— Тебе понравилось?


— Просто удивительно.


— Ну, у меня было достаточно времени порепетировать, — чистосердечно сообщила Ксюша, неотрывно глядя в глаза. — Это уже второй кофе, пока жду.


— Тебе удобно в моём кресле? — уточнила Яна, наконец ставя пиалу с помытой ягодой на стол. И блюдце рядом — для косточек. — Может, принести подушки?


— А что, ты уже устала на ногах? Старость — не радость? — блондинка поднялась. Без тени усмешки на серьёзном лице. Высокие каблуки добавляли к её росту добрый десяток сантиметров, и Яна почувствовала себя лилипутом. Лучше бы сидела.


— Зачем ты пришла? — вступление определённо затянулось. — Удивить? У тебя получилось.


— Были и другие варианты. Например, появиться на ближайшей конференции. Или через отца... Но потом я подумала: к чему лишние круги, если могу встретиться сегодня?... — голубые глаза не отражали ничего. Несмотря на то, что их обладательница звучала с изрядной долей откровенности, абсолютно не вносило доверительного расслабления. — Решила тебя навестить, чтобы не получилось как в той истории: после пожара ничего не осталось.


Сердце внутри гулко-броско отбивало.


— Неужели тебе не даёт покоя та история? — Яна тщетно пыталась отвлечься диалогом, а заодно проникнуть в мысли визави, отслеживая малейшее движение мимики. — Зачем? Живи дальше, в своё удовольствие.


— А у тебя тут что, всё по-прежнему? Белым-бело... — Ксюша озиралась, с манерой непринуждённого превосходства игнорируя «глупые вопросы». — Всегда интересовало: как справляетесь с пылью? Или каждый год перекрашиваете?...


— Подкрашиваем-освежаем.


Госпожа Косничёва степенно прогуливалась по кабинету. Будучи рядом с окном, чуть наклонилась, чтобы оглядеть весь доступный вид.


— Это хорошо... Солнышко, значит, у тебя светит...


Ворожили изгибы её великолепного тела, выигрышно демонстрируемые в тщательно подобранном облачении. Яну посетило вязкое допущение, что каждое движение Ксюши рассчитано и выверено до мелочей. Осязаемое в воздухе.


— Представь себе, светит. — Яна испытала на себе цепкость взора обернувшейся женщины. Она замерла с ягодой возле рта, не найдя ничего лучше сказать: — Вишенку?


Всё же блондинка успела поймать за хвост Янин взгляд, секундой назад изучающий задницу, обтянутую тонкой жёлтой материей. Бровь блондинки непроизвольно прогнулась чуть вниз, хмурясь и являя запоздалое усилие по удержанию контроля. Ксюша старалась вложить издёвку, надменно ухмыляясь и одновременно раздражаясь от наметившейся хрипотцы собственного голоса:


— Ты ведь хочешь меня, — растягивая мурчащие слоги пленительными капканами и занятая своими соображениями, она вряд ли вообще расслышала про вишенку.


Воскресным утром Яна долго лежала в своей постели. С щемящим чувством она вспоминала робкую пылкость «своего Оленёнка», всё больше понимая, что с Ингой дальше продолжаться не может. По крайней мере, не так. В приступе благотворительности отправляла суммы на лечение покалеченного пса женщине-волонтёру, на новости которой подписана в инстаграмме. От созерцания хрупких страдальческих перемещений беззащитного существа на видео — плакала. Психика — труба. Она думала открыть Ксюшину страницу. С минуту тупо пялилась на экран, не производя никаких нажатий. Выключила гаджет и отложила в сторону.


— С чего ты взяла, что меня могут возбуждать такие, как ты? — Яна дополнила: — Как ты сейчас.


— Да ну?... А у меня сложилось впечатление, что ты с большим интересом разглядывала мою задницу.


— Вишня мне свидетель, тебе показалось, — очередная косточка присоединилась к сёстрам на блюдце.


Ксюша улыбалась, подходя и создавая опасную близость. Яне пришлось несколько задирать голову.


— Ты ведь скучала по мне, тебе было больно, — полностью вернув олимпийское спокойствие, блондинка снисходительно утверждала, нежели спрашивала.


— Ты забываешь одну маленькую деталь, — горько усмехнулась Яна.


— Какую же?


— Обожаю боль, — не моргнув, повествовала Яна. — Кого-то она душит и давит. А я как рыба в воде. Наоборот, тем ярче краски. Знаешь, я очень хорошо кончаю со своей нынешней девушкой, — непринуждённый налёт. — Она чуткая прекрасная натура, полная добра и лучших качеств.


Яна положительно приметила, что манёвр достиг цели. Ксюша изменилась в лице. Впрочем, быстро совладала с собой.


— Как я говорила, не испытываю желания ходить кругами. Конференция в Подмосковье. Забронируем сразу совместный номер? Ты же не собираешься вредить экологии, выжигая галлоны в «пробках»?


Стремительно обалдевая от непримиримого натиска, Яна терзалась сомнениями: какую игру она затеяла? Ждёт первого «прокола», чтобы развернуть на сто восемьдесят и выйти победителем? На хрена? Чтобы что?


— Ты меня совсем не слышишь?


— Прекрасно слышу. У тебя есть девушка, с которой ты как-то кончаешь, — невозмутимо пересказывала Ксюша. — Ты от неё уйдёшь, это не проблема.


Не выдержав накала, Яна начала смеяться. Точнее, это было близко к истерике.


— Ксю-ю, — Яна аккуратно провела пальцем под глазом, пытаясь не размазать макияж. — У тебя отменный юмор, аж до слёз... С чего я должна от кого-то уходить?


— Чем раньше, тем лучше, конечно, — вкрадчиво, но настойчиво исполняла свою дудку Ксюша. — Сэкономим кучу времени и избежим неприятных ситуаций. Если не хочешь сама заморачиваться, я всё сделаю. Просто назови имя и адрес, я с ней поговорю.


Яна побледнела.


— Не напрягайся так, ей ничего не грозит, просто поговорю, — подкладывала аргументы благоприятности мероприятия Ксюша. — Всё будет хорошо.


— Грозит что? — не поняла Яна.


С полминуты женщины смотрели глаза в глаза друг другу.


— Ты возомнила из себя кого, блестящую киллершу? Неуловимую агуару? Не смеши, — Яна отрицательно помотала головой. — Буйно пырять ножом человека, которого пришиб инсульт, — более дебильное «убийство» сложно представить!... И я не уверена, что это вообще можно назвать этим словом.


— Мы обе знаем, что это был не инсульт.


— Я не шучу. Он слишком быстро окоченел: причина смерти в этом случае — поражение мозга. Я наводила справки... А ты явно не била его по голове.


Растерянное выражение воцарилось на Ксюшином лице, словно она мучительно оценивала информацию и следственный смысл.


— Это ничего не меняет, — холодно вывела. — Я бы сделала всё равно.


— Технически говоря, это меняет всё.


— Какая разница?!


— Ну да, долбить мертвеца — весьма плодотворная деятельность. Кипиай зашкаливает. Какая-то ещё пословица была на эту тему... Чёрт, вылетело из головы...


— Знаешь что? О дебилизме, Яна!... П*здец — он там, где ты! Все люди живут нормально. Учатся, строят дома, быт, карьеру, планы. Я наводила справки: у людей нормальная жизнь, — ввинтила Ксюша на повторе. — Пока не появляешься ты. Давай пожары, буддистские бензоколонки, птенцы летят от клюшек в поле... Это же совершенный п*здец, и называется он именно так! Holy shit, ты никогда не задумывалась, почему он всегда вокруг тебя?


— Поразительно, ты мне открыла глаза: значит, я во всём виновата? Выкрала бензин, подставила птенца, поджигала погреба... А вот Кирилл считает тебя роковой женщиной.


— П*здец заразен...


— Так что ж ты оставила свою нормальную жизнь? Заскучала? А вдруг ты ошибаешься, и никакого п*здеца? — развела руками Яна, словно мимо них проваливались и рассыпались все дары Вакха этой убогой вечеринки.


Ксюша отчуждённо смотрела в сторону. Обиделась, что ли? Вишенку?


— Ты всё-таки их сделала, — многозначительно произнесла блондинка. — Я видела их.


— Что? — оторопела Яна, оглядываясь. На стене памятный постер.


— Цветы. Именно такие. Я видела их.


Неужели только заметила? Хотя и сама Яна, каждодневно обращающаяся к значимости для себя этой работы, сейчас напрочь забыла, что там висит.


— Почему ты решила, что я? У нас много талантливых ребят.


В коридоре послышались звуки. Будто на зов, сотрудники начали проникать кучками в офис.


Яна и Ксюша молчали. До сих пор открытая дверь. Люди, разные тела, фасоны одежд, любопытствующие головы. Приветствия. Говор-фон. Почувствуй себя в картине. Замри, здесь что-то происходит. Или минуту назад.


— Ксения Валерьевна, вы ли это?! — с тех пор, как Косничёва дала зелёный свет его идеям, Павел, — а пожалуй, единственный из коллектива, — чуть не молился на её образ. После Яниной доработки, буквально из пепла, когда писали пропало, очутилось, что и с цветами молодая руководительница была права. Во все исключительные моменты Павел ввёртывал что-то в духе: «Была бы Косничёва, она бы вам зарядила!». — Неужели вы снова будете с нами работать?! — детина нараспашку светился от радости.


Проходящий мимо Вадим негодующе хмыкнул в бороду, скривившись в лице.


— Пока на стадии переговоров, — дипломатично улыбнулась Ксения Валерьевна, опустив на Яну пронизывающий красноречивый взгляд и вызвав череду мурашек. — До скорой встречи.


— Д-да, — только и удалось выдавить в Яне. — Всего хорошего, — добавила она уже ритмичнее.


Едва Ксюша вышла, Яна плотно закрыла за ней дверь и прижалась лопатками-спиной к древесной плоскости-выступам. Словно боялась, что кто-то вломится и застанет. Она никак не могла привести в порядок ход дыхания, чувствуя себя бесконечно нагой.


Рой мыслей одолевал всё её существо. Почему Валера не сказал? Они же общались вчера... Знала бы Ксюша, какой п*здец творился после её отъезда. Нет, ей не стоило дуть в ус, оставив Яне все палки...



5. Пан или пропал

Сидя на кровати в гостиничном номере, Ксюша освобождала ступни от туфель. Последнюю, сжав на секунду в руке, с силой метнула в стену. Каблук оставил отпечаток на обоях.


— Сука!


Всё должно было быть не так. Блондинка вымотанно повалилась на постель. Уставившись в потолок, сдерживалась от душащего крика. С чувством едкого унижения вспоминала вчерашние резкие болезненные терзательсьва собственной рукой между ног, прелесть настигшего оглушающего экстаза. Она не так всё представляла. Как глупо. Надо было не надевать каблуки, использовать шанс согласиться на вишню... От неё бы не заржавело, она и так говорила куда прямее. Идиотка. Ждала не понятно чего, утратив ориентирование в моменте. Прокручивая все «надо» прошедшего времени, теперь отчаянно ненавидела себя. Ещё эта сраная головомойка про инсульт. Сбила все прицелы.


— Сладко ты кончаешь? — издевательски выведено вслух. А скорее, над собой. Словно ощущая присутствие, зрачки беспомощно расширились.


Ещё пару дней назад с ней были милые Джемма и Конор. Готовые выполнять её прихоти, бессловесно поддерживающие, надёжные. Не слишком много для всех желаний и амбиций, но вполне достаточно для жизни, не омрачённой лишними заботами. Теперь она здесь, одна. Отвергнутая. Без машины, без квартиры, без фирмы. Без всего...


Упиваться самосожалением и разлёживаться — не время. Она приехала с конкретными целями. И будет идти к ним. Для начала, кровь из носа, ей надо умилостивить отца любыми средствами. Убедить, что изменилась, многое переоценила, не такой гиблый руководитель. Квартира и машина волновали в десятую очередь.


Поднявшись с кровати, Ксюша взяла папку с тумбочки. Это её козырь. Наверное, единственный.


Через два часа они встречались с отцом в кафе в центре. Синий пиджак, пошитый на заказ, хорош по широким плечам, если бы не налёт налипшей грязи по краям лацканов и рукавов. Просится в химчистку ещё на прошлой неделе. Куда смотрит Наташа? Ребёнок ребёнком, но не до такой же степени.


Время двенадцать, и бизнес-ланч не в разгаре. На обширной веранде заняты всего три столика.


— Не может быть и речи, — сурово отмёл родитель. — Скорее, я поставлю чужого человека, — он выглядел утомлённым и злым. Не мудрено: орущий малыш в доме, плюс на разрыв, похоже, две работы. Тёмные круги под глазами красноречиво свидетельствовали о весьма спорном качестве отдыха. — Ты чуть не потопила всё дело. Ты импульсивна и не способна видеть картину, кроме своих «хочу». Ответственная должность не для тебя. Вон ролики поснимай, или чем ты там собираешься заняться после режиссёрского? Там и воплощай свои «хочу»... Ты вообще планируешь заканчивать институт? Или — выброшенные деньги?


— Я знаю, я облажалась, — с тотальной повинностью излагала Ксюша. — Вела себя неблагоразумно во многих ситуациях. Не умела сразу разобраться, где лучшее решение для фирмы, а не чувств...


— Стоп! Нет, — размахивание рук над столом. Ксюша смотрела на него, как на упитанного полярного медведя. Нечто большое и столь же далёкое. — Твой акцент!... У меня все мысли в кучу!... Есть короткая версия?


Велика вероятность, он просто не хотел слушать. Ксюша подвинула папку по столу.


— Посмотри это. — Смиренно заронила: — Может, не совсем никчёмная?...


Отец развернул папку. Снял тонкие очки с кармашка пиджака. Надев их, пробежал взглядом по строчкам с упоминанием заказчика. Достаточно солидного и на слуху. Мужчина недоверчиво взирал на дочь. Ксюша молчала. Пролистнуты условия и суммы: большое имя не всегда значит выгодность. Однако в этом случае — значила.


— Они готовы подписать?


— Ещё вчера. Я решила дать сначала тебе, вдруг найдёшь какой-то неудобный пункт, — Ксюша была уверена, что таких нет. — Изучи детально в спокойной обстановке.


— Для этого есть юристы.


Ксюша прикусила язык. Она не то имела в виду, а вместо оказания пиетета отцу, получилось, будто отсекает использование юридических кадров.


— Я и так вижу, что всё хорошо, — дополнил отец. — Как ты это сделала? Одна. Без презентаций, без всего?


Ксюша ждала этот вопрос.


— Может, гены? Ты же заключал на рыбалках... А представь, что я смогу сделать НЕ в одиночку.


— Может, в этом и проблема? Ты не способна играть в команде и полагаться на компетенции других.


— Раньше да, — покладисто соглашалась Ксюша. — Я осознала ошибки.


Кому интересен жертвенный барашек без мяса? Отец хоть миллионно не прав, — не резон ковыряться в нюансах. Чем кровь понятнее, тем лучше. А что может быть явственней собственных предубеждений?


— Получение клиента для фирмы, пусть выгодного, не характеризует тебя как успешного руководителя. Это занятие продажников.


— Знаю. Но это показывает серьёзность отношения к делу. Не голые слова. Что ещё я могу?


Родитель хмуро косил на дочь.


— Дай мне шанс. Поставь временно как «исполняющую обязанности», — просила Ксюша. — И посмотри.


— Исключено. Временно — чтобы потом за тобой опять залатывать дыры и считать потери?


Потери в чём? Ересь. Ксюша стыло глядела на блюдо, к которому не притронулась.


— Спасибо Яне, вытянула тот проект, — продолжал отчитывать отец. — Но тебе же пофиг, сколько мне пришлось краснеть!


— Не пофиг. Прости меня, — Ксюша не поднимала глаз, чтобы не выдать холодный и отнюдь не скромный огонь.


— Я посмотрю контракт, — бесстрастная констатация. — Хорошо, что его принесла, — папка взметнулась над столом вверх. — Иначе и говорить было бы не о чем.


— Ты подумаешь?!... — Ксюша вскинула неверящий взор. Она подскочила, стремительно оказалась возле угрюмого мужчины и начала расцеловывать.


— Ничего не обещаю! — отец смущённо принимал объятия. — Не обнадёживайся.


— Да, знаю. Спасибо! Ты лучший!...


— Где ты сейчас живёшь?


— В гостинице, — блондинка прекратила объятия, стоя возле.


— Я поговорю с Яной, когда ей будет удобно освободить квартиру... — вилка и нож над тарелкой. — Уж не знаю, зачем ей понадобилась съемная. Горячая женщина. И без детей. Но я ей благодарен. После первых поселенцев волосы стояли дыбом: думал, ремонт придётся делать.


От будничного извещения, касающегося Яны, Ксюша как ударенная. В ней вскипали вулканы. Потребовалось время, чтобы взять себя в руки.


— Держи вторые ключи, — мужчина достал из кожаного портфеля связку и принялся укладывать папку. — Но не заявляйся, пока не поговорю. Нехорошо получится. Да?


— Разумеется, пап. Можешь не объяснять! — кивала блондинка, забирая ключи. Ещё как она не заявится! — Я же не совсем дурочка у тебя.


— Если — ЕСЛИ, — поднятый указательный палец, — я приму положительное решение... Что по поводу учёбы?


— Я хорошо подтянула разговорный английский, — молодая женщина усаживалась на место. У неё появился аппетит. — Получила некоторый опыт в другой стране. Это не зря выброшенные деньги, — Ксюша звучала веско.


— Режиссура — не твоё? Или здесь — лучше? — внимательный взгляд. — Во главе?


— Здесь, — утвердила дочь. — Со всеми примечаниями.


— Ладно, меня это устраивает. Все эти творческие профессии — не всегда из них выходит что-то путное. Главное, чтобы через год ты не заявила, что хочешь стать архитектором. Этого ведь не будет, так? — нажимистый тон.


— Нет, такого не будет, — вилка черкнула пункт в воздухе.


— Твой Порш я продал. Надо будет присмотреть что-то другое.


— Не думай об этом. Я сама заработаю, тогда и куплю.


— Крутые намерения, — удивлённо глянул отец. — Ты решила крепко взяться?


— Я действительно изменилась, папа.


— А какую хочешь? Когда заработаешь. Если не секрет?


Ксюша назвала модель и марку спортивной низкой машины.


— Ну-ка! — в глазах, дотоле живущих невыразимой тоской, зажглись огоньки. Лишь сейчас, на этом контрасте, Ксюша поняла, сколь глубоко проросла в нём серая непреходящая печаль. — Сядешь за руль? Прокатишь меня?


— На каршере? — усмехнулась Ксюша.


— На моей. Пробок почти нет, середина дня.


— Ладно. Поехали. Но ты же не будешь нервничать?...


— А каблуки тебе не помешают?


— Их можно снять.


Чего не сделаешь, чтобы угодить дорогому папе, от воли которого зависит, пан или пропал?


— Как раз о тебе говорили, — несколькими минутами позже усаживаясь на пассажирское кресло, мужчина улыбался смартфону. — Ксюша в Москве... А, уже в курсе?... — обескураженно скосил на дочь. — ...Да, по поводу её квартиры... Возможно, что надолго...


Иногда люди, разменивающие обыденный трёп, ведут себя так, словно вершители мира на священном синоде. Безотчётно вслушиваясь, Ксюша выруливала с парковки.


— Вот всё и решилось, — огласил отец, убирая мобильный. — Можешь заселяться сегодня, Яна съедет к вечеру... Вы встречались — почему не сказала?


Чёртовы эмоции. Ксюша была на волосок от того, чтобы не выложить всё. Встречались. И год с лишним назад. Ксюша раздвигала перед ней ноги, поощряла совершать с собой все дикие порочные вещи, с чистейшим трепетом обслуживала её потребности. Ах да, открывать рот. Ощущать твёрдость пальцев на скуле и подбородке... И сделать вновь. Очень грубо, папа? Некультурно? Не для твоих ушей? Какого бы скрежета не стоило Яне «вытягивать проект», она получила заведомую компенсацию. Натурой. Её, Ксюшиным телом. Справедливости ради, Яна виновата не меньше, позволив обычному проекту превратиться в тугой и сложный холивар. С неё сними лавры! Между тем, открыть новую информацию сейчас — значит поставить под угрозу с таким трудом достигнутые результаты. Ксюша сжала губы и давила на газ.


— Ты не спрашивал. Я заезжала извиниться. Не хотела говорить. Сожалею, что тебе пришлось отдуваться за меня.


— Гм, она не звучала особо довольной...


— Её можно понять, — Ксюша концентрировалась, как бы лучше пройти «шашечки» на дороге.


— В любом случае, правильно, что извинилась. Со своей стороны, ты сделала, что нужно, — одобрил отец, усмехаясь: — Яна скорее съест ежа, чем пойдёт ещё раз на совместный проект. По крайней мере, не с тобой.


— Я бы не спешила с выводами, — улыбнулась дочь. — Некоторые вещи не делаются в один день.


— А что, ты бы хотела с ней работать?


— Вторым договором, вполне, — Ксюша лихо выворачивала руль, сбавив скорость на повороте лишь на йоту и едва проскочив до мига красного. Так или иначе, имела право, завершая манёвр. — Мы же смотрим на вещи профессионально? Не буду врать, за её спиной водятся светлые головы с перспективными скилами, — она оглянулась на замершего под ремнём безопасности отца. — Я предупреждала. Боялась добавить тебе седых волос. Ты обещал не нервничать.


Строго говоря, он ничего не обещал.


— Если моя седина от чего и будет, точно не от хорошей езды, — бравировал мужчина. — ...Не думаешь ли ты переманить светлые головы?


— Если сами попросятся, я бы не стала прогонять.


— Ну, если сами попросятся...


Через несколько минут прощались с родителем возле дверей здания, куда ещё год и месяц назад заходила хозяйкой.


— Все-таки пиджаку пора в химчистку, — обнимая, сказала Ксюша.


— Сам вот только перед кафе заметил, — стыдливо согласился мужчина. — За всем не уследить... — провёл пропуском в механизме. — Пока, доча.


— Пока!


Ксюша ступала по асфальтированной дорожке. На дрожащих ногах. Она остановилась лишь за углом, чтобы перевести дух. Тело до сих пор лихорадило от экстремальных виражей. Желая спорткар, она же нифига не водила классно. До этого дня.


— Твою мать... Е*ать!... На-ах*й!... — шептала пересохшими губами, не в состоянии уместить весь спектр. На язык шёл исключительно мат. «Чуть не обоссалась на том повороте».


— Ксения Валерьевна, вы ли это?! — какая-то офисная овца запаслась пирожками из местной пекарни и семенила по газону в солнечных лучах.


«На-ах*й!», — чуть не выпалила Ксюша на автомате вслух. И почему все спрашивают, она ли это? Или боятся, что назовётся кем, графом Дракулой?


— Хорошего дня! — дипломатично кивнула Ксения Валерьевна, давая понять, что торопится.


— И вам!... — растерянно проблеяли ответом уносимое по-ветру.


***

Ксюша едва не столкнулась с Яной на пороге своей квартиры. Та — с мусорными пакетами в обеих руках. Явно в хлопотах заметания следов. Подмывало заглянуть хоть глазком за цветной целлофан. Поздно. Уже катятся с шелестом-грохотом по мусоропроводу.


Опершись о стену, Ксюша разувалась. Замочек тонкого ремешка от туфли непослушно выскользнул из пальцев. Взор исподнизу, когда Яна, стараясь поместиться в проёме и не задеть, проходит мимо. Сплелись взгляды в чутком мгновении. Пугливо отведены зелёные глаза. Прилив деятельности на таскание сумок с вещами. Яна поставила их на два метра ближе к выходу, чем были. Грандиозность продвижения не терпит сомнений.


— У тебя нет важных дел на сегодня? — осведомилась Ксюша.


— Пришлось отменить, — сухо выразила Яна. — Даже не сомневалась, тебя принесёт скорейшим образом, не сдержат никакие морали. Смотрю — без чемодана. Сам дойдёт?


— Морали?... Ян, скажи, ты нормальная? Из всех квартир Москвы ты выбрала трахаться в моей!? — Ксюша брезгливо скуксилась на тапочки. Не известно, кто в них ноги совал. Всё в том же жёлтом брючном костюме, теперь босиком. Тонкие подследники не в счёт.


— У меня нет удостоверения, а у тебя? Из всех офисов Москвы ты выбрала посидеть в моём кресле.


— Это не эквивалентно.


— Я бы сказала, что так сложились обстоятельства. Но если сохранить верность терминологии, — Яна развела руками: — Так сложился п*здец.


— А знаешь, даже романтично... Получается, у нас всё общее, — неожиданно для самой себя светло вывела Ксюша. — Что ж, с адресом выяснили!... А как ты её называла? Оленёнком?


— Нет.


— Котёнком?


— Нет.


— Неужто бельчонком?


— Послушай, — Яна взялась рукой за лоб, словно проверяла жар. — Ты была далеко, и никто не ждал твоего возвращения... Ты как, надолго или на каникулы?


— А что? Поджимающие сроки... как это по-русски... убедят не тратить время попусту?


— Что ты имеешь в виду?


— Ты знаешь, — Ксюша боролась с искушением приблизиться. Она осталась на месте у стены, уже новой. Прилегая на вертикаль, завела руки за пятую точку, словно для удобства, а может, стяжая саму себя в этой открытой позе. Доступной, зовущей. Пусть считает, что всё в её власти. — Или хочешь услышать?...


— Бесспорно, у тебя пикантный акцент...


— Вы сговорились? — моргнула блондинка. — Хватит троллить меня с этим акцентом. У меня его нет! Я говорю нормально.


— Зря ты. Он сексуальный. Наслаждайся, пока не стёрся.


Ксюша пытливо изучала выражение зелёных глаз.


— Я его не ощущаю, — сообщила она. Наслаждаться чем? — Тебе нравится?


— Да. Но это не равно «хочу тебя».


— Прости за проект, — встретив озадаченный взгляд, пояснила: — Я сказала отцу, что заезжала извиниться. Пусть это будет выполнено.


— Хорошо.


— Я могу извиниться лучше, — произнесла Ксюша глуше.


— Это не требуется.


— Я могу извиниться как следует, — тихо изъявила Ксюша.


— Я всё расслышала и поняла с первого раза, — Яна взялась за сумки. — И мне уже пора.


Тёплая мягкость губ на расплав в печи голода души, до озноба обид поворот её головы, в крошево её бодрящиеся плечи! Не важны десятки отказов, она не могла просто так брать и уходить! Даже не обняв после долгого перерыва. Всего лишь побыть чуть больше... Строго говоря, могла. Ксюша неподвижно вперивала окалённый взор.


— Помочь? — страшливая ломкость житейских нот.


— Спасибо, сама справлюсь.


— Ну и дура, — сорвалось изнутри.


Яна с секунду застопорилась, молча покосила, помотала головой и направилась восвояси.


— Извини за чашку, — она помедлила в проёме уже отпертой и распахнутой двери. — Одной не досчитаешься. Может, больше. Не уверена, что их не били предыдущие жильцы. Если что — я старалась сохранить всё по крайней мере в том состоянии, при каком вселилась.


Проворно покинув пристанище, Ксюша потянулась к её руке, но женщина отпрянула на шаг.


— Рано или поздно ты будешь касаться меня, — констатировала в дремучую зелёную заводь.


— Я потерплю.





6. Фанера над Парижем, печальная вытяжка и адские изыски с дымком

Вечером следующего дня Яна стратегически перемещала картины в гардеробную. Завтра на это не будет времени. Завтра среда.


Довольство усилий: баррикады полотен и крошечный пятачок для всех разворотов. Вперёд обзаводиться умениями Человека-паука. И платье на вешалке — в краске. Здравствуй, доброе начало.


Проще было запереть комнату с холстами, но как тогда ходить курить на балкон? О том, что понадобится открыть гардеробную при гостях, банально переодеться, она как-то не подумала. В любом случае, дальше с глаз. Масса вариантов подкараулить момент, воспользоваться незаметно...


Что делать с Монти? Нарисовать побои? У неё просто не могла быть такая собака по определению. Монти словно пытался ободрить всеми фибрами, внимательно взирая глазами-пуговками из-за пушащихся усов. Авось ей кажется, и он не настолько мил и плюшев?... У неё мог быть стафф. У неё мог быть доберман. У неё даже мог быть йорк в качестве карманной игрушки. Но не это!... Вздохнув, Яна с каким-то уже безнадёжным смирением глядела на кудрявого.


— Расчешем тебе чёлку, — она принялась облагораживать шелковистые пряди. При летней стрижке участками сохранена длина. — Нет, не хочешь пробор?... Будешь самым модным?... — теперь хаер, волосок к волоску, роскошной волной доходил до самого носа. — Красавец!


Это провал. Абсолютный неотвержимый провал. Инга не поймёт. Точнее: как раз всё поймёт. Яна не та, кем представлялась. Простонав, женщина, сидевшая дотоле на корточках, завалилась задом на пол перед псом. Но почему ей, откровенно говоря, плевать? Блондинка, занимавшая мысли сразу после своего появления, не оставляла места здорово нужным переживаниям. Как бы не пыталась гнать.


Яна видела её везде. То в одних, то в других колоритных прохожих, подъезжая к работе. Душой овладевала неуклюжая радость. Уже через мгновение оказывалось, совсем не Ксюша. Сегодня, в утреннем уединении на офисной кухне, Яна подумала, будь у Косничёвой бизнес с мороженым, уже прикатила бы свой фургон прямо под окна. Белый, с нелепым розовым рожком на крыше. С разрази гром мурлыкающим пиликанием на повторе, в духе каких-нибудь американских фильмов. Например, ужасов. И плевать, что ни одной школы в радиусе ближайших километров. Хорошо, что у Ксюши не было бизнеса с мороженым.


Плевать.


Яна не собиралась снимать её квартиру. Да вообще жильё, на постоянной основе. Ради сомнительных мероприятий на раз или два в неделю, а ближе к первому? Это глупо. Дешевле отельные номера. К слову, так прошли начальные встречи. Пусть свои неудобства, как то: возить багаж вещей и принадлежностей. Несложно потерпеть.


Особых чувств к Инге Яна не испытывала. Их и не подразумевалось. Так бы оно и происходило: чужая обстановка, чужие личины. Всё изменилось с одного разговора с Валерой. Он только-только выселил крайне неопрятных жильцов и рьяно расчищал свои двадцать соток, вестимо, пытаясь не оставить ни одной снежинки.


— Чтоб я ещё кого-нибудь туда пустил?! Себе в убыток! — пылко причитал друг заехавшей на чай Яне. — Ты бы видела! Как так угадить квартиру всего за полгода, уму непостижимо. Я думал, возьму бутылку и сяду прямо там дня на два, — вздох. — Но ты знаешь, не могу себе позволить.


— А сколько ты берёшь за месяц? — скорее ради любопытства поинтересовалась Яна.


— А что, тебе нужно? Знакомым? — уцепился блондин. — Хорошие знакомые?


Не вдаваясь в подробности, Яна поделилась, что иногда использует гостиницы. Валера настолько зажёгся перспективой сдать ей квартиру, что тут же разумно приспустил цену и, если бы подруга имела при себе чемодан, погрузил бы её вместе с ним, дабы вселить незамедлительным образом. Яна торговаться не стала — согласилась не глядя. Номера бюджетней, но были другие причины. Валера выплатил неустойку по проекту, и она несколько мучилась, что получилось не совсем добросовестно. Это был шанс вернуть «долг», не морочиться с бронями, к тому же, оказать другу приятность. В малом — не допустить дальнейших вражьих разрушителей в Ксюшиной, хоть и покинутой, обители. Что сказать: жизнь шла дальше; это был настолько рациональный вариант, убивающий восемь зайцев, что прочие соображения оказались перекуплены в основании.


Попав на территорию продолжительных кощунств и ярых осквернений, Яна оценила, что ущерб определённо преувеличен. Вылетело из головы, какие Валера с дочерью иногда снобы. Женщина лишь заменила вытяжку на кухне и произвела некоторые косметические коррекции.


— Ты что, готовила мексиканское блюдо с дымком? Не рассчитала, сколько плескать коньяка в сковородку? — случайное упоминание в телефонном разговоре произвело шквал от Булавиной. — Или забыла выключить плиту на ночь? Я говорила завязывать с чаями?!... Что у тебя там, совсем п*здец в хате?


— Это не в мою.


— Ты готовила где-то ещё? — не поняла Булавина. — Слушай, если решишь блеснуть кулинарными изысками у меня в гостях, напомни не подпускать тебя к плите! Дружба дружбой, но знаешь ли...


Услышав вскоре имя Яниной экс, Булавина некоторое время молчала.


— Бля-а-а, — озадаченно протянула она. — Это ещё хуже. Даже не буду ничего говорить, сама не маленькая!... Пошли тусить?! Сейчас скину афишку, — на экране всплыло сообщение с медиа. — Ты смотришь? Горячий стрип! Мы должны там быть! Я рассчитываю просочиться за кулисы!...


— Булавина, кто тебя пустит?


— А что, я ох*енная баба! В отличие от некоторых, кто занимается чужими вытяжками... Ну, покуришь в сторонке.


— Такая ох*енная, что нас даже на порог не пустят, помня прошлую стычку с охраной. Наши фото по всему клубу развешены. В фас и профиль.


— Да они не помнят давно! И они были не правы! Я конечно подобиделась на них тогда... Нас выставили, как котят! Нас!... Между прочим, ты стала жуть скучной, раньше бы в такой ситуации...


— Мне надо было в драку лезть с мужиками на две головы выше нас? Учитывая, что ты их сама провоцировала?


— Они были не правы!... А ты что, форму потеряла, одряхла? На пенсию готовишься, суставы бережёшь?


Яна закатила глаза. Впору считать до десяти.


— Раньше было весело! — вывела Булавина. — Когда автопати продолжались сутками напролёт...


— Булавина, они не продолжались. Несмотря на твои топания ногами и вопли-клянчанья к диджею. Я тебя на плече выносила, музыку выключали, свет включали!


— Вообще это было нечестно с твоей стороны.


— Да, ты сопротивлялась.


— Между прочим, — замечу! — композиций пять нам ставили!


— Две.


— Пять!


— Две.


— Если б ты меня не уносила, было бы семь!


— Весьма сомнительно.


— Спорим?!


— Булавина, я не собираюсь с тобой спорить о том, что было БЫ пятнадцать лет назад.


— А, ну да. Пф-ф. Уже и не поднимешь. И отнюдь не из-за моей шикарной фигуры, которую я держу в отличном виде!.. Ш-ш-ш. Что это?... Ах, точно. Всего лишь звук песка, который с тебя сыпется.


— Слушай, я как-то стёрла телефон твоей экс, не подкинешь? Ты десять лет блины пекла мирной монашкой...


— Ничего не монашкой. Мы ходили по клубам, — Булавина звучала тише и постаралась вернуть громкость: — А жирное — вредно!


— Да хоть парное в мультиварке, — хмыкнула Яна. — Ага, выбирались. Раз в год или реже. Приличные. Теперь тебя штырит и прёт во все места.


— Тебя не штырит — песок мешает!... Смазку подогнать? — Булавина посерьёзнела: — Короче, Ян. Очень неэтичный приём вышел с твоей стороны. Вообще не чуткий. Не звони мне больше. Только чтобы утвердить насчёт клуба! ...Нам надо там присутствовать обязательно. Всё, детка, ба-ай!


***

Ксюша баловалась кофеюмором, заняв Янино кресло, в понедельник. Минул вторник. Наступила среда. Два дня блондинка не проявляла активности на горизонте, и всё обретало иллюзию прежнего, ничем не нарушенного порядка вещей и хода событий. Почти ничем. По-прежнему мерещилась Яне возле работы, обосновалась в невольных мыслях, наделив окружающий мир зыбкостью и эфемерностью, словно глубоко акцидентный, связанный исключительно с её Косничёвской натурой и существованием, единственно среди всего явственным. А ещё называла дурой внутри головы.


Соответствующе канонам, у неё был дурацкий пёс. От появления Инги он напрягся, но внушительности породе не добавило. Видимое дело, пёс даже менее дурацкий, чем хозяйка. Преподавала дурацкие предметы, дурацкие выкруты слабых рук, дурацкие поругания, тут же приливы бархатной нежности, дурацкие уроки и дурацкие хлёсткие отхаживания. Омут, раж, умопомрачение. Яна должна была испытывать желание, — оно стоило много сил, ухищрений. И больше. Смещений шаблонов — вконец, до краёв ласковости.


Через два часа Инга сидела за столом напротив. С покрасневшими щёками. Лишь в трусах и распахнутой рубашке. Одеться больше или застегнуться Яна не позволила. Минут десять назад она подходила к шатенке. Возвышаясь стоя, нарочито небрежно совершила несколько потребительских манипуляций над податливой особой. Удовлетворённая результатом, или вовсе нет, отошла.


Сейчас Инга сидела особенно тихо. Поглощённая собственными мыслями, Яна словно напрочь забыла о её существовании.


— Яна, — внезапно, ни с того, ни с сего послышалось с другой стороны стола. — Я не уйду от своей девушки.


— Никто не просит.


— Думаешь, не понятно, для чего всё это? Очаровашка-собака, домашний уют, напускные поблажки... Ты хочешь всё переиграть? Показаться хорошей? Зачем? Я знаю, какая ты на самом деле. Я даже не уверена, что это твоё, а не одолжила на время?... — она заронила полный подозрительности взгляд. — Как бы то ни было: я не уйду от неё. Этого не случится ни при каких обстоятельствах.


— Я же сказала, это не нужно. И я — не хорошая.


— Иногда кажется, в тебе мелькает что-то человечное, — продолжала Инга. — Особенно тут, сегодня... Что ты не такая злая и жестокая, как в своих «сказках», взять любую, — про десять лесорубов, — которые вымещаются на мне... Это не упрёк, если бы меня что-то не устраивало, ты бы меня не заставила. Наверное. Кого я обманываю?... Сформулирую иначе. Я имею в виду, меня бы здесь не было. Ну, то есть, в местах встреч.


— Ещё на середине «сказки» я даю тебе определить, подходит она или нет.


— И заранее знаешь ответ.


— Нет, это не так, — моргнула Яна. — Решаешь только ты.


Инга отчаянно вспыхнула, что-то выискивая в Яниных глазах.


— Я имею в виду: зачем? Зачем всё это, Яна?! У тебя новый прикол? В чувства? Тебе надо пробраться глубже, чем ты и так есть? Думаю ли я о тебе в своей «другой» жизни? Думаю. Вспоминаю твоё лицо, твои глаза в сексе... Я не хочу, но я думаю. Сколько раз я собиралась не прийти на встречу! Отменяла их... Не придти, не предупредив... Боялась. В последний момент писала... Сколько раз хотела всё закончить, вычеркнуть тебя...


— Почему не сделала?


— Идиотский вопрос! Если бы знала, давно бы сама себе ответила... — тревожно повествовала Инга. — Меня ведёт, как магнитом. Даже не представляла, что так бывает. Не представляла, чего хочу и на что способна... Ты спрашивала про подобный опыт. По нулям, Яна. Может, в этом и беда? Я нулевая во всём этом, чистый лист... Поэтому так подвисла?... Со мной легко играть... Ты не новичок, я — да. Смотришь на меня, как на нелепицу. Наверное, внутри очень потешаешься.


«П*здец», — была единственная мысль Яны. Она-то конечно защищала диссертацию по технике неизящных искусств. Новичков за версту чует. Институт? Два левых пальца третьей руки по карте, порталом подать со станции «Порочная».


— Хуже всего, что ты знаешь, что я хочу, ещё до того, как знаю я, — кажется, Инга не ждала ответа. — Даже если сначала вызывает протест и нежелание... Это совершенно сбивает с толку, с ног. Перестаёшь понимать себя... Ты когда-нибудь ощущала подобное, хотя бы отдалённо?


Если про «понимать себя» — аж на срок за двойное убийство с отягчающими. Точных цифр Яна не ведала, но где-то там. В последние три дня ощущение, что за четверное.


— Ты понимаешь. Даже если не сразу готова признаться сама себе, — толковала женщина.


— В чём, по-твоему, должна «признаться»? На что ты надеешься?... Что скажу «люблю»?...


— А что? Заживём счастливо, как мрази, и умрём в один день, — не удержалась от сладкой сказочности Яна, поэтично поведя в воздухе веером пальцев и открывая длань незримой мане. — Мне не нужно твоё «люблю».


— Нам следует сделать перерыв, — твёрдо огласила Инга. — Не предполагаю, когда увидимся. Не ищи меня. Хоть для тебя мои слова ничего не стоят, просто прошу...


— Хорошо.


Здравствуй, фанера над Парижем.


Инга недоверчиво взирала, будто намереваясь дальше взывать к «остаткам человечности». Поджав губы, коротко кивнула.


В коридоре Яна наблюдала, как шатенка копошится в сумке, проверяя, ничего ли не забыла. Внезапно прекратила занятие. Резко взбросила сумку на плечо. Обмен сухими прощаниями, выход.


Яна стояла, оцепенев. Перед внутренним взором проносилась другая картина. «До скорой встречи», — блондинка не имела при себе сумки. В карманах изящного костюма мог поместиться ключ-карта от номера, но не габаритный смартфон. Чтобы Ксюша не взяла с собой мобильный? Факт — она не взяла. Как будто пешочком прогулялась за угол... Яна готова ставить корову: из этой гостиницы Косничёва не съехала до сих пор.



7. Потерянное яблоко

В ночи, под сенью деревьев обособленного закутка одного из заведений в центре Москвы за столиком сидела блондинка. Капюшон тёмной кофты-кенгурушки сейчас приспущен назад, открывая красивое лицо. Стройные ноги камуфлированы в ничем непривлекательные чёрные джинсы. Поношенные кроссы на её ступнях. В мрачной подворотне вполне могла сойти за мужчину. Бомж бомжом, торчок на прииске «закладок». Если бы не свежесть кожи, ровный срез ухоженных волос, маникюр; морковный фреш и кровяной стейк перед ней, — сравнение было бы без проволочек точным.


Ресторан-гриль-бар пользовался известностью в определённых кругах. Расположенный в укромном переулке, словно живое существо, нутром ходов-лабиринтов перетекал на другой, впрочем, столь же малопроходной. Случайно вряд ли забредёшь. Заведение делилось на две части: типичные залы для ценителей неприлично дорогих стейков и атмосферный двор с «палубой»-баром, где цветастые бутылки расставлены под гирляндоподобными лампами на изгибистом проводе. В нескольких шагах по лестнице вниз — подвесные ротанговые кресла и оборудование для пинг-понга. За низкой изгородью, по другую сторону от бара — столики под деревьями. Дощатый пол с аккуратными прорезями для стволов.


Покинув кору, скользнули на пол ловкие кошачьи лапы, мгновенно скрывая когтистое орудие в мягкой шерсти.


Час ночи. Исчерпался в чернильных тихих красках будний день среда, четверг брезжил непарадно в тон. Бармен за стойкой маячит без дела. Гостей во дворе один с половиной. Постоялицу в стильной чёрно-белой шубке Ксюша наблюдала впервые. Стоит сказать, блондинка обычно не сидела здесь, предпочитая либо помещение, либо бар. Да и в других нарядах.


Сиамская порода приблизилась к молодой женщине, прыгнув сначала на стул, а потом на стол. Кошки всегда восхищали Ксюшу. Независимые, великолепные, непревзойдённые. Машины-убийцы — по крайней мере, для своей весовой категории. Имело значение лишь то, кого любили они. Напрасно их жать или тискать. В детстве Ксюша мучила домочадицу Марту, словно пыталась давлением заполучить тайны самодостаточности и грации. Оказалось — не тюбик с пастой. Девочка вечно ходила сплошь оцарапанная. Вероятно, родители догадывались, что происходит, а пару раз едва не ловили за руку. В дальнейшем, когда Марта отошла в мир иной, — а может, её просто отдали в другой дом, подальше от жестокого дитя, — отец отказался заводить питомцев.


Тем временем, под сенью дерев, настырная лихачка застыла возле тарелки, не двигаясь, глядя блондинке в глаза. Ксюша запустила кусочек сочной говядины с вилки себе в рот, невозмутимо жуя перед выжидающей мордочкой.


— Ты думаешь, самая классная и проворная? — не моргая, молвила молодая женщина. — Что это твоя территория? Нифига. Она моя. Ты мне не мешаешь, и я даже поделюсь с тобой мясом. Но только потому, что мне велика порция. По секрету: у меня нет аппетита. Заставляю себя поесть.


Кошка с жадностью терзала клыками брошенный куш. В равнодушном созерцании хищницы, одновременно отпивая из стакана, Ксюша прокручивала в голове недавние события.


Спозаранку во вторник требовательно будил рингтон. Нажала на кнопку для беззвучного и сунула под подушку. Она ещё не перестроилась по часовым поясам с Лос-Анджелеса. Да, вчера пошла на подвиг, но, во-первых, не единожды предварительно выспалась, а во-вторых — не каждый же божий день отщипывать от психики. Тем временем во сне её раздевали и говорили быть прилежной девочкой... Звонок из-под подушки разрушительно дребезжал. Ксюша не на шутку думала выкинуть телефон в окно. Различив сонным глазом, — приоткрылся только один, — надпись на экране, тут же вскочила на ноги, вытягиваясь по струнке. Папа. Родитель распорядился срочно приводить клиента, пока не сорвался. Телиться решительно невозможно. От этого будет зависеть её скорейшее назначение. Лишь бы при подписании не иссякли в ручке чернила?


Завершив сумбурный разговор, Ксюша посмотрела на прикроватные часы. Шесть?! Неужели не могло подождать хотя бы до десяти?... Проворочался, бедный, всю ночь в муках сомнений, распекло осчастливить дочь с первыми петухами. Интересно, что его убедило? Начало их встречи несколько не задалось, но под конец они понимали друг друга с полуслова. Особенным поворотом близости стала лихая езда, к которой отец всегда питал слабость. Всё ещё в процессе просыпания Ксюша стояла у раковины, наблюдая себя в зеркало. Добрый родитель, вероятно, счёл, что для полного сходства ей не хватает таких же кругов под глазами.


Вторник прошёл необычайно продуктивно. Начнёшь верить пословицам, хоть и постоянно хотелось спать. К вечеру того же дня Ксения Валерьевна официально вступила в должность. Никто не поднимал фужеры с шампанским, а во взглядах новопрежних подопечных царили смешанные впечатления. В глазах отца назначение также не имело праздничного характера, и он не видел смысла закатывать банкет или толкать речи. Всё прошло в рядовом порядке, как само собой разумеющееся явление.


Кинув сумку на стойку, Ксюша разместилась на высоком табурете. За баром удивительно отсутствовали привычные девицы-коктейльщицы в коротких платьях. Ну, кроме Ксюши. Но она не из этих. Под деревьями были заняты три столика. За ближайшим — пожилая пара. Дедуля всё порывался на матч с «молодыми орлами», шибающими пинг-понг и шумную перемолвку. Время от времени отпивая багряную жидкость из бокала, Ксюша краем уха отслеживала, чем всё закончится. Они успели обменяться с барменом ставками. Госпожа Косничёва не любила проигрывать и на всякий случай слегка поёрзала, дабы краешек платья с разрезом на бедре скользнул выше. Вдруг седой протрёт очки и наберётся второго дыхания на удачу её спора? Спутница дедули её не волновала — Ксюша ведь не трахаться звала, а просто поднимала бодрость духа. Сама блондинка в этот момент думала, до какой степени всё вокруг невыносимо скучно. Ни одной дивой мысли. Лучше бы окунулась в духовное развитие в номере: у неё незаконченный классик литературы. Но гордой хищнице не пристало прятаться в норе, когда другие веселятся. Корки отмочены, перца всласть. Поставила на седого, к тому же, по всей видимости, слепого дедулю.


Из нутра помещений показался мужчина средних лет в респектабельном костюме. Почти сразу заметив блондинку, — не иначе, на ней сегодня лента «обольстительница почтенных», — направился к ней.


Алекс — лет пятидесяти, бизнесмен, достаточно высок. Нормальной комплекции: не атлет, не пухлик, не тонок. Тёмные волосы солидно подёрнуты сединой. Алекс обладал скрипучим голосом, монотонным и невыразительным. Из него легко бы получился лектор-математик или программист-геймер. Он был лишён налёта жёсткости или расчётливости, присущих многим управленцам. Зона контролируемого бизнеса, казалось, укладывалась для него в гладкую формулу и была очерчена чёткими границами, никак не проникая в личные ощущения и не влияя на поведение. Хотя возможно, вдали Ксюшиного взора, Алекс обращался в лютого монстра. Она этого не видела и не знала. Иногда, с толикой досады и сожаления, закрадывалась мысль, не влюбился ли он. В таком случае её профессиональные заслуги не стоили ни гроша.


— Выглядишь умопомрачительно, — Алекс говорил на английском; «там» они были на «ты». — Ждёшь кого-нибудь?


— Никого.


— Мы подписали контракт... Ты часто ходишь сюда просто так? Не ожидал встретить.


— Почему бы нет? Мне нравится это место.


— Грех, что такая красивая женщина сидит в одиночестве. Я должен покаяться: собирался пригласить на ужин, но из-за суматохи упустил шанс... Ты отмечаешь?


— Да. Я бы сказала, что отмечаю «начало плодотворного сотрудничества» и прочее. Но на самом деле поздравляю себя с выгодным контрактом и собственными успехами.


Говоря без обиняков, Ксюша ничего не теряла. Кем бы Алекс не был, точно не олухом. Наверняка до подписания договора тысячу раз проверил Ксюшину фирму по всем статьям.


— Я рад, — лаконично выразил Алекс. — Что ты пьёшь? — мужчина произвёл жест слегка выставленным пальцем, мол, «постой, попробую угадать». — Позволишь?... — потянулся к её бокалу. Он интенсивно всколыхнул напиток, повёл им перед носом, вдыхая. — Фруктовый букет... Это... Нет, не понимаю. Впрочем, не важно, — Бизнесмен выпрямился и громко огласил для бармена по-русски: — Повторите!


— Она пьёт вишневый сок, — томно проворковал тот себе под нос.


Уволила бы. Ксюша полоснула по незадачливому бармену холодным взглядом. Как можно быть таким тупым?


— Спасибо за сервис, — хмыкнула блондинка. — Я просила винный бокал не для того, чтобы сообщать каждому подошедшему, что я пью.


— Простите, не подумал, — ретировался бармен, позитивно толкуя для Ксюши и не забывая улыбаться Алексу, как куску дебила: — Не спешите расстраиваться. Практика показывает: иностранцы, заучившие две фразы на русском, совершенно не схватывают беглую речь.


— Мне точно не расстраиваться по тому, что он русский?


Алекс скрипуче рассмеялся.


— Браво! Знаете, я уже сам поверил, что не русский и не должен вас понимать.


Всё же было не совсем комильфо говорить о нём в его присутствии в третьем лице.


— Мне нравится её честность, — словно в поддержку «новых правил», бизнесмен обратился к конфуженному бармену, срочно ищущему штопор для тетрапака. — Она никогда не говорит то, что «должна», а только то, как чувствует.


Если бы Конор услышал, что Алекс похвалил её за честность, он бы долго надрывал живот.


— Ты плохо меня знаешь, — сказала блондинка по-английски.


— Я бы хотел это исправить, — готовно отозвался Алекс. — Начнём хотя бы с того, почему довольствуешься соком в такой день? Уважаю, что не чествуешь алкоголь. Но изредка можно позволить себе бокал хорошего вина. Ты заслужила.


— У меня другие направления. Бокал или три сколь угодно хорошего вина — разве достаточно для всего? Я намерена отметить. Не здесь, не сейчас.


— Планируешь улётную вечеринку? Много приглашённых?


— Только я.


Позднее, в темноте гостиничного номера, Ксюша слушала аудио-версию «Преступления и наказания», которую начала ещё за океаном и отважно собиралась «добить». Духовное развитие — не фунт изюма. День ото дня казалось, уже на финише, но главы всё добавлялись и добавлялись, да ещё открывались новые части. Голос из динамиков «Эйра», лежащего сбоку на кровати, проникновенно вещал: «...Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не было, и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру...». Ксюша, с телефоном в руках, хмурилась. Перед ней «Майкл Корс — New», а часики одни краше других. «Кажется, здесь больше камешков?... — душу раздирало на части. — Решительно надо померить вот эту модель, ещё вот эту, и вон ту Сваровски. И Сваровски в Майкл-Корсе. Хочу ещё вот эту. WTF, «Diesel»? Не хочу Дизель».


***

{Вечер четверга}


Быть так близко и так далеко. Скручивало канатами внутри. Пригласить саму себя на пенную вечеринку. Ксюша полулежала в наполненной ванной. Локти расслабленно на бортиках. Повертев рукой короткими круговыми движениями, дабы часы сместились чуть ниже по запястью, пригубила бокал шампанского. Иди домой, Яна. Запрись на все замки и подставь подпорку. Нарисуй цветы. «Моё тело может побыть тебе холстом», — от мельтешащих воспоминаний жгло под кожей. Фрагменты тут и там. Яркие, живые, трепещущие, будто языки пламени, ворожащие в своём танце. «Фатально везде, — Ксюша провела рукой по мокрым волосам. — Почему так пляшут нервы?... Бестолковые пузырьки, никак не примутся за дело».


Блондинка произвела большой глоток, развернувшись, отставила бокал в уголок. Приняв прежнее положение, медленно опустилась под город пенящихся холмов с головой. В бездне жара и безрассудства, кроткими чувствами растворимая в океане пленящих картин. «Когда же я перестану говорить с тобой, целуя пустоту?» — Ксюша вынырнула.


Дверь открылась лишь на миг. Молодая женщина ощутила скорее прохладу из воздуха, нежели успела разглядеть растерянность Яны в деталях. Кажется, у неё упало надкушенное яблоко. Изо рта.


— Косничёва, ты обалдела?! — послышалось из-за хлопнувшей двери.


Что это она? Ах да, это же её ванная. Всё же: зачем так резко реагировать? «Тебя можно понять. У меня тоже сердце готово выпрыгнуть из груди...» — мысленно определила Ксюша.


Спустя пару минут дверь снова приотворилась. Затем шире — в немом ожидании. Прям как будто с пола собрала не яблоко, а целый урожай.


— Правильно: не очень хорошая идея перекрикиваться, — Ксюша постаралась лучезарно улыбнуться вполоборота, не пошевеливаясь однако покинуть горячую воду. У неё было время проморгаться, но из своего облачного убежища она не спешила. Вообразить — словно у святого святых за пазухой, недосягаемая в небесах: не тронут, не омрачат никакие напасти. Стресс, мороки, тревоги. Ибо сами лопайте всё это земное дерьмо. — Будет ещё лучше, если зайдёшь и прекратишь пускать холодный воздух.


— Приплыли, Косничёва! Экскурсия закончилась, сдавайте билеты. Одевайся и уходи.


Она долго придумывала эту фразу? Как грозно. Кто-то злится?


— Тебе нравятся мои часы? — Ксюша выставила руку с массивным, ослепительно сверкающим всем немыслимым гламуром, циферблатом.


Правда, тяжелее, чем думала.


— Если ты решила проверить водостойкость, я тебе скажу и без того: они не предназначены для плавания.


— Да? — Ксюша вытянула ногу над пеной, любуясь своей лодыжкой. В руку вернулось шампанское. — А мне сказали, брызги-плески выдержат. Они не то имели в виду?


— Нет, полагаю, они не подразумевали, что ты проберёшься в ванную своей прошлой любовницы, от которой год с лишним назад укатила в закате за бугор, и будешь плескаться с пеной и шампанским. Как ты вообще?... — Яна не успела договорить.


— Успокойся, я не ныряла с часами. И ты преувеличиваешь размеры своего «бассейна» — это даже не джакузи.


— Теперь тебя не устраивает моя ванная? Может, пойдёшь помыться в свою?


— Не будь букой, — Ксюша покуксилась. Она потянула за цепочку от затычки слива. Поднялась во весь рост. — Не отдохнуть, не занежиться... — взяв в руку лейку душа, Ксюша принялась наскоро споласкиваться от пены. — Подашь полотешку?... — ни движения в ответ. — Ладно, сама возьму.


Она ступила за борт. Босиком на коврике. Выпрямленная. Обнажённая под обжигающим взором. С мокрыми волосами. Капли на её коже. Не отрывая взгляда от Яниного лица, потянулась в сторону за полотенцем. Ткань ложится тёплой заботой на плечи, укутав неспешно действующие руки. Невзрачный бурый цвет и голубые глаза сочетание далеко не идеальное. Что ж, не всё коту масленица. Изворот шеей, вскинута голова чуть вбок и назад. Можно не смотреть в глаза, чтобы знать, тебе нравится этот изгиб. Мокрые пряди изысканными плетьми уютно ерошатся...


Заворачивая полотенце вокруг стана, краем по уровню подмышек, Ксюша встречала взгляд зелёных глаз. Озадаченный. Как будто даже не совсем тот шок, который ожидался?...


— Это ведь не то полотенце, которым ты Монти вытираешь после улицы? — на всякий невероятный пожарный пошутила Ксюша, покуда сердце уже уходило в пятки.


— Именно оно.


Душа перевернулась. Всё существо рвалось немедленно сбросить, ликвидировать, освободиться от нечисти. Однако сполошные прыгания и метания по кафелю напрочь избили бы всю картину, поставив крест на гениальной режиссуре. Ксюша буквально слышала, как ей сводит скулы.


— Л-ладно... — упаднически глухо с губ.


Предпринимая неимоверные усилия над собой и соблюдая медитативный ритм, молодая женщина развернула полотенце и повесила обратно.


— Я пошутила, — сообщила Яна с кощунственным бесстрастием. — Не только ты умеешь прикалываться, ставя в неловкое положение.


— Никакой неловкости... Но славно, что сказала, — Ксюша благодарила искренне. — Потому что меня чуть не хватил паралич от волнения.


Юмор юмором, но самый большой секрет оглашён.


— Ксюша. Что ты тут делаешь?


— Кроме того, что почти получила инфаркт? — тихо и чрезмерно серьёзно отозвалась молодая женщина. — Отмечаю. Восстановление в должности. Покупку часов.


Ей чудится, или она звучала действительно как-то иначе, чем прочила в воображении? Коронные провозглашения: во-первых, она празднует, во-вторых, у неё шикарные часы, в-третьих, она ослепительная успешная женщина. В-четвёртых, у них же всё общее, не так ли?... В-десятых: почему сейчас она звучит так нищенски и жалко, да ещё с двойным смыслом сердечных вопросов? Пока следы её нечаянного убожества окончательно не просочились в мир, захотелось одеться.


— Не возражаешь, нарыла из твоих чистых, — Ксюша взяла трусы из заготовленных вещиц и, нагнувшись, натягивала их. — ...Продолжаешь угорать по поводу полотенца? — глянула исподтишка.


— Мучаюсь вопросом: ты выбирала часы по принципу хватать самое пошлое, что посмотрит на тебя с витрины?


— Рада, что ты оставила себе пару моих футболок, — Ксюша проворно запорхнула в оверсайз с принтом.


Во взгляде зелёных глаз, уколотых воспоминаем, мелькнуло странное выражение. Яна отступила в коридор с деланной манерой разгородить пространство, на самом деле — пряча в тени лицо.


— Когда ты превратилась в такую сороку, Ксюша?


— Тогда же, когда ты стала дикобразом и ханжой.


Элегантное решение пришло сразу.


— К твоему сведению, я — дикая кошечка, — вульгарность на максимуме, Ксюша прилегла к дверному косяку и начала совершать вдоль него нарочито пошлые скольжения. До того ретиво, гривуазно и пластично, что можно подумать, занималась всю жизнь. — Но с некоторыми могу быть ласковой... — томный взгляд. — Хочешь, помурчу?


Щёку стремительно прогрело ударом.


— Хм-м... — поворачиваясь лицом обратно, опасная в спокойствии, проговорила Ксюша. — Так даже интереснее...


— Очнись ты!... — Яна в упор взывала, словно к нерадивому дитя. Её рубашку перекосило, из-за выреза заметен край кружева. Но всё это терялось за ощущением, будто сейчас взорвётся лампа с зелёным джином. Ксюша почти физически испытывала химический контакт. — У меня от тебя мурашки по коже. Не в положительном смысле! Как ты такой стала? Без тормозов, без понимания!... Ты отвратительна.


— Ты имела в виду, совратительна?... — улыбнулась Ксюша, хотя внутри всё трясло, и она даже не понимала, от чего: от обиды, бешенства, злости? Или от близости. — Совратительница?


— Я имела в виду то, что сказала!... — прорычала Яна. — Ты отвратительна... — её голос окрасился противоречивыми тонами со сбивчивостью дыхания. Руки, будто самостоятельные от её собственной воли, тронули сквозь тонкую футболку Ксюшины груди, заставив взныть. Закрывая глаза и ничего не соображая в помутнённом разуме, Ксюша с мятым стоном подалась вперёд к губам. Она не поняла, как они отпряли и когда это случилось, только оказалась снова припечатанная к косяку. Твёрдость намерений в Яниных действиях и мутных глазах не оставляла сомнений: она не пустит, она не разрешает двигаться. Лишь одна зона очерчена и подвергается ласкам-внушениям — Ксюшина грудь. В доказательство вздымающиеся под тканью бугорки получают нескромную порцию животных удовольствий.


— Ты издеваешься... — выдавила Ксюша, не зная, куда глотать свои чувства и как стоять на подкашивающихся ногах. — Are you fucking kidding me...


— Ты полна энергии и сил для успеха во всём. У тебя всё получится, и ты это знаешь. Празднуй, покупай часы, заводи любовников... Зачем ты приходишь, зачем рвёшься ко мне?... Я не буду тебя е*ать — ты обмякнешь и будешь думать не о том... Просто будь подальше!...


— Я и так думаю не о том...


— Разве? За сотни миль, разве там ты думала, ни разу не кинув весточку?... — Ксюшины глаза наполнились болью от нецеремонного запытания чувственной плоти. — Всего-то: просто будь подальше! Это вполне возможно, даже находясь в одном городе...


— Я думала, — боль заклеймила голос, сделав сиплым и тугим, но молодая женщина даже не предпринимала попыток ни загородиться, ни прекратить. — Каждый грёбаный день... И ты не можешь решать за меня, где и что мне лучше.


Через минуту Ксюша стояла одна у косяка, приводя в норму осоловелое дыхание, сжимая бёдра, изогнутая, словно её ударили живот. Яна отошла на кухню. Блондинка браво ухватила бутылку шампанского и, по пути опрокидывая в рот гремучую жидкость, залила пеной обои и пол...


8. Шампанское в трусах

В немом шоке, словно в замедленной откадровке, слоу-мо, Яна наблюдала, как в её ванной комнате неуправляемое существо с именем Ксюша разбрасывает крупицы воды с волос на кафель, на стиральную машинку, на зеркало, на скопище баночек над раковиной. Там и тут капли сыпались, моросили, летели везде. Попадали на лоб, на руки, на шею, а одна угодила в глаз. Рубашка и брюки тоже подверглись окроплению, но не так студило. Эпизодом ранее тёмно-бурое полотенце, воспарив в воздухе то ли плащом фокусника, то ли крыльями хаотичной птицы, вселяя инстинктивный ужас, опустилось на прыткие изящные плечи.


Пожалуй, так Яна себя чувствовала год назад, стоя в ночном дворе возле Тойоты и не зная, что делать. Беспорядочной чехардой метало мысли из стороны в сторону. Недоверие, сомнения, догадки. Одно чреватее другого, заползали в душу. Червоточили, выполняя замысловатые петляющие ходы. Как же не хватало Ксюши рядом. Образумиться, переключиться, увидеть новый ракурс. Пусть бы спорили, и зябкий кошмар обращался в комедию самого дурного пера. Всё лучше, чем стоять одной в этом п*здеце... Но Ксюши рядом не было.


Тойота, леса, шлагбаум. Случилось это примерно месяц спустя после пожара и горестной утраты племянника. В самом преддверии того, как мрачный лоа полностью захватил душу. Тогда Яна ещё чувствовала. У неё не было выбора — она справилась. А позже, пусть на это ушло намного больше времени, разгадала и сладила с лоа.


В стальном блеске глаз блондинки, басурмански оккупировавшей границы, не было ни робости, ни печали, ни усталости. От одного только вида бросало в дрожь. Яна пока не определила, в какую именно. Кровь стыла в жилах, а одновременно хотелось сбить температуру, выпороть и множественно раз задать кару сзади. Большую, проникновенную, красную стирку. И даже сухую, если придётся... Секунду назад хотелось бежать от ужаса, затаиться на жёрдочках холстов в гардеробной — сейчас отмелось в дальнюю степь.


Горячило до печени. Вернуть, дотянуться до Ксюши-прошлой. Словно ничего не утекло. Стереть чужие тела и их отпечатки... Последней каплей стала футболка. Тонкая, немереная, с ярким принтом и историей. В каждую ниточку вплетён незримый узор момента. Недосягаемого, минувшего. Правдивого в такой неправде. Въедливая точность копии поражала. До каждого изгиба контура под полотном конвульсирующей пряжи хитрой полупрозрачности. Бег волнующих телесных линий, перетекающих очертаний, исчезающих и вновь проявляющихся ракурсов в откровенной распутности колыханий под тканью.


Чередуются и компонуются отчаяние и страсть. Им нет берегов, им нет сочленений, им нет наречий. Ощущая под руками Ксюшину грудь, Яна сходила с ума, а пульс пробивал все квоты. Не её темперамент — вандал прорвался, обретя неведомую волю. Вшитый в кожу и плоть. Раскалённым касанием. Соткать заново. Только он неведомо знал, как это сделать даже в темноте.


Тем временем губы напротив — обещание палящей нежности:


— Я думала. Каждый грёбаный день... — вообразить ли изящней снасть, чем ворожба гулкого шёлка. — И ты не можешь решать за меня, где и что мне лучше.


Усилием воли Яна заставила себя уйти. Монти, откушавший яблоко, дрых на кухонном диване, лёжа на боку. Он успел нахлопотаться от появления в доме блондинки, которую сразу вспомнил, а потом хозяйки, и теперь не обращал на них внимания. Энергии потрачено много, надо отдохнуть.


Заслышав звуки недоброго характера, Яна выглянула в коридор. Блондинка в нелепой позе, будто «море волнуется» объявило застыть на месте, сохраняла горизонтали: бутылка ко рту, взведённый вверх и в сторону локоть, — вертикали: вытянувшееся лицо, напрягшиеся ноги в равновесии лыжника. Шампанское следами стихийного бедствия разрослось по футболке, стекало струйками по более стойкому материалу рельефной обоины, расплывалось лужей по полу. И всё ещё пенилось на горлышке, на Ксюшиных губах и подбородке.


Чудноватому переполоху Монти лишь сонно приподнял морду, почти не размыкая глаз, сопнул и, потянув лапами, снова повалил голову. Гулять его вроде не зовут.


В порыве окаянной Золушки Яна ринулась в ванную за тряпкой. По пути стеснила Ксюшу с прохода, едва коснувшись рукой бедра. Рассуждать про «обмыли покупку» и прочие итоги дня представлялось некогда.


— Я же говорила, ты будешь меня касаться, — важнее суетных представлений, Ксюша в большей степени поддерживала стену, приложившись к той лопатками и с досужим любопытством наблюдая за Яной и её метаниями. Будто вовсе не она, Косничёвская спиногрызица, разлила шампанское, а некто другая шальная девка, пробежавшая мимо. Видимо, в её честь Ксюша рассуждала: — Даже удивительно, сколько пропустила мимо рта.


— Тебя очень забавляет? — Яна держала ведро под краном, но воду не включала.


— Что интересно: хотя бы по внешнему виду смотрится, что считай-потрахались, — определила блондинка.


— Я рада, — Яна повернула и подняла рычаг, пускающий напор.


Наполнено на часть. Ведро с тряпкой подано:


— Ты натворила, тебе вытирать.


— Кто бы сомневался, — Ксюша не артачилась, принимая пластиковую тару за ручку. Остроты спустились с небес: — Поменьше ничего не было? Это точно ведро, а не стрёмная ваза? I mean... Я чувствую себя в Детском мире. Ребёнком, которого готовят в клининг-менеджеры. Очень стрёмным ребёнком.


— Просто компактное ведро. Тебя что-то не устраивает?


— Можно мне барби? И Кена, — невинный взгляд исподлобья. — Я посажу их в «Сад земных наслаждений», буду трахать друг с другом и с циркулем.


— Ты ещё губы надуй. А вообще — научись не разливать шампанское. Не поверю: дожив до двадцати пяти, не знала, что будет, если взболтнуть?


— Ты совсем меня подзабыла и с кем-то путаешь? — в голосе наметилось глубокоискреннее сожаление, но быстро улетучилось, вымещенное прежней велеречивостью пикантных свойств. — Я редко пью. Шампанское — не лучшее удовольствие, но ты не оставила ничего, кроме как приложиться к горлышку этой бутылки...


Яна смотрела на молодую женщину, словно в трансе. На её отшампаненную футболку, которую тянуло от влажной тяжести и с краёв которой до сих пор капало. На милый овал живота, поднимающегося от дыхания, затаённого и повышено горячего, — защитные функции организма от гипотермии? На зону пупка, что сокрылся за натянутой тканью. Яна старалась не смотреть на соски, очерченные, что немудрено, великолепнейшим образом. В уме мешалось. Если бы Яна баловалась писательством, начало её произведения, точка отчёта и миссия завязки, оформилась бы так: «Сиськи у неё были, что надо». Женщина подумала, что особенно сейчас её бедолажный лексический запас истончился в окончательной и бесповоротной степени. Одна единственная мантра бороздила по просторам коллизий воображения: «Главное, не смотреть на грудь», «Главное, не смотреть на грудь». Возможно, когда-нибудь Яна возьмётся художествовать мемуары, но сейчас она писала картины. Красные квадраты, которые хотелось поместить в ромбическом повороте или мастью «бубны» на соски, населяли пронзительным наваждением. Губы пересохли, и она бы испила шампанское, не наливая в бокал. Не из бутылки. Пропитавшиеся трусы на Ксюше красные, сложного кораллового цвета.


— У тебя проблема? — ни вызова, ни острастки от Ксюши. Реплика в стиле будничных реверансов. Вроде того: «Как дела?» или «Всё хорошо?».


Пару секунд Яна ещё ждала продолжения в виде завершения или уточнения мысли, но ничего подобного не последовало.


— Что? — не нашла она ничего лучше, чем переспросить.


Перед ней действительно стояла дилемма. В трусах и футболке. С обнажёнными стройными ногами.


— Чёрт, прости, я сказала на английском? — скороговоркой протараторила Ксюша. Она выглядела безыскусно обескураженно, словно в самом деле вспоминала.


— Нет, ты сказала на русском. Просто не совсем по-русски... Проблема в чём?


— Я имела в виду: с тобой всё в порядке? Ты подвисла как-то...


Знала бы Ксюша, что достаточно касания, привлечь рукой к себе, малого толчка, чтобы Янина оборона пала, рассыпалась и растворилась в воздухе. Бесконтрольные мление и податливость перед блондинкой прошивали каждую клеточку. И кажется, госпожа Косничёва знала. По крайней мере, по прямому проницательному взгляду потемневших серых глаз, засевшему в них чарующему спектру чудилось именно так. Но Ксюша не предпринимала никаких действий.


— Убери всё, — процедила Яна. Она была напряжена, зла, бесилась от себя и своих реакций. — Но сначала сними мокрое.


— Хочешь видеть меня голой? — улыбнулась Ксюша. Вопрос балансировал лишь на грани поддёвки, и Яна готова была биться об заклад, что в нём сквозило двойное дно в седьмое измерение.


— Простыть недолго, — сухо апеллировала женщина. — И не хочу, чтобы с тебя капало: будешь делать по кругу два часа.


Отставив к ноге ведро, Ксюша ловко стянула с себя футболку. Комок мокрой ткани пролетел над Яниной головой и шмякнулся в ванную. Теперь точно не хватало красных квадратов.


— Это сроки на твоё «потерплю»? — заговорщицки поинтересовалась блондинка с маститым налётом прозорливости, словно зондируя. Не почву — Янино лицо. Нагнулась и отжала на весу тряпку. — Или «два часа» — прямая инструкция?


Яна моргнула.


— Мы говорим о шампанском, — решила напомнить она.


— Да. О шампанском. В трусах... И что, даже не дрогнешь, когда сниму их?... — с тряпкой и самодовольной ухмылкой, блондинка выглядела отъявленной шельмой. Плутовка и ведьма без намёка на светлые принципы. Однако в последней фразе голос просаднило: — Тебе будет абсолютно всё равно?...


— Ксюша, где твоё достоинство? — блондинка вильнула взором, будто выискивая где-то в стороне собственное благородие. От растерянности, мелькнувшей на красивом лице, заломило в нежность. Закусив жалость, Яна строго продолжила: — Женщина без достоинства, как сапог без пары: вроде всем хорош, но постыдишься надеть.


Ксюша уже вовсе не улыбалась, а в глазах блеснул холодный огонь.


— Тебе не стоит обижать меня, Яна, — заверила она со штилевой вкрадчивостью, вызывающей тревогу разом всех волосков. — На твоём месте я бы сильно остереглась...


— Ты сама напрашиваешься.


— Ты могла бы помягче. Более тактично.


— Ты любишь пожёстче. И не любишь тактично, — отрезала Яна. Внутри зияло от рывка в пропасть, а сердце туго болезненно сжалось, не способное, кажется, на следующий удар.


— О, так это ради меня? — сердце продолжило ход, словно по толчку от нот броскости речи на амбразуры. — Невероятная забота... Хочешь услышать? — Ксюша говорила приглушённо. — Что моё достоинство стекает сейчас по стенке и утонет в мелком ведёрке?... Как же это глючно. Я просто открыта с тобой, а ты...


— Убери всё, — повторила неколебимая женщина. — И не растягивай на часы.


В общей сложности Ксюша провозилась с тряпкой, а потом принимала повторный душ порядка получаса. Из-под брюха пасмурной продолговатой тучи бил яркий красный закат. Недавно прошёл дождь, впрочем, мягкий, не колотящий. Прошёл незамеченный, будто сумчатый волк пробежал за ставнями на осторожных лапах. В воздухе из приоткрытого окна веяло ощущением тёплой влаги, как от парного молока. Жизненные краски летнего вечера заливали улицу, купали фигурки покупателей, выходящих из супермаркета; осеняли любителей бесцельного променада; кутали мамаш с колясками и галкоголосых неуёмных отпрысков. С высоты они виделись маленькими и уютными. Наблюдая, как мажет цвета в веренице капотов, Яна на некоторое время забыла о блондинке и её присутствии в гостях. В гостях? Заявленная роль совершенно не объясняла хозяйского поведения, не говоря о визите без приглашения.


— Как ты сюда попала? — Яна обернулась.


Блондинка уже наварганила себе чашечку чая. В свежей сухой футболке за столом, мокрые волосы зачёсаны назад, зефиркой угощается.


— Восемь порогов по горной речке, а там по лианам. Ну конечно, через коридор, — бунтарский блеск выразительных глаз, лёгкий прищур. — Не пугай меня: у тебя же нет старческих проблем с памятью?


— Как ты попала в квартиру? Как открыла замок?


— А, ты про это. Иногда полезно вращаться в разных кругах. От одних научишься тому, от других сему... Наркоманы, например, отменные спецы по отмычкам. Забавно, пока не попала в Ирландию на жительство, даже в голову не приходило искать такие коллективы. Хотя уверена, в Москве они тоже есть.


— Я поставлю сигнализацию. Полиция заберёт тебя раньше, чем ты успеешь набрать ванну и откупорить шампанское. Вылетишь пробкой.


— Нет, ты не поставишь.


Яна молчала, устремив на блондинку твёрдый решительный взгляд.


— Что, правда поставишь? — Ксюша будто ушам не верила.


— Ты не можешь заявляться ко мне, как к себе домой. Поставлю.


— Господи, Яна! — Ксюша воскликнула-взныла, досадуя на вселенское недоразумение. — Ты повелась про отмычки? За кого ты меня принимаешь?!... Просто не стоит недооценивать скуку женщины, оставляя у себя одну на целый день.


— В смысле? — Яна совсем потерялась. — Когда это было? Ты сделала дубликаты ключей?


— Ты там в рандеву по Золотому кольцу куражилась... Я тут пыль протирала, прачку затеяла, картины фоткала... Пластилин лепила. Потом думаю, что зря лепить, домовой не получился, решила отпечатки ключей сделать. Авось когда пригодится. Вот после пожара хотела сказать, но вариант с заездом к сестре показался норм. И потом, мне точно нужен был маникюр.


— Золотые ж то руки, куда без маникюра! — охнула Яна. — И умелица лепки, и прачка из неё самоотверженная, — ноготок не покорябался? на кнопку машинки нажать?... Да что ж ты раньше не сказала? Отцу своему! Он тебя всё в руководители ставит, а ты хочешь быть ближе, ближе к народу! Прикладные искусства осваивать! Душа просит, не могу!?.. Видеть тебя не могу!


— Ян, успокойся. Не надо сразу в штыки и пытаться со мной поссориться. Я предполагала, конечно, что разговор может получиться с трениями и польётся не в то русло...


Уж куда не в то, шампанское до сих пор летучится кисло-сладкими испарениями.


— Я не пытаюсь с тобой ссориться. Я не хочу, чтобы ты ко мне приходила без спроса. Ни сюда, не в офис. Это так сложно понять?


— Тебе ничего не грозит со мной. Я защищу. Ты со мной в безопасности.


— Ксюша, это юмор? — теперь Яна не верила своим ушам. — Да я ни к с кем не чувствовала себя в такой НЕбезопасности, как с тобой.


— Алла тебе абсолютно не подходит, — невозмутимо отразила Ксюша, дуя в чашку, поднесённую к губам.


— Кто? Какая Алла?


— Алла. С которой ты встречалась в среду, вчера. Я удивилась, что на ночь глядя одну отпустила... Каршеры, мрачные подворотни. Мало ли кто ходит в ночи... Погоди. Ты что, имени её не знала?


Сказать, что Яна с каждым моментом поражалась всё больше, — не сказать ничего. Ксюша тем временем удалилась из кухни. Меньше чем через минуту вернулась и положила на стол водительское удостоверение на имя Аллы. В другой руке знакомая сумка, блондинке не принадлежавшая.


— Бывало, я тоже представлялась чужими именами... — излагала Ксюша аспекты своего жития. — Но ты что, ни разу в её сумку не заглянула? Какая наивная, доверчивая... Кстати, похоже, «чуткая прекрасная натура» тебя обманывает с другой.


— Да что ты такое говоришь! — изобразила Яна бурю возмущения. — Всю ночь буду рыдать в подушку, — она подошла к столу и повертела в руках карточку. Алла Герасимова. — Имя, которым она хотела представляться, — её дело и её свобода выбора. Мне совершенно неинтересно совать нос, куда не надо. Люди говорят о себе ровно столько информации, сколько хотят. Зачем знать больше? Чтобы что?... Какая разница?... — мысль вслух прозвучала сама собой: — Только как мне теперь это передать владелице?


— В смысле «как»? Когда встретишься, чтобы сказать, что между вами всё кончено. Или... — Ксюша выставила сумку зачем-то в центр стола. Не иначе, экспонат. — Ты что, уже?


— Не я. Она.


— Оу... Серьёзно?


Яне на секунду почудился сочувствующий взгляд. Или не почудился — блондинка расставила руки в немом жесте, что готова обнять и утешить.


— Ну же, Яна, — пригласительно поманила Ксюша соединёнными пальцами по типу лопастей, движением к ладоням. — Почувствуй всю фатальность.


— Ты в Ирландии совсем ё*нулась? Я не пойду к тебе обниматься.


— Ну, ты можешь потрогать мою грудь.


Если мгновение назад Яна ещё терзалась, не слишком ли категоричный глагол применила, сомнения разбились в щепки, как каверзный фрегат о скалу.


— Хорошо. — В бессилии заключила она. — Видимо, намёки не доходят... Я не понимаю, какого хрена ты полезла к Ин... Алле?! Вынюхивать, кто она, с кем. Нет, не вынюхивать — хлеще, подстерегать где-то там... Не важно. Не важно. — Яна повторила. — Потому что — какая разница?... Год с лишним назад у меня умер племянник. Он не дожил до двадцати одного. Совсем ребёнок. Ты не представляешь, какой срез души просто оказывается за чертой. Воспоминания, заботы. Всё, что присутствовало с тобой так или иначе на протяжении многих лет: отводить в садик, сидеть с ним за уроками, волноваться из-за драки. Секция по американскому футболу — все тряслись: тумаки всмятку, но молодец же парень, мужчиной растёт, с характером!... Потом нелепость, ошибка, случайность. Смотреть на его спину, не в силах помочь, исправить. Отгонять предчувствие, что это последнее, что я увижу... Такая одинокая несчастная спина... — Яна набрала воздуха, ком стоял в горле. — ...Уходящая. За черту. Откуда нет возврата... К нему я тогда ездила. В рандеву «Золотое кольцо». Он в тюрьме сидел. ...Чтобы увидеть спину, растворяющуюся в фатальности... Я сломлена. Я звиздец как сломлена. И знаешь, мне правда нужны объятия! Только не от тебя. Мне нужно уткнуться кому-то в плечо и плакать... Ты права, меня окружает п*здец, и я слишком много чувствую, того, что не надо... Хаос — мой второй дом. Может, я действительно каким-то десятым коленом сама его привлекаю. Может, я чума? Так оставь меня, держись подальше.


— Блин, Яна... Я не знала...


— Представь себе, такое случается: люди умирают. Покалеченные птенцы летят от клюшки в поле... Я хотела сказать, но энное время не могла выдавить слово... Слишком много переживаний скопом, — в те дни, стоя на коленях среди белых стен, Яна молила об ответах, как кричат беззвучием от горя: «Что вы от меня хотите?!». — Когда почувствовала себя способной, ты не стала слушать. Что ж, твоя свобода — свобода думать и говорить про своё, уехать за границу, строить жизнь и будущее...


— Ты могла меня задержать. Сделать хоть что-то.


— Зачем? Чтобы окунуть в своё горе? В п*здец? Потому что был именно он. Ты бы не выдержала. Я, со своими опытом, знаниями, верой — сломалась. Полгода я вообще не жила.


— Я знала, что ты страдала по мне, — утвердила блондинка. — Всё было бы иначе...


— Ксюша, всё не вертится вокруг тебя!


— Ну конечно: вокруг тебя. Ты себя откровенно переоцениваешь со своими «опытом, знаниями, верой».


— Ты даже представить себе не можешь, до какой степени права, — призналась Яна.



9. Куплю себе Diesel

— Похоже, мне стоит сказать «извини», — говор слетает с губ, и Ксюша впервые замечает собственный акцент. Неужто правы? Он у неё есть. — Я всё не так поняла.


— Что поняла?... Ты не обязана ни за что извиняться. Ты — не извиняешься.


Ксюша готова была смеяться. Наблюдая полёт одинокого пакета по улице более года назад, она действительно сделала феноменальные выводы. «Just do it», как сказала бы Яна на мотив известного гимна. Что ж, рефлексия Ксюши объяснима: у неё просто не было информации. Всё казалось прозрачно прозаичным. Яна доподлинно выразила своё отношение, бросив дискредитировано выряженной бестии проект, как кость собаке. Она, мол, не хотела общаться; на дух её, Ксению Косничёву, что свидетельствовало красной надписью на конверте, не переваривала. Теперь получалось, что у дамы всего-то умер племянник. Нет, разумеется, грустно и печально, но Ксюша не могла избавиться от внутренней радости. В конце концов всё это было, е*ануться, как смешно. Блондинка едва сдерживала откровенное свечение, подходя почти вплотную к Яне.


— Я — извиняюсь, — опровергла она, внезапно осаленная серьёзностью. За миг вдоха не осталось следа веселья. — Как-то недавно даже предлагала... извиниться лучше... — растягивая слова, блондинка излучала отъявленную податливость. Из кожи вон вылезти, куда ещё надо? На стенку — и там было.


— Зачем ты полезла к... Алле? — Яна явно привыкла называть свою странную пассию другим именем и пропускала паузы.


— Ты что, намекаешь принести извинения за неё? — искренне ошарашилась Ксюша. — Она тебе не подходила и не подходит. Что ты про неё заладила? Соскучилась?


— Тебя послушать, мне никто не подходит. Кроме тебя.


— Но это так, — невозмутимо утвердила блондинка. — Что тут поделаешь, тебе подхожу только я.


— Покажешь скрижаль, где это написано? — хмыкнула Яна. Женщина в углу между кухонным нижним шкафчиком и подоконником. Настигнута, но не забита. Как будто они не рядом, как будто не слышит её дыхания. Будто не в холодном бреду: — Я даже не знаю тебя. Кем ты стала? Я не знаю ту, кто пересекает границы, шагая остервенелым княже в чужие двери. Устаивает презентации вычурных аксессуаров. Кто ты теперь и что тебе нужно? Многоликая агуара? Дикая кошечка? Безумный олень, летящий во все ветра? Я не знаю тебя, кто караулит в ночи людей, ничего тебе не причинивших... Надеюсь, она цела?


Если бы Яна принесла зажимы для сосков и приказала надеть, — Ксюше бы полегчало. Если бы Яна вцепилась руками в подоконник и столешницу позади себя, благо, что те где-то на уровне талии, — приняла бы любую выраженную позу — Ксюше бы полегчало. Если бы Яна пробралась пятернёй ей в трусы, — Ксюше бы полегчало так, что не напиться седьмым небом. Сотворись что угодно, у Ксюши была тысяча идей о том, как ей могло полегчать. И ни одной — как ещё предложить свою грудь. Вместо этого Яна мурыжила вопросами о левой тёлке, сбивая прицелы. Женщина стояла столпом вменяемости, без затей, в совершенно обычной позе.


Ксюше не легчало.


— Волнуешься? — криво огрызнулась она. Шампанское бл*дски играло в крови, обещая контролю жить недолго. — Всё с ней нормально. Так-сяк: испуг, синяк, сумка. Не думаю, что дело больше стопки валерьянки, или что там она предпочитает.


— Какая же ты... холодная.


«Я?!» — молчала внутри Ксюша. Её взгляд прошёл по подставке для ножей. Обогнув рукой Яну сбоку, она взяла один. Наслаждаясь созерцанием острия, как получала удовольствие от всякого оружия, на пару мгновений потеряла нить действительности. Комкая былую досаду, от которой сейчас не так много осталось, она медленно провела пальцем свободной руки по щеке Яны. Благо женщина стояла столпом. Не загораживалась, не уворачивалась. Лишь дрогнула испугом во взоре.


— Я ведь тоже тебя не знаю, — проговорила блондинка нарочито нежно. — Ты вскипаешь за благополучие Аллы, но что ты сделаешь? Что реально могла бы сделать?... Может, передо мной вообще другой человек?


Хотя Яна имела неплохую физическую форму, Ксюша тоже не лыком шита. При удачном ухвате, используя к тому же эффект неожиданности, блондинка много раз имела шанс влёгкую скрутить женщину и, прислонив к стене, обезвредить любые попытки сопротивления. Узкое пространство коридора шептало. Терпение порой было на исходе. Ксюше стоило больших усилий, чтобы контролировать себя. Отчего-то это даже пуще будоражило.


— Ты прекрасно знаешь, что и как я могу с тобой сделать, — едко выразила Яна, а в зелёных глазах замерцали одичавшие всполохи. — А ты будешь только рада исполнять все повеления.


— Правда? Или свежо предание?... — Ксюша слегка наклонилась, вблизи шарясь испытующим взглядом по лицу женщины. — Меня отчего-то посетила противоположная догадка. Может, ты хочешь поменяться ролями? Сама исполнять? Потому что я могу. Ты только намекни.


— Ты чай хотела попить, — Яна звучала недовольством, шмыгнув вбок как-то слишком проворно. Ксюша не успела среагировать. — Вот, на, — из салфетницы женщина достала красные квадраты, подложила один под кружку, громко прихлопнув дном, второй рядом — видимо, для следующих сластей. — Пей, сушись феном и проваливай.


Брови Ксюши поползли вверх. Всё произошло неожиданно. Неожиданно Яна мельтешила, перекладывая свой типичный бардак на столе. Надобность салфеток среди фантиков выглядела довольно спорно.


Ксюша задумчиво отправила нож на место, мешкотно подошла к оставленному своему стулу, пока Яна шмякала капризной крышкой мусорного ведра. Даже Монти с дивана поднял морду, удивлённо взирая.


Ксюша сноровисто сладила с замком часов, сняла с запястья и водрузила довольно увесистый сверкающий аксессуар на вакантный красный квадрат.


— На. Подавись.


— Зачем? — Яна оторопело выпрямилась.


— Я никогда ни о чём не жалею. Не спрашивай «зачем».


— Мне они зачем?


— Не знаю, делай, что хочешь. Куплю себе Diesel.


— Дизель? — ещё больше удивилась Яна. — Ты серьёзно?


— Да. Дизель. Пусть только я буду знать, зачем.


С этими словами Ксюша покидала кухню. Через минуту она уже одевалась в комнате. Вскоре выходила за железную дверь, положив ключи на обувницу. Яна возникла лишь под конец. Сзади.


— Не забудь вернуть трусы, — услышала Ксюша вслед.


Молодая женщина на секунду замерла. Закрывая дверь, она усмехнулась.



10. Лоа и прочие гади

Косничёва сидела в печёнках.


Едва заселившись в номер Подмосковной гостиницы вечером воскресенья, Яна заслышала из коридора знакомый голос. Блондинка несла несусветную ахинею про цифры по фэн-шую. Похоже, твёрдо намерилась выпереть с помощью персонала жильцов из соседнего номера. Всеми подкупами. Два варианта. Либо жильцы пошли на принцип, отказавшись переселиться. Либо деньги с одной стороны, с другой стороны дополнительные услуги в качестве бонусной компенсации, — решили всё. Так или иначе, голоса на какое-то время смолкли. Прошло около двадцати минут. Яна успела принять душ и переодеться. Томимая любопытством, решила проведать обстановку. Убедиться. Она действительно думала, что на горизонте чисто.


Блондинка стояла напротив с чемоданом и неколебимой совестью. Из открытой двери сбоку катил свой скарб мужчина, полный оптимистичной гордости. Тем временем взгляд голубых глаз оторвался от экрана мобильного. Нисколько не реагируя на дружественную фразу выселяемого, направился прямо в сторону любознательной соседки, окидывая разом с ног до головы.


— Клёвая пижама, — оценила Ксюша.


Яне хотелось спросить. На всякий случай, ну мало ли — не стыдно ли красавице? По лицу было без того понятно, что ни капли. Ни теньюшкой. Покачав головой и показав у виска, Яна молча ретировалась обратно, закрывая дверь. Сердце отбивало ахинеистичную могучую трель, пока женщина оглядывала оленей на своей пижаме.


***

{Около года назад}


Звонок Кирилла с предложением покататься на велосипедах был неожиданным. Поначалу Яна подумывала отказать, сославшись на довольно реальное положение вещей и моральных сил: «не до этого». Однако разумно расценила, что активный отдых может сослужить терапевтический эффект. Под конец разговора Кирилл, выдержав паузу, вдруг сказал:


— Ян, у тебя не простая Тойота. Уже ведь все доки на тебя оформлены? Внимательно посмотри машину.


— А что там? Супер-двигатель? — усмехнулась женщина. — Я ни рожна в этом не смыслю.


— Просто послушай меня. Внимательно перебери всё. Не подпускай никого постороннего, ты должна сделать сама. Это важно. Если что, я тебе ничего не говорил. Запомни. Ты сама обнаружила.


— Соболев? — заронила Яна. Она не любила, когда говорят загадками.


— Задумайся ещё вот о чём, — продолжил интригу мужчина. — Где ты видела продажу комплектов для гольфа на заправках? Потому что я десятки за месяц объездил. И представляешь, шаром покати.


— Может быть масса вариантов. Вроде какой-нибудь спортивный магазин рядом. Кто-то из друзей продавца хотел сбыть ненужный комплект?... У меня что, арсенал контрабандных клюшек в Тойоте? — Яна вздохнула с облегчением, подшучивая: — Я уж подумала, наркотики.


— Ну... Не совсем клюшки, но на арсенал, возможно, наберётся, — по-прежнему серьёзно заверил Кирилл. — Не благодари.


Если не наркотики и похоже на клюшки... Поздним вечером, обнаруживая один хитрее другого тайники Тойоты, Яна доставала и снова прятала. Каждый раз, словно ошпаренная о холодную сталь, одёргивала руку. Не верила и не понимала... Неужели Гена, бравый положительный романтик, собирался грязно её подставить?... Почему предупредил Кирилл? Их дружба всегда носила поверхностный характер, а при конкуренции за Ксюшу и вовсе трещала в натянутых нотах. Совесть? Нет-нет-нет. Он тоже замешан? Вдруг именно сейчас произойдёт «облава»? С поличным. С отпечатками пальцев... Зачем? Почему? Что происходит с этим миром? Может, она никогда его не понимала, кутаясь в свою безосновательную веру? Всё хуже, грязнее и проще... Колкая ночь. Гряды лесов. Шлагбаум.


***

{Настоящее время}


Яна не видела Ксюшу с четверга. Если она не имела счастья лицезреть дивную физиономию, это не значит, что Косничёва не проявляла себя в принципе. Так, под конец рабочего дня пятницы, вернувшись в офис после деловой встречи, Яна обнаружила на рабочем столе большую мягкую игрушку — акулу. Серая с белым улыбчивая гадь доставлена курьером. По легенде, пересказанной сотрудниками, Яна якобы позабыла её в неких гостях. Вероятно, отжигала в детской комнате с прочей ребятнёй? Женщина смотрела на хищно-серую монстрицу, пугающую пластиковым взором голубых невменяемых глаз. Косясь, Яна обошла сбоку. Потом с другого.


Голова без того полна забот. Выкроить целую неделю на грядущий «марафон» конференции, оставить офис с добрым заделом — не сказка. Неплотный летний график относительно позволял. Конечно, не август, но многие фирмы уже сейчас отдавали своих сотрудников в объятия заслуженных морей — сезон, допускающий солидарность и уступки. Одну встречу всё же перенести не удалось — придётся покинуть гостиницу, чтобы специально посетить Москву в среду. Не забыть бы ещё подготовиться. В целом, не столь уж большая накладка.


Яна вымотано опустилась в кресло. Ей хотелось снять обувь и просто уснуть. Предстояла дорога домой и прогулка с Монти. Хорошо, что удалось пристроить пса на следующую неделю. Одна из подопечных с радостью согласилась взять его к себе и оказать всяческий комфорт барину. Он уже как-то у неё оставался, знакомы. Не тащить же собаку в гостиницу, всё-таки не сумочный йорк. Правила отеля возбраняли. Если бы и договорилась с администрацией, сулило неприятные ситуации. Яна предпочитала не тратить на такие вещи энергию. Скандалы она не любила и старалась избегать всеми доступными средствами. Особенно, сейчас. Особенно, последний год.


Помассировав виски, Яна смотрела на белые стены кабинета. Она помнила значительный период, когда, несмотря на новую краску, они были тусклые. Яна даже пригласила вторую бригаду, ведь предыдущие явно что-то напортачили. Не помогло. Белая тьма вращала круги, смыкаясь змеиной петлёй, вменяла свой хладный пульс.


Можно никогда не заметить, что душу захватил мрачный лоа. Он пришёл на израненный покалеченный срез души, образованный после смерти родного человека. После ухода Ксюши. Тщательно затаптывал случайные побеги веры, подкладывая пустоту и апатию. Неуличимый, здравствовал и креп день ото дня, пожирая целые массивы воспоминаний, восприимчивости, чувствований. Как понять, что их кто-то забирает, если просто не испытываешь? Яну не занимали ни проекты, ни прогулки, ни вкус еды, ни искусство. Не видела красоты или души в блёклых лицах прохожих. В офисе нелюдимо отдавала поручения, всё больше запираясь в своём кабинете. Речь её стала сухой, перманентно язвительной, не терпящей возражений. Иногда срывалась на крик. По классике жанра, образцовый руководитель. В мельнице цинизма перемалываются отговорки, — по курсу правильные приоритеты и планки. Ведь и так расслабились с былыми поблажками.


Яна стала правильной. Если она замечала за собой перемены, то в лучшую сторону. Женщина казалась себе человечески прежней, вот только странное довлеющее состояние внутри...


Это случилось примерно через полгода после звонка Кирилла. Больше шести месяцев назад от текущего момента. Была зима, декабрь.


Тёмный-тёмный. Кабинет, знакомый до каждого винтика, тих в чернильных красках. С выключенным светом ламп. Замер мёртв, лишь с улицы доносится невнятный шелох. Сотрудники давно повышли из офиса. Яна застыла на пороге, всё ещё держа руку у флип-флопа. Зыбкое воспоминание о том, как стояла на коленях и взывала ответы. Тоньше — о причинах: время попустило. Что если снова низиться к полу, просить-спрашивать? Сколько не пыталась себя заставить, не нашла себя. Ни то что голос — воля её отказывала, словно сцеплена, подчинена другому.


Возможно, его звали не Мрачный Лоа. Копнуть въявь, не лоа вовсе. Возможно, правильнее было говорить о явлении, психологическом стрессе или феномене. Но стул же не сам себя однажды нарекает стулом; дух не сам себя называет духом. Слова и значения придумывают люди. Так или иначе, обретя имя, имя Мрачного Лоа, сущность явления обрела материализацию. Главное же за этим — её можно было изгнать. Или попробовать приручить.


Какой бы затяжной и отчаянной не была борьба, — точно не под эгидой «добро и зло». Как яркий пример, отношения с Ингой-Аллой никак не характеризовались посевами благ, однако служили малыми и большими Яниными победами. Ведь борьба велась сугубо за её способность чувств и транцеденции. В конечном итоге лоа ослаб. Месяц назад Яна впервые за долгое время отчётливо ощутила, что дышит. Радовалась гамме расцветающего начала лета; в ней проснулась пытливость к жизни, к сложной красоте самых изумительных и противоречивых созданий — людей.


Но надо же было такому случиться: только Яна наполнилась великодушием двигаться дальше, оставив прошлое в прошлом со всеми поклонами, как мироздание изобразило сальто-мортале. Ксюша явилась при параде яркости, знаменательности. Яна чувствовала себя тем флип-флопом на стенке под лихими пальцами: вкл-выкл, вкл-выкл.


Яна посмотрела на акулу. Гадь по-прежнему улыбалась.


Ксюша была звенящей. Звенящей до той пурги, как картина безумного оленя, сминаясь в его сбитом летящем теле, проходит насквозь капканов и границ. Именно так она врывалась в Янину жизнь сейчас — из далёкого миража в реальность.


О чём с ней вообще говорить? Главные интересы Яны: не поджимают ли сроки по проектам, полезно ли покушал Монти и не станется ли у него запор. Спасибо прожорливому лоа, избавил от вредных ненужных затей.


О чём говорить с этой малолеткой? С молодой красивой женщиной, пышущей идеями и успехом? Ещё Яна может рассказать, как они трахались с Ингаллой, но вряд ли блондинке понравится. На этом, в общем, и всё. О птичках?... Наверное, Яна боялась породить у Ксюши полное разочарование в себе. Тогда, год с лишним назад, они расстались нехорошо, но всё же хорошо. Обе сохранили пикантный отпечаток в сердце. Яне хотелось в это верить.


Женщина подхватила акулу за плавник, заваливаясь в кресле, поместила на себя. В брюхе, за «молнией» замка что-то водится. Не особо тяжёлое, но выпирающее. Яна не знала, любит ли сюрпризы. А особенно — скрытые в акулах.


Кепка с трилистником, выполненного кельтским узлом, болотного хаки цвета. Довольно однотонная, рисунок не выделялся. Свёрнута к козырьку. Славно, что не шляпа Лепрекона или иного остроухого фейри. Друзей нечисти к лоа не хватало. Из развёрнутой кепки, — похоже, не новой, а ношеной, — вывалился магнит. Действительно, где ещё можно найти запечатление ирландского терьера пшеничника, как не на родине? Хотя и там пришлось поискать немало. Сувенир не столь стандартный вроде типичных овец. Вместе с ним из кепки выпала маленькая записочка «трубочкой».


Послание утверждало: «Я решила, нам надо узнать друг друга получше». Дальше — адрес кафе и время. Без подписи, даже инициалов нет. Но трилистник с магнитом в унисон свидетельствовали: кто ещё тут недавно из Ирландии. Приглашает на ужин?


На мобильном Яна открыла диалог. Увидев в мессенджере статус «В сети», женщина вздрогнула, будто призраком ужаленная. Некогда она сюда писала. Почему-то не в Инстаграм, где было бы точно доставлено... зато имела возможность удалить.


Яна начала писать: «Отъе». Стёрла, не завершив слово.


Закусив кончик языка, старательно попадала по буквам: «Отъ*б». Опять стёрла, не дописав.


Она быстро настрочила: «Спасибо за подарки. Честно говоря, ожидала пластилин с отпечатками ключей, чтобы не ставить в прихожей коробочку, в которую ты бы кидала очередные дубликаты... Но сувениры очень, — Яна задумалась на секунду, — приятны. Спасибо также за приглашение. Давай как-нибудь в другой раз».


Отправила. Прочтено.


«Это моя любимая кепка».


«Не знала, что ты их носишь», — вставила Яна.


«Напоминала о тебе».


«Трилистник?» — удивилась Яна.


«Цвет похож на твои глаза. И трилистник — ты же любишь всё мифическое... Я попала в страну, где люди верят в Лепреконов». Смайлы.


«От чего бежала, то настигло в большем количестве?» — подтрунила Яна.


«Твоё мышление специфично. Но я бежала не от этого».


«Приятного вечера», — не было смысла заново ворошить щекотливую тему.


Пауза.


Печатает... В сети. Печатает...


«И тебе».


Через несколько мгновений, пока Яна не успела потонуть в пластике голубых глаз:


«Ты забронировала номер? Конференция на всю неделю, важные темы».


«Я знаю», — Яна решила не расточаться конкретикой.


Кого бы это смущало. Теперь Ксюша на низком старте с чемоданом, намеренная занять конкретный соседний номер.


Ведь были же пижамы более приличные в Янином гардеробе. В полоску, например, или однотонные. Спортивный костюм, в конце концов.


В дверь постучали.


Выждав интервал, Яна отворила. Сквозь ноты парфюма улавливался Ксюшин личный запах. Душ с дороги она не принимала, — успел устояться на коже. Яна не могла заставить себя сделать шаг назад, но лоа был ни при чём. Женщина замерла, словно повязанная узорчатыми узлами и обращаясь в обоняние.


— Ну всё, я вселилась, — ликующе огласила блондинка, будто Яна просила непременно себя навестить, когда это случится.


— Очень рада, — обрамлено лаконизмом.


— Я не разглядела пижаму, — Ксюша тронула Яну за талию, сначала одной рукой, потом второй; сначала робко, потом плотнее и с большим удовольствием, слегка подталкивая внутрь. Она вмиг дышала крепче, туго, осоловело. В одну секунду лицо изменилось, веселье кануло, напряжение залегло в чертах, запрудилось. Моментально потемнели глаза. Хлопок двери, которую Ксюша когда-то управилась толкнуть ногой, прозвучал только сейчас. — А я-то как рада, что ты рада, — бормотала блондинка, обрушивая Яну под собой на кровать и вызвав непроизвольный стон падения. — Раз уж мы решили узнать друг друга получше, особенность номер один. Я далеко не фанатка Платона, — нависая, выражала запальчиво спешно, будто боясь растерять слова. — Мне нужно, чтобы ты меня трогала. Потому что сама приучила. Ты не можешь игнорировать это моё свойство, каждый раз оставляя... с лужей. Особенность номер...


На второй Яна находилась в том оглушённом состоянии, при котором с трудом ухватывала череду звуков, смешиваемых с внутренним цунами. Кажется, речь велась об укороченном маникюре. Яна старалась не дышать, понимая, что разум безбожно расплывается где-то не в том месте, где ему определено природой.


— Особенность номер три, — опередила она хрипло, но на удивление осмысленно и веско. — Я разве разрешала открывать рот? Номер четыре. Ты будешь терпеливо ждать, пока я не скажу. «Разденься» или что-то ещё, — по мере собственного изъявления, Яна наблюдала, как в Ксюше грудится градация эмоций, отливаясь в замирающем взгляде. — Номер пять. Даже интересно, ты готовая в лучшем виде?


— Из меня без всяких вспомогательных льёт, хоть фужер подставляй, — проструилось дыхание горячо-тихо из губ по губам.


Искушение было велико до фантома выстрелов в виски. Чтобы отвлечься от маниакального влечения к близким губам, Яна залезла руками под Ксюшину майку и лифчик, хозяйничая беззастенчиво, наянливо, нестомчиво. Наказующе через пальцы.


— Из меня тоже... — вкрадчиво сообщила она, впитывая жадностью взора, как третий раз за вечер лицо блондинки меняется до неузнаваемости. — Расскажи ещё. Особенность номер...?


11. Black Sunday

Яна сделала это снова. Снова использовала Ксюшину чувствительную зону, чтобы задать проклятые рамки. Почему она это делает? Делает именно так. Заминает. Накаляет. Отторгает и превозносит. Что у неё в голове? «Я не чёртова лампа накаливания, тупая твоя бошка», — Ксюше хочется материться. Она сжимает губы, призакрывая глаза и постанывая. Ей хочется кусать, выпустив из себя кипучие страсти, которым не тешится дразнением... Дерзновенные действия рук, что распоряжаются негой и пыткой на её груди, точно ли так называются? Не дразнит — изводит. «Драйва же столько, будто собралась осветить мной баскетбольный зал», — не умещалось в Ксюше.


— Особенность номер... шесть, — произносит блондинка путающимися аккордами. — Я хочу тебя... — поняв, что выразила очевидное, сама же хрипло подтрунила: — Вот это сенсация, да?... Ты выстукиваешь азбуку морзе на моей подкорке. Шифр дятла... — «Что я мелю? Какие дятлы?», — Ксюше хотелось завернуть непригожий шмат скрученных мыслей, ещё недавно казавшихся во внутреннем монологе куда поэтичнее. Отсечь. Выбросить. — Я не знаю, куда девать купленные часы и даю их тебе, — продолжила молодая женщина. — Они тебе не нужны, но мне некуда их девать... Я не знаю, куда девать свои мысли. Хочу вывалить их на тебя. Но что тебе с ними делать?... И ещё — я не знаю, куда девать себя. Потому что мне хочется быть везде, где ты.


— Номер семь. Ты прёшь, как бронепоезд, — зелёные глаза не приняли или не желали принять.


Счастьеносные образы, парящие в голове и распекающие вихрь бабочек внизу живота, мучительно не стыковались с реальностью. Копкий диссонанс, будто бы вот-вот разбитый на блаженство, не спешил развоплощаться.


Выкуй из меня безволие. Тебе так легко это сделать. Всем телом и так прошусь на твои пальцы. На что угодно, что скажешь. Награди, не жалея пинков, понукая.


— Нужна нежность? Украдкой прикосновения рук? — за ласковостью прорывалось почти рычание. — Флирт?... Мне просить, умолять тебя? — соски уже пылали от терзаний, катастрофически ныло в трусах под давлением шва джинс. Не гадать гуще, ткань давно пропиталась бедолажными соками. Мокрое место от гордости. Если бы Ксюша поднялась, пытаясь выглядеть независимо, получилось бы весьма спорное зрелище. «Зачем надела эти джинсы?» — костерила себя на десятом круге сознания, там, где царил туман неважности.


Мутный зелёный взгляд, поволоченный заложник беспамятства, вцеплялся, кажется, в самое нутро. Ксюша испытала, как пальцы женщины напряглись, вымещая чувства на отвердевшей камешками плоти.


— Я не железная, и ты прекрасно знаешь, какие удочки закидывать. На какие точки нажимать... — Яна не договорила, прерванная:


— Сейчас только ты нажимаешь. Я — как пай-девочка, — Ксюша с полустоном налегла на руки, заставляя ощущать себя. Она несколько притёрлась окатами колен к бёдрам Яны по бокам. Словно телу напомнили, что оно даже на ярых рамках способно двигаться. — Пальцем тебя не тронуть...


— Даже твоя покладистость, — Яна начала выпрастывать руки из-под лифчика и нежданного капкана веса. — Выверенная, рассчитанная. Ты всегда знаешь, какой быть...


— Это можно сказать про любого, — обескураженно определила Ксюша, в сердцах ополчаясь. Гулом звенела обида. — Что ты из меня придумала? Коварную обольстительницу с дьявольской хитростью? Ты противоречива. То с глупой сорокой сравниваешь, то превозносишь до не знаю кого, — Ксюша выдохнула, пропятилась на коленях и покинула территорию кровати, выпрямляясь, — гроссмейстера? С преуспевающей вагиной? — молодая женщина прошла по комнате, рассеянно изучая интерьер с бюджетной меблировкой, выпеленной-сколоченной чуть не из картона. Не Москва. Звучала Ксюша уже в обычной своей позитивной манере, чуть нараспев: — Тебя сильно удивит, но многое я делаю не по плану.


— Сороки умные птицы.


— Это ТЫ придумала, — сверкнула глазами блондинка.


— Причём тут я, они умные.


— По твоей логике, дубы тоже умные. Картошкины поля ещё...


— Я не думала о тебе! Не хотела тебя, — Яна вспыхнула внезапно. Задирая руку на лоб, сгребая попавшиеся в пятерню волосы, уставившись в точку на потолке. — Всё это время. Когда ты была в Ирландии, — Ксюша застыла, уколотая в живое, чувствуя, как взгляд стекленеет, матереет, словно уходит в пропасть, смещённый от внутренней взрывной волны. Яна продолжала: — А знаешь, почему?... Потому что была гигантская пустота. И ты... часть тех обстоятельств, которые её породили.


— Какая разница? — импульсивно и зловеще для самой себя отмела Ксюша. — Ты меня хочешь, отрицать бессмысленно. Что бы мешало просто спустить пар? Нормальные люди давно бы потрахались.


— Я не хочу быть нормальной. Я хочу чувствовать всё, — Яна перекатилась на кровати на бок. Свет падал искоса, создавая причудливые тени на лице. — Если бы я хотела быть нормальной, я бы спала с мужчиной. Родила бы солнечных ребятишек, — закадычно затесался почти мечтательный тон, впрочем, не доле краткого эпизода. — Я бы не спала ни с другими женщинами, ни с тобой. Особенно, с тобой.


— Заткнись! — Ксюша выходила из себя. Она даже не могла припомнить, когда с ней случалось в последний раз. Могла быть ярой, резкой, воинственной. Но не так — без всяких бразд управления.


Удивление на Янином лице отразилось с запасом. А через секунду она будто готова рассмеяться.


— Мужика захотела? — надсадные ноты, выпаленные словно не с себя, Ксюша старательно ретуширует: — Ой, прости, меня Аллочка попутала.


— Ревнуешь? — Яна не улыбалась, но и не злопыхала.


— К чему? К х*ю? Если бы хотела, раньше бы нашла, — рассудительность возобладала.


— Присядь, — предложила Яна мягко. — Ты хочешь просто секс?


Ксюша молчала. Из неё будто дёром тянули две души — одна за секс, другая за глубокие чувства.


— Яна, неужели ты до сих пор не поняла? Я могла тебя взять в первый день, хотела ты этого или нет, — Ксюша улыбнулась, продолжая стоять возле кровати. — В итоге всё было бы обоюдно, я уверена. Ещё полчаса назад я бы вероломно воспользовалась предложением, но учитывая, как ты попортила мне настроение...


— А было предложение?... Слушай, а какие книжки ты читала?


— Ты издеваешься? — моргнула Ксюша.


— У тебя речь гладкая. Я считала, что после долгой разлуки с русским и используя лишь матерный лексикон, когда тебя никто понять не может... В общем, ты удивляешь. Я чувствую, будто сама отстала, живя в родной стране и каждый день общаясь. Либо ты хорошо репетируешь, либо читаешь много книг, либо... я даже не знаю что.


— В женщине должна быть загадка, — подмигнула Ксюша, что ей давалось непринуждённо, спасибо мышечной памяти. — Или ты считала, что я не способна к духовному развитию?


— Ты очень способная девочка.


— Я давно не девочка, если ты не заметила.


— Так что?... — плавный лоск интонаций. — Если б я не попортила тебе настроение...?


— Не зайдёт. Не в кайф.


— Уверена, что зайдёт. Гладко и глубоко.


— Не поверишь, но действительно сухо, — врала Ксюша.


— Это можно исправить.


— Ты меня домогаешься?


— Как ты могла такое подумать? Нежно заигрываю.


— И... — Ксюша наконец присела на кровать, наклоняясь к Яниным губам.


— И, — женщина остановилась продолжительным взглядом на Ксюшином лице, натяжно дыша. — Ты упустила предложение.


— Так быстро не заканчиваются даже сумки Шанель по распродаже Black Friday. А за них периодически дерутся.


— Ты наверняка имела лучшие, — любовно отметила Яна, вызвав приток оптимизма, пока Ксюша не осознала каверзы контекста.


— Предпочитаю Гермес, — безмятежно отразила блондинка. — Или Марк Джейкобс.


На ресепшене не знала, каким боком подтиснуть лейбл, дабы уведомить, с кем говорят. Нарочито простецкий дорожный вид, даже с футболкой именитого ярлыка, не играл на руку, дверей не раскрывал. Не Москва — здесь слыхом не слыхивали таких фирм, не то что определять по срезу. И запястье, к чёрту, без сияния. Девушка напротив уже срывалась на высоту писклявости в приступе доказательства какой-то небывалой теоремы. Недоритца-Недокарлтона. Вконец Ксюша достала наличку, заранее снятую в банкомате, выдавшего смешными бумажками. Обменяв здесь же на более солидные, — уже пох*й, ведь не пятисотками размахивать, — положила на стойку и, набираясь терпения, спокойно повторила свой запрос. Сезам... «Х*ендли, бл*дь», — мысленно сыпала Ксюша на провинциальную маету, чувствуя себя Алисой в стране Замкадье. Она одевалась не для них. Выпало из головы, что схема вселения со статусом «в кармане» не перенесёт в требуемый номер по мановению.


— Вы точно не хотите люкс? — удостоверялся персонал уже на нужном этаже. Москвичи все с загонами, но эта блондинка — переплюнет иных.


«Долбаный сезам. Какая доярка их нарожала? Мозгов кусочек на всех вместе взятых», — Ксюша была на грани катарсиса, вслух слагая фееричный этюд про фэн-шуй. Хоть кол на голове теши, без разницы.


В итоге, однако, джинсы за сегодня претерпели воистину рекордную шкалу проклятий.


На кровати в Янином номере уютливо теплит надежды. Деревья шумят и косматятся за окнами в ночи Подмосковья.


— Что если мне надоест? — заронила Ксюша.


— Гермес?... Покровитель хитрости, воровства, юности и красноречия? Хотя это не о сумках...


— Носиться за тобой, Яна, — Ксюша утвердилась ногами на полу и прошла к двери. — А не будешь сожалеть? — обернулась напоследок.


— Неужели план был в том, что стоит тебе объявиться, я кинусь с радостью е*ать тебя очертя голову? — Яна по-прежнему полулежала на кровати. — Какая ты узкая, Ксюша... Ты не заслужила.


О том, какая Ксюша узкая, Яна слышит спустя полчаса в красноречивых стонах через стенку. Телефон разрывает звонком. Хорошо, что предусмотрительно положила рядом.


— Не вздумай кончать, — в трубке тугое и завалистое.


— Это твоё «спокойной ночи»? — распаляясь лишь от голоса, сквозь бархатный тембр уточняла Ксюша.


— Не смей кончать, — выдавила Яна комкано, терпко, обрывисто. И завершила вызов.



12. В ритмике заведённой юлы

Первый день конференции шёл ритмикой внезапно заведённой юлы. Ярко оформленная зала инспирировала всячески новаторский стиль мышления и мотивацию духа. Обширные экраны за сценой сменяли графики, несли крупный план спикеров, мигали буквами. Некоторых докладчиков Яна знала. Сталкивалась в силу деятельности или помнила с иных выступлений. Другие — неизвестные. Что касается всей неисчислимой аудитории, тут знакомые лица встречались, как редкие жемчужины, рассыпанные на огромном поле. Ступенчатом, в полумраке. Госпожа Косничёва сидела через ряды-проход и множество голов от Яны. Пару раз женщины ударялись взглядами, тут же отводили глаза. На перерывах, перекинувшись светскими фразами, были заняты каждая своим.


Конференции обычно использовались не столько ради лекций, сколько для всевозможного взаимодействия публики. Здесь легко завязывались связи, а лист контактов полнился на десятки строк. Не в пример прошлому, Ксюша это отлично понимала. На первом же кофе-брейке Яна наблюдала её в беглом общении то с одним, то с другим, то с третьей. Что ж, делала всё правильно. Присматривалась, не кидала все силы в одно русло. Хотя лимит, отпущенный на каждую беседу, показался коротковат, тем не менее достаточен, чтобы блондинку запомнили. Сама Яна познакомилась с неким Вячеславом. Или он с ней, что равноценно. Вячеслав был из сферы IT, впрочем, и сама специфика мероприятия, сопрягая вопросы бизнесов, больше уходила в эту стезю. Яна усмехнулась: скоро любая конференция, даже по медицине или образованию, будет так или иначе посвящена компьютерным и интернет-технологиям.


Под конец второго кофе-брейка Яна решила подойти к Ксюше, в гордом одиночестве философственно изучающей толпящийся люд. Предположительно, у неё моральная перезагрузка в антракте «на зеваку». Сдержанный пепельный взгляд ввинчивался в Яну уже за несколько шагов, но вблизи словно вовсе потерял интерес. Предмет дискуссии, подцепленный от недавнего трибунного оратора, не оправдал себя:


— Я мало в этом понимаю и не собираюсь делать вид обратного, — определила Ксюша. — У фирмы на это есть специалисты, пусть они ломают голову. Моё дело управлять.


— Видела ваших тут, мелькали, — пространно отметила Яна про сотрудников из Ксюшиного офиса.


— Я им не курица-наседка, — спокойно и прохладно излагала молодая женщина, — ты тоже со своими не носишься вроде.


Несмотря на незатейливый тон, не отступало ощущение, что Ксюша чем-то раздражена. Раньше она однозначно не любила, когда кто-то, пусть хоть увешается диджитал-кейсами, умнее её. Точнее, она так не считала. Её напрягало, что кто-то пытается КАЗАТЬСЯ умнее. За счёт пальцем деланной «пыли». Пыли в глаза. Госпожа Косничёва легко её улавливала, могла разобрать по составу, разбить по нотам. Магия высокопарных терминов на неё не действовала. Оскорбляла. Даже применяя ту же «пыль», Ксюше сложно было избавиться от презрения к конкуренции. По крайней мере, раньше. Сейчас выглядела натурально мирно к таким вопросам. За раздражением крылось нечто другое. Неужели послушалась вчера и остановилась? Тогда это очень похоже...


— Кто-то из ваших намечен выступать? — спросила Яна, старательно вымещая фантазию о блондинке, лежащей на кровати в своём номере с раздвинутыми ногами. Женщина сама вчера чуть не чокнулась от тягучих стонов, раздающихся через стенку, а потом и урывком — по телефону. Яна удерживается, чтобы не закусить губу и не попортить слой помады. Блондинка, блондинка — Косничёва сука, а не блондинка. Наглая, текливая. Очаровательная выразительными глазами и капризным упрямым подбородком. Бессовестная и умопомрачительная.


— Да. Двое, — лаконично отвечала сплошь «сука» до кончиков пальцев, линий чувственного рта и ровного среза блондинистых волос. — Назначил ещё отец.


— Ты не очень довольна? — диссонанс от собственного вкрадчивого тона фонит в темечке. Впрочем, состояние «слегка на разрыве» для Яны привычно, она без труда с ним справляется.


— Почему же? Полностью поддерживаю его выбор. И мне меньше мороки... А из твоих?


— Столько же, — Яна добавила: — Один завтра. Второй в пятницу.


— Не суббота и не воскресенье, — Ксюша акцентировала итоговые дни, кивнув. Мол, аналогично.


Строго говоря, «марафон» объединял две конференции. Ожидая максимум слушателей, уикенд всегда считался козырным. Оба крупные организатора, наверняка бодавшиеся за лакомый кусок, решили поделить его в рисковом миксе. В слиянии и совмещении. Верно это или нет с точки зрения привередливой аудитории, рассудит та самая аудитория. Но судя уже по первому дню, смелый тандем привлёк даже турбулентно занятых и демонстрировал все шансы на большой успех. Строго говоря, Янина и Ксюшина компании не были в авангарде по специфике ни первой, ни второй объединённых конференций. Большинство их «интернет-дел» —проектов в рамках общего брендинга — проходили через аутсорс или отдельных подрядчиков, а штатные даже программисты лишь подлатывали или выполняли срочные задачи. Состряпать кейсы и при этом реально, но увы, не масштаба лидеров веба или гипер-успешных стартапов. Вырулить могли на маркетинговых стратегиях, интернет-рекламе и SMM, — вклиниться на промежуточные отрезки эстафеты. Что и сделали.


— А ты? — поинтересовалась блондинка. — Неужели не осветишь трибуну светочем мысли?


— Представь себе, — Яна повела плечом. — Признаться честно, было не до этого. Да и темы — не мой конёк.


— Я готова была уснуть, если бы не думала о размере члена последнего спикера, — Ксюша отпила бодрящего напитка, вероятно, для подкрепления бессонных сил.


Она шутит?


— И что же ты думала? — недоверчиво пробормотала Яна.


— Пыталась угадать по носу, по стандартам пропорций... В стоячем вполне себе жеребец. Довольно крупный.


— Зачем ты мне это говоришь?


— Думала, — Ксюша будто продолжала по предыдущему вопросу, — о том, как скажу тебе это. Представляла выражение твоего лица, — молодая женщина ухмыльнулась, давая понять, что увидела именно то, что ожидала. — У тебя быстро работает фантазия. Тебе нравится проигрывать в уме, как имеешь мой рот чем-то похожим на то, что у спикера в штанах?... Теперь твоя очередь. О чём думала ты?


— Что ты сука, — медленно произнесла Яна потаённое. — Похотливая, надоедливая девчонка. Из кожи вон лезешь, чтобы вывести... Пальцами — не тем, что в штанах, — уточнила в завершающем аккорде женщина. — Пора вернуться в зал, мы задержались. Все уже там.


— О, ты заметила, — фыркнула Косничёва. — Ок...


***

Вечером, переодевшись перед ужином, Яна оглядывала себя в зеркале. На ней платье, достаточно элегантное, достаточно соблазнительное, достаточно неброское. Классический чёрный с бежевыми вставками аккурат по фигуре, но не в облипку. Идеальный вариант почти на все случаи жизни. Платье настолько же сойдёт за консервативное, насколько концептуально и выразительно. Ткань сложного-простого кроя выгодно скрадывала изъяны и чудотворно оформляла движения тела в неожиданное благолепие. Волосы, спускающиеся до лопаток, дополняли романтичный женственный образ. За ним стрелка часов в зеркале казала возмутительную цифру. Чертыхаясь и прыгая на одной ноге, Яна принялась напяливать туфли.


Вячеслав соколом ясным подлетел, встречая в дверях ресторана. Предложил отужинать с ним. Вячеслав был статный подтянутый мужчина, чуть младше Яны. Шатен, с приятными чертами лица, гладко выбрит. В целом привлекательной наружности, спортивен. Сейчас сидел в лёгком свитере, надетом на голый торс, и льняных брюках. Травил байки и создавал ладное впечатление остроумного внимательного джентльмена, эрудированного в самых разных областях. Беседа за бокалом вина выдалась занимательной. Было бы совсем замечательно — не высматривать везде и всюду блондинистую сучку.


— Я отлучусь припудрить носик, — сообщила Яна кавалеру.


— Так ещё делают? — удивился Слава. Они успели перейти на «ты».


— Я думаю, все, — улыбнулась женщина, подразумевая, что нужду никто не отменял. Она захватила сумку и направилась к уборной.


Все кабинки были заперты изнутри. Яна встала в ожидании. Повернувшись к зеркалу, бегло оглядела на предмет случайных казусов. Нечаянность возникла у неё прямо за спиной во всей блондинистой красе.


— Ты всерьёз решила заняться мужиками? — тихий глухой голос Ксюши, раздавшийся рядом с ухом, вызвал мурашки по коже. — Ещё раз наденешь это платье, и я буду расценивать как чистую провокацию, чтобы взяться за ремень.



13. Нитки путались и рвались

— Раз уж ты решила испортить мне вечер... — регламентировала Яна, заходя в номер в своём соблазнительном платье.


Оголённые плечи, спина с отрытым вырезом скользнули в темноту комнаты. Пока приглашение не развалилось, Ксюша поспешила вслед. Дверь могла закрыться в любой момент перед носом. Яна слишком непостоянная.


За вечер Ксюша натворила фуроров. Чуть не присела на колени к Яниному кавалеру, уверяя, что его стул — её законное место. Вячеслав, имя которого мгновенно улетучилось из головы, никак не хотел раствориться в тумане, и пришлось использовать различные угрозы. Впрочем, принять на коленях стройную особу в пикантном брючном наряде мужчину не так уж напугало. Хотя озирался на дозволенность и репутацию, — наверняка соображал, что их быстро попросят под белы рученьки из этого приличного заведения. Или полагал, что Ксюша блефует? Он плохо её знал. Ещё как села бы, представляя, как сладко в колено вонзается нож. До звона нервов, пафоса интерлюдии и смака адреналина. О последствиях для себя Ксюша не переживала бы при любом раскладе: куча способов замять, зальстить эмоциями и оправдать бурную реакцию. Люди очень падки на впечатления от себя самих. Выкрутить ситуацию можно было как угодно. Она же не убийство публично совершала. Как назло, на столе лишь тупые приборы. Лучше или хуже — больно сделает. До скандальных сенсаций не дошло — Яна сказала коленям «нет». Рассыпь дипломатичной изворотливости, шутя и к некоторой досаде, исчерпывала конфликт на корню.


Ревность настигала ещё за полчаса загодя. Ксюша наблюдала парочку с другого конца залы ресторана. В спину и в обнажённые плечи врезался, вгрызался жадный упрямый взгляд. Неконтролируемый, отчаянно пепелящий пространство. Официанты и гости периодически заграждали обзор. С Ксюшей пытались заговаривать, но она великосветски отсылала куда подальше. На автомате принимала безвкусную пищу, нажимисто жуя и по графику запивая. Ещё немного в том же духе, и пломба на одном из задних зубов, не выдержав безжалостного теснения, будет готова попрощаться. По крайней мере, блондинка десятым ощущением о ней вспомнила, заставляя себя поумерить силу челюстей. Только стоматолога сейчас не хватало.


Ревность сжигала сотни воплей внутренней тюрьмы. Замри по устам, шёлковой недосказанностью сшей дыхание. Крен неровного освещения звучал по залу. Шёпот и гул голосов вместе с запахами еды рассекал житейской невозмутимостью. Сшить себя в потоке. Нитки путались и рвались. Изгибисто искажалось пространство. Вальсировало в надменном танце бездушных лиц надзирателей. Они не видят, что из неё хлещет огонь? Поглощённые мелкими тщеславными заботами. Притворные даже в собственных в мечтах, заучившие жизнь с первой азбуки. Не Шекспира им есть на завтрак, не видеть трансцендентного, не знать, каково это, пытаться сшить своё сердце с другим через все междупутья. Уместить неумещаемое. Как в марте прошлого года. Подумать, сколько минуло километров, солнц и лун...


Как собака. Без головы. Со своей преданностью, прикованная к пятому углу, готовая вилять хвостом по зову. Только погладь. Поначалу ревновала даже к Монти. Её это пальцы, её — той женской руки. Для них — подставляться самым нежным и в любой терпеливой позе. Может, для Яны она — израсходованная бл*дь, к которой утрачен интерес как к красивой, но надоевшей безделице? Теперь ориентиры на мужчин? Тихая гавань с кухней и выводком дурашливых ребятишек? Что могла дать Ксюша взамен? Только подстерегающий из угла взгляд, полный жалящей ревности и жгучих желаний. Только себя и умещение неумещаемого... Ксюша не позволит над собой надсмеяться. Она лучше какого-то заурядного остолопа. А если надо — пойдёт по головам...


Испуг мелькнул на Янином лице в зеркале уборной. Следующий — когда Ксюша появилась перед столиком парочки. Тонкий страх тщательно маскируется, торгуется суетой. Но кажется, если бы блондинке завязали глаза, она бы чуяла его на нюх.


После ужина две женщины идут вместе. По лестнице отеля стук каблуков. Словно перенесённая во времени, Ксюша слышала его сотнями солнц прежде — в своём прощальном посещении френдли-офиса. «Яны сегодня не будет», — сказали ей тогда. Без надежд и всё же в алогичном ожидании. Увидеть Яну, её удивление — невольное восхищение от эффектных перемен молодой успешной женщины. Вся загвоздка в том, что Ксюша заранее спрогнозировала свой триумфальный стук каблуков, и восприятие отказывалось слышать чужие правила. В памяти отпечаталась мелодия и энергия свершённого, затирая последующее разочарование.


Наблюдая одинокий полёт пакета по безлюдной улице тринадцать лун назад, Ксюша ничего уже не могла ожидать. Но это странное ощущение каким-то немыслимым отзвуком протянулось, перенеслось в нынешний момент, рождая затерянную музыку воплощения.


Две женщины поднимались на третий этаж, а руки касались непрочной случайностью.


— Твой старпёр по разрезу глаз напомнил липучих ирландцев, — словоохотливо выразила Ксюша. Трудно было скрывать истинный мотив беседы, рихтуя пьянящий победный восторг. — Такой же непонятный юмор: сам пошутил, сам посмеялся. У ирландцев юмор хотя бы весёлый.


— Тот «старпёр» младше меня, — скупо отметила Яна. — Ты определяешь ирландцев по разрезу глаз? Не по цвету волос?


— Если ты думаешь, что все ирландцы — это Геннадий Соболев в разных лицах, ты далека так же, я не знаю, как половник от созвездия Большой Медведицы.


— Кстати о Соболеве. Держись от него подальше, — с претензией возбранила Яна.


— Что? — Ксюша в шоке остановилась, впившись пальцами в гладкость лакированных перил.


Сзади в неё чуть не врезался заспинный попутчик, спотыкаясь о ступеньку. Удержал равновесие и сменил траекторию, обходя. Окинул сердитым угловатым взором через плечо обеих женщин, затеявших аварийный затор на лестнице.


— Самой не надоела шарманка? — едко предъявила Ксюша недоуменной Яне. На проходящих было параллельно. — Чтобы держалась от тебя и «твоего круга» подальше?


— Ксюш, не беси бесов, хватит уже на сегодня, — стараясь не привлекать лишнего внимания, негромко, но отрезвляюще убеждала Яна. — Как хочешь. Общайся — главное, не бери от Соболева ничего.


— Это уже интересно. Я что-то пропустила? — настроенческое пиршество вернулось, аппетитствуя к новой интриге.


— Триста шестьдесят пять дней и ещё чуть больше месяца, — развернулась Яна, возобновляя гулкое цоканье каблуков. — Не считай, что это малый срок.


Вереница ступеней позади. В коридоре лишь вдали справляется с дверью постоялец. Шаг женщин в унисон. Почти не замедлен мимо Ксюшиного номера. Запах Яниного — пропылесосенного. Ноты страха прячутся за туалетной водой.


— Раз уж ты решила испортить мне вечер...


Ксюша рысью влилась в лабиринты теней вслед за женщиной, закрывая за собой дверь. Включена настенная лампа.


— ...Снимай свои модные брюки, — распоряжение продолжением, не спрашивая ни швов, ни пуговиц, проходит по неподвижной музыке, кромсая взглядом прозрачневеющее.


Как насчёт модной рубашки? Она в комплекте.


Не ждать. Законодательной заднице грозит порка, но на этом всё. Пучина осознания звенит в затравленных зрачках, отражая кипучие вопросы. Ксюша могла развернуться и уйти. С ног с грохотом отторгнута обувь. Яна отслеживала вплоть до зачина салок кончиков пальцев с ширинкой. Бросила смотреть. Не разуваясь, всё также на каблуках, женщина порылась в чемодане, изъяла бутылку красного вина и штопор.


Ксюша в мозолистой чувственности созерцала, как штопор продавливается и вкручивается в пробку. Запасливая конференщица вскрыла упаковку бумажных стаканчиков.


— Ты будешь? — предложила Яна.


— Если хочешь влить в меня вино, я буду не против, — промолвила Ксюша. Всё, что ей осталось, стянуть по изгибам стоп давно расстёгнутые брюки и откинуть вбок.


Яна плавно и маятно водила по подбородку краешком стаканчика. Женщина стояла боком, не поворачиваясь. Задумчивый взгляд, словно собираясь с браздами таинственного зелёного огня, полоскал воздух перед собой. Яна произвела медитативный глоток.


— Почему ты всё ещё стоишь? — спросила она, по-прежнему не глядя на полуобнажённую гостью.


— Что мне сделать? — уточнила Ксюша, шагая босиком в близь. Кажется, от её ног, прикрытых полами сорочки, исходил осязаемый вовне жар. Голос тревожен и зыбок в негромкой хрипотце: — Раком на кровати? Или здесь — на колени?... — тон изменился утверждением: — Я дам тебе выпороть себя, Яна. Но, — Ксюша, уверенно прилегая сзади, завела руку на талию и живот женщины. Вплотную жаром. Яна замерла, вмиг напрягаясь от неожиданного раскрепощённого посягательства. — При одном условии, — рука скользнула по бедру. Наощупь через ткань различимая рельефность. — М-м, ты в чулках: задача упрощается... Я хочу, чтобы сняла трусы. А когда решишь вставить пальцы мне в рот, они должны быть в твоей течке. Есть ещё третий вариант, милая, — отодвигая носом пряди длинных волос, Ксюша с придыханием огласила на ухо: — Третий вариант: я возьму тебя здесь и сейчас. Как портовую шлюху. А ты знаешь, что не сможешь помешать: я всегда получаю то, что хочу... Выбор за тобой.


— После этих слов, не думаешь ли ты, родная, что я выставлю тебя вон? — промолвила женщина сквозь зубы и в навал вопросительным апломбом.


— Ты этого не сделаешь.


— Почему же?


— Даже отталкивая, ты всеми фибрами пытаешься удержать, — ощутив, как Яна едва вздрогнула в объятии, Ксюша усмехнулась в некотором сложном состоянии раздвоенности с возбуждением: — Не стесняйся, что боишься меня потерять, и что это так очевидно... Кроме того, сейчас у тебя нестерпимо чешутся руки угостить меня ремнём, — блондинка прильнула губами к левому плечу Яны. Гулять так гулять. Одновременно помассировала пальцами выше запястья правую руку чуткого изваяния. Во всём Янином репертуаре движений лишь короткие глотки вина. — И ты сделаешь всё, что скажу. Не правда ли?.. Могла бы поблагодарить: с моей стороны очень скромное пожелание.


— Два, — констатировала Яна. — Ты сказала «при одном условии». Их два.


— Давай не цепляться к словам, — томно промурлыкала Ксюша, продолжая ход руки по платью, словно проверяла качество и скользящесть ткани по всей поверхности.


— Не кажется ли тебе, — Яна дышала обрывисто, — что вся прелесть ремня за всей твоей тирадой исчезает?


— Совершенно не кажется. Но ты можешь выбрать третий вариант. Меня очень даже...


— Иди на пол, — сумбурно процедила Яна, не дав договорить. — Я пока хочу угостить тебя вином, а для этого тебе лучше встать на колени, — вильнув задом, женщина отправилась в ванную мыть руки. Из проёма настиг взгляд, обводящий фигуру блондинки, уже поместившейся на полу на колени. — Молодец... Жди так, — вернувшись вскоре, показала вещицу, висевшую на пальце. Тряпица упала на кровать. — Первое условие, — дрогнувшей рукой Яна принялась наполнять из бутылки бумажный стакан. До краёв.


— Ты хочешь напоить меня в стельку? — лукаво осведомилась Ксюша. — Может, мне всё же снять рубашку? И я надеюсь, запивка будет эквивалентна?...


Яна словно в трансе созерцала тару, которую теперь вряд ли поднять со стола, не замызгав всё.


— Ты со своими стонами весь день не выходила из головы, — глухо сообщила она. — Текла из-за тебя, как ненормальная. Как малолетка с ошалевшими гормонами... Ты ведь специально разошлась вчера на всю громкость. Чтобы слышала за стеной... Это какая-то дикая постановка, а меня заводит, будто... — Яна осеклась, не завершив мысль и выразив другое: — Я чокнусь с тобой. Зато ты можешь не беспокоиться насчёт обилия.


— Я была жутко заведённая, — Ксюша говорит правду, умалчивая, что ещё и кровать пододвинула в нужном фэн-шуе.


Яна нагнулась, отпивая со стакана. Затем выпрямилась, не глотая. Наклонилась к Ксюше. Толчок терпкой влаги через губы заполнил рот, струясь извилистыми путями в гортань. Ксюша не поняла, кто первый застонал. В итоге выливался совместный звук. Урывистые ласки губ и языка сложно было назвать поцелуем, но становилось невыносимо от нехватки забываемого воздуха.


— Сука, — Яна отстранилась с гаммой невыразимых чувств на лице. Пусть бредит, пусть бьёт, пусть кипит.


— Ещё, — Яна едва успела отпить и поднести, Ксюша увещевающе мяла её кончиками пятерни за шею, впечатывая жадные припухшие губы. Несколько секунд пьяного соприкосновения. — Я с тобой сама не своя... — сипло свидетельствовала молодая женщина. — Да, специально, могу и громче... Я всё для тебя могу.


После вина пальцы с влагой укладываются на язык избыточно нежно, ожидающе, зондирующе к реакции. Ксюша смыкает губы вокруг. Медлительно деликатно посасывает, покуда внутри всё вертится бешеным вихрем. Играет сдержанной искусной лаской, замечая наконец напряжение и давление. Уже по-новому, хоть и под тем же соусом, вваливаются как к себе домой через полминуты.


— Как ты сама считаешь, сколько заслуживаешь ударов? — спрашивает Яна.


— Если день за удар, боюсь, я не выдержу даже триста шестьдесят пять, — истина горчит признанием.


Яна смотрит пронизывающе.


— Возьму по частям, — ремень, когда только возник? перегибается в её руке.


— В долгах что-то не в шелках...


Спустя переполненное время Ксюша покидала комнату с буйной авифауной в груди и миражом вместо головы. Она была пьяна, выпорота до космоса, а сердце сошло с ума и продолжало.


***

Прохладное утро встретило с петухами. Телефон трезвонил цинично и требовательно. Отец видимо решил укрепить славную традицию. Беседа прошла на ура. Вроде. Ксюша спросонья не совсем ориентировалась ни в пространстве, ни в мыслях. Между прочим, добрый родитель напомнил, что третьего шанса в фирме для неё не будет. Ура тому, что разговор закончился.


Продирая глаза рассветному солнцу, Ксюша тупо пялилась на листву за окном. Подмосковье, со всей своей имитацией города, всё же изобиловало природой: деревьями с неправильно изгибающимися стволами, не рассаженными с нужным интервалом, а растущие самопроизвольно и борющиеся в естественной конкуренции; голосистыми птичками, поющими на разный лад; жужжащими комарами. Чёртов кровопийца! Прихлопнула полудохлого гада на ключице и закрыла окно.


Ксюша рухнула ничком на кровать, подтягивая и абы как набрасывая на себя тонкое одеяло. Ещё поспать. Пару часиков... От воспоминания вчерашнего вечера блондинка собралась, было, улыбнуться, но при смене очередной картинки предательски взныл низ живота. Проклятое тело, ей нужно выспаться. Ксюша ухватила вторую подушку и пихнула её под живот, ближе к ногам. Не панацея, а всё же отвлекло. Через минуту сон взял своё.


Ксюша встретилась с Яной за завтраком в местном небольшом кафе. Качество гостиничной пищи оставляло желать лучшего, а кофе вовсе отдавал экзотикой помоев.


Женщины недавно взяли простой заказ, разместившись за широким столом. Ранний час, кроме них в кафе — лишь вялая официантка, и та уже пришвартовала за стойку.


Ксюша подвинула телефон в направлении Яны.


— Пароль тот же, — откусив от бутерброда, блондинка смахнула с уголка рта крошки.


— Что там? — Яна ввела код, и на экране отобразилось остановленное видео. Ксюша заготовила заранее. Пока просмотр запущен, делала отстранённый вид, мол, чрезвычайно увлечена новостями по телевизору. — Ксюш, «Дисней» в неограниченном доступе в интернете. Ну, имеет бородатый парень горячую брюнетку в попку. Ещё какие-то женские руки мелькают и распоряжаются. Третьей не видно, но девушка с парнем симпатичные... В чём фишка? Что хочешь показать? Напомнить, что я не в твоём вкусе? Я в курсе, что твоя страсть брюнетки с карими глазами.


— Ты абсолютно не в моём вкусе, — кивнула Косничёва. — Ах да, ты же без звука... Смотри на детали, — улыбнулась она, возвращаясь вниманием к новостям. В «плазме» появилась знакомая персона. При костюме, в галстуке... Алекс? Что ему делать в телеке?


— Дьявол кроется в деталях? — усмехнулась Яна, зевнув. Она вдруг притихла на добрую минуту, сопя на разворачивающуюся в сцене доминацию. Похоже, уловила в кадре оператора, а заодно главного режиссёра. Словно ошпаренная, Яна швырнула гаджет по столу. Тот пролетел больше метра, чуть не выкатившись за борт. — На хрена...?!


— Эй, аккуратнее. Это мой телефон, — Ксюша подхватила ни в чём не повинный мобильный, вертя на предмет покалеченности. Вроде цел. Тонюсенькая трещина по диагонали на накладном стекле. Поправимо.


— На хрен ты мне это дала?


— Мы же честны друг с другом. Ты должна была знать. Блин, я не ожидала, что так воспримешь, обычно ты спокойнее на все стрессовые ситуации... Слушай, это же депутатов показывают?


— Плиз, кинь на электронку план всех тестов на стрессоустойчивость, — попросила Яна, ехидно добавив: — Может, мне про Аллу рассказать во всех подробностях? Послушаешь?


— Ян, я серьёзно, — Ксюша красноречиво указывала взглядом на телевизор.


Видеоряд как раз сменился на рекламу.


— Показывают счастливую семью с йогуртом, — определила Яна.


— Представляешь, один мой заказчик — депутат или минимум важная шишка в правительстве, — довольствующе закадычно фиксировала Ксюша более перспективную тему, с убийственной скромностью тупя сверкающий взор в чашку.



14. Хакатон в мудборде

За утро Яна успела пожалеть о вчерашней слабости. Не стоило идти на поводу у эмоций. Эмоций? Не говоря о чувствах, это слово чрезвычайно для довольно низменного влечения. Эмоции сейчас. Злость, отвращение, желание стереть события прошлого вечера. Даже будучи под ремнём, Ксюша получила главное доказательство — она имеет власть над Яной. Теперь блондинка, кажется, абсолютно убеждена в собственном превосходстве. До той степени, что легко подсовывает интимное видео со своими экс-любовниками. Как мило. Как глупо — глупо было попасться на удочку, глупо было уходить от Вячеслава, глупо было тянуться к жестокому холодному существу, кроющемуся за пылким чувственным образом.


Всё обман. Разве не видно по пепельным глазам — на лице написано, насколько далека их обладательница от всяких представлений этики отношений, чуткости, морали?


Яна постаралась дышать глубже. Ксюша ей ничего не должна — никому не должна. Разве обещала она ей стать тем любимым, оставленным на разрезе позапрошлой весны Оленёнком? А был ли тот на самом деле, или Яна его сама придумала? Безумный олень, пересекающий границы, втаптывал, мощно лягал, грозил раскроить рогами. В нём было всё от хищника, и Яна совсем не оставалась уверена, кого именно видит перед собой.


С другой стороны, Ингалла считала её, Яну, бесчеловечной.


Яна смотрела на стол перед собой, на чашки, на свежий Ксюшин наряд, очередную смену цвета и фасона показа мод. Не на лицо. Ни в глаза. Ни на губы. Ни даже на шею.


— Я заменю тебе стекло на мобильном. Наверняка поблизости есть специализирующиеся конторы, — говорит женщина, поднимаясь. — Хорошего дня.


Злость, отвращение — от себя. Желание стереть — вчерашнюю себя же. Зачем и к чему всё это? А если надо — кому?


— Я уже заканчиваю, — Ксюша расторопно пихает в рот остаток бутерброда и запивает кофе. Встав, медлит. Ищет ответы на Янином лице, получает их. — Хорошего дня, — произносит она.


***

На следующий день Яна выезжает в десять утра на встречу, назначенную на два после полудня. Надеется не попасть в девятибалльную пробку всего подмосковного потока. Отправившись заблаговременно, всё же нервничает. По пути хоть и не девять баллов, но на пять точно потянет.


Новые заказчики — Эдуард и Эдита Лупинские, учредители в равных долях частной медицинской клиники. Доподлинно известно, что не брат и сестра, несмотря на ладное созвучие редких для России имён. Это ж надо было друга друга поискать!


Эдуард — седеющий кудрявый брюнет с глубоко посаженными глазами, носом на крестьянский типаж «картошкой», увальневатый и пузатый. Ему что-то больше пятидесяти. Эдита — лет сорока пяти длинноволосая блондинка, высокая, сохранившая достаточно привлекательную зрело-оформленную фигуру. Крашеная, вероятно, скрывая седину, но скорее в приближенный к родному цвет. Гипотезу о последнем несколько нарушали неожиданно примеченные на руках веснушки. Впрочем, на лице не обнаружились, и подозрение на рыжую не окрепло. Сообразно частому явлению у блондинов, включая Ксюшу, Эдита голубоглазая. Взгляд сильный, стальной, циничный. Взыскательный.


Эдита — личность крайне принципиальная и категоричная, не допускающая отклонений. С ней не удалось договориться о переносе встречи на следующую неделю, и опозданий наверняка не потерпит. Яна подозревала издержки профессии, а при своём бизнесе Эдита главврач. Она вызывала впечатление закоренелой отличницы и нетерпимицы любых ошибок. Рядом с ней Яна чувствовала себя малолеткой. Уважаемая доктор Лупинская занималась действительно значимым делом, пока все остальные лепили куличи в песочнице. Например, как Яна. Например, как Эдуард, который если и занимался врачебной практикой, то в весьма посредственном ключе.


На днях у Яны возникала здравая мысль отказаться от дальнейшего сотрудничества. Отдадут разработанную стратегию — и гуд бай, чета Лупинских, на реализацию к конкурентам. Такая, как Эдита, легко проест всю плешь с бесконечными итерациями, а в случае малейших неурядиц впридачу по судам затаскает. От неё не заржавеет. Если же продолжить, придётся особым образом проследить за технической канвой условий договора. Эдита не могла разбираться во всём, а как подстраховаться через формулировки в своей сфере Яна прекрасно представляла. Засим, в общем-то, риски сводились к минимуму.


— Если я не подоспею, — учила Яна по громкой связи секретаршу, въезжая на МКАД, — напои её кофе, предложи конфет... Нет, не надо конфет. Она наверняка ЗОЖница. Сходи за салатом из авокадо, хлебцами, инжиром, курагой... Придумай что-то, оформи здоровый перекус.


— Так сколько персон? — уточняла Верочка. — Лупинская разве одна? У меня на проходную записаны трое.


— Остальным конфеты.


— Может, пиццу заказать? — светло заронила помощница.


— У нас деловая встреча, а не шарады типа «Крокодил», — Яна не сразу сообразила, что именно подкосило логику у обычно грамотной Верочки. — Да, странновато, конечно, что одной салаты и уйма всего, а другим конфеты... К чёрту, всё равно купи здорового... побольше.


— Записала... Но Яна, я боюсь, доставка уже не поспеет.


— Лавка правильного питания в двухсот метрах, спроси у Игнатьева, он знает.


— Димы сегодня нет.


— А где он?! — Яна едва не подпрыгнула, узнав, что лишилась поддержки одной из правых рук. — Мне он нужен.


— На конференции. Ты же сама его на сегодня подписала.


~~~

Яна явилась к офису без десяти минут два. На дворовой парковке, что помещалась за шлагбаумом, недосуг разглядывать машины. Заранее открыв дверцу, Яна перегнулась до треска платья через сиденье. С пассажирского сумбурно ухватывала папки, ноутбук, сумку. Прижимая к груди всю кучу, коленом захлопывала дверцу. На брелке нажала кнопку, попыталась потянуться к смартфону, стиснутому губами и чуть поддерживаемому в зубах. По физике и геометрии Яна всегда имела хорошие оценки, да и с пространственным мышлением всё слава Богу. Но чёрт не спал. Из нутра сумки повалилась на асфальт многочисленная мелочёвка. Дурацкая привычка неполностью её закрывать — этот талант перечеркнул всё. Насмарку мимо физика и геометрия. «Слава Всевышнему, что я не хирург и не в другой ответственной профессии с экстремальными требованиями и непоправимыми исходами», — решила про себя Яна. Присев на корточки и отложив в пыль папки вместе с ноутбуком, поверх них сумку, а в неё пихнув телефон, женщина принялась собирать раскиданное богатство. «Вот почему не надела костюм? Были б хоть карманы...».


— Вы знаете, сколько микробов на мобильном? — рука с веснушками соткалась из воздуха в поле зрения. Ловко перехватила пачку сигарет с асфальта. Кажется, из-под ткани укороченного рукава мелькнул хвост татуировки.


Яна подняла взгляд к тонким губам. Кроме роста, блондинистости и цвета глаз, доктор Лупинская отличалась от госпожи Косничёвой всем. У неё вытянутые черты лица, нос с горбинкой. Высокий лоб — с поэтично взбалмошной чёлкой, чуть волнистой на кончиках волос, доходящих до линии бровей. Уголки губ почти всегда стремятся книзу, создавая эффект перманентного недовольства. Слегка впалые щёки — при том, что харизматическое лицо не назвать слишком худым или узким. Глаза небольшие, с опущенными уголками и с нависающим вторым веком, отчего взгляд тяжёл и лиричен одновременно. Эдита — притягательная женщина. В целом её комплекция определённо крупнее Ксюши по всем параметрам, хотя лишних кило вряд ли уличишь.


— Здравствуйте. Спасибо, — Яна закидывала в кожаное вместилище поданные сигареты и помаду. — Просветите о вреде курения?


— Хотите сказать, ждали только лекции, чтобы бросить? — будто не уловив сарказма, откликнулась Лупинская. — Вы выглядите в хорошей форме. Но полное обследование я бы провела. Цвет кожи, некоторые моменты... Картина скрытого может сильно разниться. Приходите на приём.


— К сожалению, я очень ограничена во времени, но непременно буду иметь в виду... — Яна заприметила водительское удостоверение Ингаллы, как назло, отлетевшее за белый полуботинок Эдиты. Не покидало из сумки по предчувствию, что скоро вернётся к владелице. Ингалла пропала с прошлого номера телефона, а вероятно, он был заведён исключительно для интрижек. Теперь же Яне хотелось избежать лишних вопросов, почему носит чужие документы.


— Эда, — из-за капота появился встревоженный Эдуард. — Все живы? За машиной ничего не понять.


— Это был не обморок. Мы догоним, идите вперёд, — махнула Эдита. Обратилась к Яне: — Их ведь пустят?


«У меня что, предобморочное состояние налицо? Поэтому горячо хотят обследовать?» — моргнув, Яна кивнула:


— Даже встретят. Здравствуйте.


Эдуард, качнув плечами, удалился.


— У меня суточные дежурства по средам и с вечера пятницы до вечера субботы, — вводила в курс своего графика Эдита, озираясь вокруг. Почти всё собрано. — Уверена, вы сможете найти удобные часы. Некоторые анализы надо делать с утра... — женщина передавала карточку из-за своего ботинка. Бегло окинув взглядом ламинированный документ, осеклась и замерла. — Откуда у вас это?...


Яна безуспешно пыталась вытянуть за кончик, но хирургические пальцы жёстко вдавились в пластик.


— Подобрала на дороге, — врала тяжёлому цепкому взору. — Вдруг по провидению высших сил подвернётся случай отдать?... — Яну посетила жутковатая догадка. — Когда, вы говорите, у вас суточные дежурства?...


— Среда и суббота. Суббота — начиная с вечера пятницы, — отвечала Лупинская, по-прежнему неотступно изучая Янино лицо. — Больше вы ничего не находили? Рядом?...


Да-да, целую сумку, которую принесла её экс-девушка, приехавшая из Ирландии, хотя скорее из Америки, и решившая, что нужно слегка грабануть «нынешнюю» любовницу, в действительности, уже прошлую, потому что накануне они расстались на прощальной ноте... Словом, запутанная история.


— Вы её знаете? — Яна не только выдерживала взгляд, но уже сама с интересом и по-новому рассматривала в упор доктора Лупинскую.


— Я не верю в божественное. Как там? Провидение, замысел? Однако я действительно знаю эту девушку, — сообщила Эдита. — Если не возражаете, права я заберу. Смогу ей передать.


— Превосходная новость, гора с плеч, — объявила Яна, добавив почему-то тише: — Вы меня буквально спасаете от посыпания головы пеплом.


— Что? — Эдита не переспрашивала — требовала конкретику: — Что это значит?


— Искренне переживала, что девушка осталась без документа, — лавировала Яна. — Целая песня восстанавливать.


— Да. Думаю, она очень переживала, — согласилась Лупинская, пружинисто поднимаясь с корточек. На ней были очень простые светлые свободные штаны, белая рубашка с рукавами на три четверти. Добавить докторский халат, облик не изменит кардинально: сошли бы за одну коллекцию. Отвечая Яниному взгляду, в котором будто уличила осуждение, комментировала: — По виду может показаться, что готовилась за город на шашлыки, невзначай заехала к вам. На самом деле мне некогда заниматься нарядами. Надеюсь, вы понимаете.


— Безусловно. Я ничего такого не подумала, — на плечо сумка, удобнее сгруппирована в руках прочая ноша.


Женщины не сговариваясь направились мимо шлагбаума. За ним лишь повернуть — сразу вход.


— Давно вы замужем? — поинтересовалась по пути Яна.


— С Эдом? Давно в разводе, — Эдита полуобернулась. — Это так удивляет?


— Несмотря ни на что, в моём сознании вы прочно укоренились семейством Эдов.


Лупинская произвела противоречивый звук — то ли смешок, то ли хмык.


В переговорной офиса встретил длинный стол, обильно украшенный вазочками. Сухофрукты, нарезанный авокадо, бананы, свежий инжир на бумажных формочках-подложках, а по центру тарелка с беби-морковью, известной ещё как «пальчиковая». Эдуард, вольготно откинувшись на спинку стула и сцепив руки в замок на животе, смотрел с искристой красноречиво-молчаливой поддёвкой.


— У вас живёт офисный кролик? — выразила Лупинская, видимо, общую мысль семейства.


Яне хотелось немножко провалиться сквозь землю. Впрочем, к этому состоянию она была вполне привычна и легко с ним справлялась.


— Всего лишь хакатон в мудборде. Камерного масштаба, — приветливо улыбнулась женщина. — Угощайтесь.


— Это вы сейчас матом сказали? — делано охнул Эдуард.


— Ещё и посмеялись, — вставила Эдита, минорно подтрунив. — Хахатон?


— Moodboard — доска или палитра настроения. В нашем случае, стол. Хакатон — центробежная нестандартных решений, — поясняла Яна. — Вы должны признать: ведь выполнило миссию?... Хакнуло настроение?


— Более чем! — придя в себя, хвалебно отозвался Эдуард.


Помимо него за столом сидели пара Яниных сотрудников, долженствующих принять участие в презентации. Любопытная незнакомка по правую руку господина Лупинского — похоже, единственная из прочего многоголового штата медиков, кто близок к теме рекламы. Или другим некогда.


— Спасибо Вере, — Яна усаживалась за стол. Ощутив на себе тяжёлый пронизывающий взгляд Эдиты, внутренне поёжилась. Да не собиралась она смущать её агностических убеждений. Каждый свободен выбирать, что по душе. В работе религиозные отступления неуместны и вредны. И почему сейчас сами собой получаются? Секретарше, что стояла в дверях, Яна сказала, подчёркивая имя собственное: — Спасибо, Вера.


Вера пошла дальше.


Презентация стратегии с остановками и пояснениями слайдов длилась полтора часа.


— Как видите, мы учли ваши пожелания основного направления на диджитал, или, иначе говоря, цифровой маркетинг, — подводил итоги Артём, заменявший своего непосредственного шефа Дмитрия Игнатьева. — Однако несколько расширили круг возможных каналов, не ограничиваясь классической схемой сайт-соцсети-реклама...


— Ян, скажи... — обратился Эдуард, хрустя таки морковью. — Можно на «ты», да?...


— Да, как угодно, — френдли хруст.


— Я слышал, до восьмидесяти процентов клиентов приходят с ретаргетинга, — продолжил мужчина. — У меня есть друг, он тоже шарит... Мы можем сразу оговорить половину бюджета на ретаргетинг?


— Ты хоть сможешь объяснить значение этого слова? — вмешалась доктор Лупинская, откусывая инжир. — Без звонка другу?


— Так вот спецы, они лучше объяснят, — развёл руками бывший муж. — У Яны очень хорошо получается!


— Таргетинг — нацеливание на аудиторию. Ретангетинг — повторное нацеливание. На тех же людей, которые уже заходили по рекламе, — растолковывала Яна.


— То есть те же люди, которые по первому заходу ничего не сделали? — уточнила Эдита.


— Примерно так. А даже если сделали, всё равно показ и деньги, — подтвердила Яна.


— Восемьдесят процентов...! — подпирал накось Эдуард.


— Как бы сделали вы, будь это ваш бизнес? — спросила Эдита у Яны.


— Эд, хозяин барин, но вы же будете ждать от нас результат, правильно? — смягчила Яна, обращаясь всё же к двоим, а заодно к молчаливой незнакомке, роль которой не могла угадать: — Если бы вы торговали ширпотребом вроде одежды и обуви, конкурируя своей кучей ассортимента с другой кучей, ретаргетинг действительно мог бы хорошо сыграть. Клиент в своём информационном коконе видел бы преимущественно вас, а купит он в одном месте. Манёвр резонен. Что касается медицины... Здоровье — более личная и даже интимная тема. Тут навязчивость может оказать обратный эффект. Кроме того, мне плохо представляется, чтобы человек, записавшийся на приём, решил записаться сразу же повторно. А если вы действительно поможете ему с проблемой, какова вероятность, что он забудет, где лечился и не найдёт вас без всякой рекламы?... Учитывая вышесказанное и отвечая на вопрос, я бы рассматривала ретаргетинг лишь в тестовом режиме и в очень ограниченном виде.


— Хорошо, — заключила доктор Лупинская, выказав неожиданные от неё уважение и доверие: — Это тот момент, когда мы должны положиться на вас и вашу команду. Пришлите договор? После согласования, думаю, будет не проблема подписать удалённо?


— Ты не шутишь? Эда, мы ещё не обсудили, — брюзгливо напомнил Эдуард.


— Ты затеял всё это. Я сказала «ок». Делать — так давай делать, — непререкаемо звучала Лупинская. — У меня нет времени таскаться по всем компаниям, выбирая лучшую, — вникать в таргетинги и перетаргетинги, хакатоны и что там ещё.


— Мы можем оставить вас наедине, — дипломатично предложил Артём, кивнув коллеге Матвею. — Яна, покурим?


Семейство Эдов было крайне любопытно в выражении эмоций, но Артём прав.


— Не терпится запереться в своей лаборатории?... — покидая комнату, слышала Яна обрывком бормотанье Эдуарда. И что-то про белый свет, который не видит Эдита, кроме палат...


Спустя четверть часа, в прежнем составе и в той же переговорной, оглашён положительный ответ от Лупинских.


— Яна, на пять минут? — пока все расходились, Эдита махнула Эдуарду не ждать.


— Да, конечно. Есть вопросы?


— Это моя визитка, — Лупинская подала карточку, ткнув пальцем по каракулям поверх печати. — Здесь написала мой личный номер. На случай, если время всё же появится. По личному будет быстрее.


— Вы всё-таки хотите меня обследовать? Я выгляжу настолько дурно?


— Можем на «ты». Не хочу пугать, но хорошо бы проверить. А выглядишь замечательно, я уже говорила.



15. Ты рвёшь мою подушку

Рёв моторов рассекал шёпотный подмосковный вечер. Между возросших в серящееся самое небо дерев и склончивых по краям молодых-гнутких. По просёлочной ухабистой дороге гурьбилась братия квадроциклов, отцеживая и вздымая колёсами землистые комки. Обилие встречаемых луж — из рода непросыхаемых. Такие могут стоять неделями в жару и зной, а не далее как вчера добавил вод дождь. Толстобрюхие грязевороты то и дело кренятся, рыкливо фордыбачут вхолостую.


За два дня, словно зверь, мечущийся в путовом периметре незримой клетки, Ксюша кидалась во всяческое общение. Стороной Яну — пусть соскучится, сама подойдёт. Обзаведясь прорвой разнообразных знакомств, блондинка ненароком становилась участницей закулисных фуршетов и карнавальных караоке. Сегодня она присоединилась к гульливым ребятам из одной компании — охотникам до местных развлечений. Заехав в гостиницу лишь с утра, они быстро организовались арендовать квадроциклы для поздневечерней свежащей вылазки.


По сумеречному колдобистому тракту в перелеске включены фары, кто-то позади встрял. Гомон-канитель, хоровод-меледа. Лишь оглянувшись в шлеме, Ксюша давит рычаг газа, вырываясь вперёд и в сторону, оказываясь на просторе рытвинной кулиги. Ей нужно выжать адреналин, разогнать вязко тоскующую кровь, выплеснуться неумещаемым взором на весь горизонт. На одиноком полном ходу мотор прытко рокочет, вынося приподнятого, а потому не спотыкающегося на кочках, не-седока. Движение едино на плечах, безотносительно мчит. Вперёд воздушному вепрю. Почудилось бы Яне среди густоты предлунного предцарства дыхание тех людей, становящихся настолько лёгкими, что их след исчезал на высоком снегу? Деревьями укрыты, кутаны, зашёптаны их тайны. Вьётся верёвочкой, мерещась, по чародейскому полю россыпь фармазонских рупьев, выменянных на чёрных кошек или жаренных в перьях гусаков. Только не нагибайся, пытаясь поднять или тронуть — это ловушка из аладдиновой басенки. Крапивно жжётся мысль ощущением, теряя слова. Не млело — напруживалось, жилилось безглагольным, бессуществительнейшим, щемилось безрассудным.


— Ксю-ша! — ломился за спиной, растворяясь в полотне расстояния, надсадный бас.


Блондинка сбавила скорость. Кричащий вскоре поравнялся. За ним чуть вдали маячил караван фар. Всё это время процессия квадроциклистов, растянувшись неровной цепочкой побитых звеньев, следовала по пятам.


— Ксень, ты без бошки?! Это п*здец опасно! — вскинув защитное стекло зеркально Ксюшиному, осоловело страшил глашатай с дутыми щёками. — Костей не соберёшь — шлем не поможет. Тут ведь почти вслепую — не знаешь, на какую корягу налетишь. Перевернуться запросто! Лучше держись в колонне за первыми.


— Что ж, я побывала первой, вы прошли моим путём.


— О тебе ж забочусь, дура!


— Я просила, дебил? — Ксюша поддала газа, хотя испытывала жгучую потребность остановиться и скинуть козла с седла.


— Не будешь ехать нормально, с нами больше не возьмём!


— Правда, что ль? Реально насрать, — прыснула блондинка.


— Эй, Сашка! — раздался оклик сбоку. Ах да, главного дебила звали Сашка. Ксюша, разумеется, подзабыла его имя. Как и второго, ныне рисующегося в отсвете её фар, уйдя на корпус вперёд. — Что ты кайф ломаешь? Делай, как я!.. У-ха-ха! — поджарый паршивец пародировал смех злостного антагониста из фильма, что было его персональным приколом. Цирк с конями.


Ксюша уже жмёт газ. Серых глаз коснулась искра азарта. В крови нет топлива из фляжек, осушенных ребятами с самого старта, но у блондинки свой триллер.


***

Госпожа Косничёва возвращалась в номер ближе к ночи. Кроссы, джинсы и даже кофта-кенгурушка — всё в грязи. От шлема, примявшего волосы, упрямо чесалась голова. Не Москва — одноразовых сетчато-тряпичных накладок, какие заведены даже в жалких картинг-клубах, никто не выдал.


Впереди по лестнице поднималась, кто бы мог подумать, Яна.


— Привет, прогульщица, — ворошила причёску Ксюша, стараясь держаться не в нахлёст, чтобы совсем уж не дышать в спину.


— Давай ты свой резерв едкостей прибережёшь на завтра, — не оборачиваясь, изъявила Яна. — Я устала за день.


— Представь себе, я тоже.


Яна развернулась на сто восемьдесят, вынуждая внезапно тормознуть. Рука, как была, застыла в волосах. Взгляд зелёных глаз коснулся лица, затем, изумляясь с каждым мигом, окинул ноги, туловище, взметнулся впрямую к причёске.


— Когда меня нет, ты совсем другой человек? Мне стоит уезжать почаще? Прости, смелая догадка: ты же не создаёшь помпез специально для меня?


— Стрёмно и некомильфо надеть Гуччи для поездки на квадриках, — парировала блондинка, наконец уведя руку с волос. — Впрочем, мне нравится, как ты отвечаешь моему «помпезу». Меняешь платья, бренды. Когда я носила оверсайз, ты тоже стремилась к чему-то попроще.


— Брось, это официальное мероприятие. Я и раньше... В общем, с тобой никак не связано.


Яна развернулась на каблуках и зашагала выше.


— Спокойной ночи, — попрощалась она на этаже, направляясь к своему номеру.


— Приятных снов, — Ксюша держала ладонь на прохладной глади двери, всё ещё не заходя внутрь. — Яна, — позвала она.


Замершее в ожидании молчание напитало воздух. Когда взгляды схлёстываются, женщины почти полностью повторяют позы друг друга, каждая возле своей двери.


— Что? — откликается Яна вечность спустя.


Рой мыслей, стог вариантов. «Ты знаешь». «Я не могу без тебя». «Ты нужна мне». Сейчас. Немедленно.


— Если попрошу, зайдёшь? — робко приглашает Ксюша.


Щелчок замка, Яна делает шаг. Следующую вечность женщина приближается.


— Почему бы нет? Я ещё не была у тебя в гостях.


Ксюша немо отпирает, пропускает вперёд себя. Невозможно стереть с лица дурацкую улыбку, хоть дотерпела, пока Яна пройдёт дальше, увлечённая осмотром новой комнаты.


— О, у тебя другая обстановка. Я думала, должно быть плюс-минус идентично. Например, кровать стоит в другой стороне...


— Дизайнеры оригиналы. Подозреваю, разница сделана с расчётом на то, что-то кто-то вроде меня приплатит за более интересный.


— Много ты отдала? Тебе вроде и люкс предлагали...


— Яна, я хочу, чтобы ты услышала, — Ксюша прислонилась лопатками к закрытой двери, рука за спину. Словно конвоированный преступник. — То, что ты видела в телефоне... на видео... Это ничего для меня не значит.


— Да ну?... Мне показалось, ты с очень даже горящими глазками там хозяйничала, как лиса в курятнике. Нравится, когда при тебе дерут в зад столь аппетитных брюнеток? — Яна акцентировала слово «столь». — Мало что при тебе, а по твоей указке. Потому что дама явно к тебе неравнодушна, мокнет от тебя, ожидая малейшего внимания. А ты уже не знаешь, с какой экзотикой её израсходовать, как надоевшие перчатки. Лишь бы хоть от чего повеселиться, так?... Тебе скучно? В этом всё дело?


— Перестань из них делать жертв. Это пара, разве не понятно? Если они взяли меня для веселья, то почему бы мне не развлечься по-своему?


— Всё так, как ты говоришь? — зелёные глаза внимательны-изучающи.


— Почти. Какая разница? — Ксюшу едва не клинит от встреченного непонимания. — Я тебе показала видео, чтобы ты лучше узнала, кто я и какая.


— Со мной ты тоже хочешь повеселиться?


— С тобой... я сама не своя. Без головы. Так было изначально... — Ксюша звучит, будто выключили свет, будто существует лишь честность её голоса, будто стены заткнули свои уши. Понуро усмехается. — Если бы я хотела повеселиться, давно бы взяла силой.


— Меня? Силой? Ты? — Яна пропустила долю грудного мелодичного смеха. — Детка, я тебе не по зубам.


— Проверим? — глаза, поволоченные туманом, озаряются едким азартом.


— Даже не собираюсь начинать.


— Боишься?


— Только то, что я в платье, не делает из тебя Геркулеса, — Яна отставила сумку на стол, вскользь-накось одаривая Ксюшу самоуверенно-снисходительным взглядом.


— Только то, что я с лохматской причёской и в бомжатских шмотках, не делает из тебя неприкосновенную королеву, — Ксюша прищурила. — Простите, складки моего бального платья слегка помяты.


— Как раз вид у тебя довольно экстравагантный и будоражащий... — Яна приблизилась к Ксюше почти вплотную. Отчётливо заметно потемнение в болотистых глазах, ставших заразительно томными. Или всё же гневными? — Так что, со мной ты тоже хочешь повеселиться?


— Нет.


— А что ты хочешь?


Рука за спиной покалывала — затекла. Ксюша опустила её с дверной ручки. По инерции оценивая шансы на захват, крутила в беспорядочных мыслях аритмичные вспышки сексуальных фантазий.


— Я хочу твои губы на своей коже. Я хочу...


Ксюша не успевает договорить. Яна завела руку ей на плечо и коснулась губами зону перехода от челюсти к шее под ухом. Низ живота одолевали сладкие мучительные волны.


— Так?... — прошептала Яна нежно. — Хочешь, чтобы вылизала тебя? — от интимного звучания закрыть глаза, проходя в пропасть. — Как обнаглевшую любимую девочку? — самозабвенно и жарко бормочет Яна. — Ласкать тебя напряжённую, навострённую, распечённую? Хочешь так?...


— Я соскучилась, — Ксюша слегка ведёт головой, пытаясь достичь кожей утерянное прикосновение губ, вобрать голос, мгновение — каждой клеточкой себя. — Я жутко соскучилась... — чувство табунится и распирает в груди неясностью утоления. Молодая женщина совсем не смотрит, что говорит. — Ты доводишь меня... Что мне сделать?... Умолять? Я буду.


Обе дышат рвано, накатисто. Янины руки скользнули на Ксюшину талию и принялись разбираться с бляшкой её ремня. Поцелуй прытко-нежный и стремительный, одновременно нестерпимый — выходит сам собой.


— Догнать судьбу не получится. Как ни старайся, поезд ушёл, — хрипло оглашает Яна, рьяно и толкающими движениями расковывая ширинку на Ксюшиных джинсах. — Но ничего: брюнеток много. Найдёшь по вкусу...


— Ага, присмотрела парочку, — язвит Ксюша, желая затолкать слова женщины обратно, откуда пришли.


Оглушив своими сентенциями, Яна уже тактически пятилась, изображая непринуждённость, проводя по волосам рукой и собираясь, вероятно, улизнуть со всеми светскими любезностями. Однако тылом не поворачивалась, предощущая возможное наступление.


— У тебя просто талант бесить, — процедила Ксюша. С полурасстёгнутыми штанами. Из шлёвок взметается в свободный воздух выдернутый ремень. Только Яну могло угораздить саму же подготовить ближайшее орудие против себя.


— Нет-нет, Ксюш, ну не валяй дурака, ты не сделаешь этого, — не без опаски ухмыльнулась она, продолжая пятиться к столу. — Кроме того, тебе явно надо принять душ, ты же не выносишь антигигиены, а я лично горю ожиданием встречи с подушкой...


— Так я тебе её сейчас устрою, darling, — улыбается Ксюша, успев обмотать ремень в один оборот на пясть. — Руки у меня условно чистые. Иди ко мне.


Финита ля комедия — Яна упёрлась в стол. Но не тут-то было. Швыряет в приближающуюся Ксюшу коробку конфет, подарок от нечаянного вчерашнего поклонника. Следующим летят шоколадки. Одна больно попадает в лоб, треснув в обёртке.


— У тебя что тут, кондитерская? — довольная Яна берётся за сумку, намеренная покинуть арену победителем. По её животу через ткань платья с нежной силой проходит ремень, задев запястье и вызвав невольный всхлип. Зелёные глаза молниеносно мрачнеют от гнева.


— Яна, бл*дь, хватит сопротивляться! — внушает блондинка.


Дальнейшее — будто в глючном боевике. Хлёсткая пощёчина. Пара неудачных попыток захвата рук от Яны. Ксюша пробовала припечатать женщину к столу, но та уклонилась, толкнув в бок, оказалась в стороне. Ловкости Яны мешали каблуки, блондинке — начавшие спадать штаны. Борьба дикая, ударяющая, увёртливая, пинающая, с переменчивым успехом обеих. В конце концов, женщины на кровати. Блондинка верхом на Яне, а та пытается вытянуть ремень. Точнее, всё не расцепит хватку, тогда как руки её давно под Ксюшиными. Полоса кожи пролегает чуть выше её груди.


— Что ты там говорила про Геркулеса? — запыхавшаяся молодая женщина кренится над павшей и крепко удерживаемой под собой всем весом и зажимом ног.


— Ё*аное платье — говорила! — в пылу сетует Яна.


— Оно удачно задралось, — Ксюша рычит, прикладываясь губами к открытой шее.


Жаркое тело под блондинкой едва заметно выгибается, а полустон слышится украдкой, словно из другой реальности. В это время две руки поверженной, — а она уже отпустила ремень, — определены у неё над головой и прочно стиснуты одной Ксюшиной. Молодая женщина продолжала ставить отнюдь не щадящие засосы на тонкой коже, добиваясь более выразительного звучания. Несколько переместившись, она вошла твёрдо и даже бурно, наверняка болезненно, хотя немало способствовала горячая влажность, куда пальцы нырнули безоглядно. Стон испугал громкостью и в то же время, проходя по нервам сокрушительной волной, сделал невозможной всякую жалость. Вдавившись губами в рот, Ксюша глотала звук, в довольстве отникала, чуть не мурча вслух, не останавливалась рукой, прижималась грудью, внедрялась с упором. Яна была из тех, кто вполне способен кричать в сексе, и блондинку всегда заводило это, где бы и в какой ситуации ненароком не слышала расхожую фразу, рождавшую вихрь ассоциаций. Теперь под ней, от неё, женщина производила протяжные или зазывные стоны, и Ксюша периодически на мгновение улыбалась, хотя через секунду её лицо бесконтрольно менялось в совершенно другую эмоцию. Яна подходила к кульминации с матом, руганью и оскорблениями. Чудесная мелодия.


— Ну, скажи, — закадычно мурчала ей на ухо Ксюша. — Давай, скажи.


В сложном оттенке мысли в зелёных глазах ответы сбивались и кучились необъяснимостью.


— Ты отдашь мне все шарфы, — выдохнула Яна, продираясь взглядом из пучин глубокого оргазма к Ксюшиным глазам. — Дрянь, ненавижу тебя.


— Я ведь давно тебя не держу... — Ксюша не отводила отпетого завороженного взора. — Но ты рвёшь мою подушку.



16. Просто вырви мне сердце

В обеденное время в пятницу из зелёного коридора аэропорта Шереметьево вышла молодая пара. Обольстительно милая брюнетка и высокий шатен с рыжей бородой. Из диковинок в их багаже разве что сувениры с родного изумрудного острова. Пару никто не встречал, и, минув все ленточные лабиринты, новоприбывшие решили спокойно встать в сторонке. Меньше чем за пять минут их оккупировали сразу двое таксистов, с интеллигентным видом имитируя давних знакомых, наперебой предлагали услуги. Отказываясь по-английски, рыжебородый напоследок прощался на чистом русском: «Пушкин сукин сын». Он поднимал вверх пятерню и всем видом сообщал, мол, без обид. Таксисты выразительно косились, хмыкали что-то в ответ, но в итоге уходили с улыбкой.


— Мне кажется, достаточно знать одну фразу, — лицо шатена светилось в довольстве, а борода искрилась красным золотом.


Мужчина говорил на английском, как и его спутница:


— Мне кажется, тебя послали, — брюнетка выглядела капризно знойной даже в обычной джинсовой юбке и свободной кофте.


— Я дарю позитив, — лучезарно опроверг её бойфренд. — И барсуку понравится, если знают его язык!..


— Мне тут не по себе... Русские очень странные, — поёжившись, огласила внутренние переживания молодая женщина. — Почему они этим занимаются? Это же нелегально. Они могли бы убирать улицы — неужели незначительная разница в деньгах стоит проблем? Или никто здесь не боится закона?


— Я не знаю, — пожал плечами ирландец. — Между прочим, Кей-Кей тоже русская, тебя ведь не смущает? — добавил он, называя «сокращённое» имя, образованное по инициалам с фамилией. На самом деле кодовое прозвище слетало с языка по всему проще — стремительной скороговоркой.


— Кей-Кей другая, — отрезала брюнетка, желая скрыть невольный блеск чёрных глаз, хотя не больно получилось.


— А у меня чувство, что она дала бы фору всем странным... И по легальности, — аккуратно вставил ирландский джентльмен в клетчатой рубашке, изображая, что читает надписи на световом табло. — Мы замечательно стоим, но для справки: в каком часу ты собираешься ей звонить?


— Может быть, ты?


— Джи? Что значит «может быть, ты»? Твоя идея была приехать сюрпризом. Без резерва в гостинице.


— Ты не смеешь все каникулы пинать меня под этим предлогом. Для справки! Не моя, а наша. Ты поддержал, — резанула Джи, воспламеняясь с неуверенностью, а потому близко к заполонению прекрасных глаз слезами. — Я позвоню. Просто на нервах немного, — женщина достала мобильный, в довершение к словам руки потрясывало. — Боже, мы правда здесь!..


— Так, Джи, соберись. Мы здесь, ок? Теперь спокойно набери по Вотсап. Я сверился по прилёту, это самое выгодное. Мы же не хотим лишить себя лишнего виски в пабе... Честно говоря, я бы уже открыл «Букинг-ком» для обзора отелей.


— Я знаю, что грёбаный Вотсап! — фыркнула брюнетка. Обычно она лояльно относилась к щепетильности бойфренда по поводу финансов, но не сейчас. Не в этом деле. Джемма выдохнула и заговорила о простом-толковом. — Кей-Кей просто скажет, в какой гостинице просто лучше и просто ближе, и мы просто туда заселимся.


— Ты сама много знаешь гостиниц в Дублине? Где лучше? Почему ты уверена, что Кей-Кей их знает в Москве?


— Я знаю!.. — брюнетка начала перечень названий, победоносно загибая пальцы и бегло озвучивая преимущества и недостатки. На словах «но там ветреная сторона» согражданин её прервал:


— Ты знаешь только потому, что твоя кузина и двоюродный племянник!.. — Джентльмен в зелёных кедах скосил на девушку и ободряюще улыбнулся: — Окей, заветная. Просто сделай это.


***

Косничёва великолепна. Яна не хотела признаваться. И всё же регулярно ловила себя на ощущении предательского притяжения.


Ксюша в высоких брюках, в нежной блузе с достаточно глубоким декольте, при каблуках, в свободном пиджаке. Стройная и элегантная, периодически опускает в карманы пальцы. Руки согнуты в локтях невесомо, а маневренность ходьбы легка, скользяща и очаровывает непринуждённостью. У неё отлично получается демонстрировать себя в обществе. Даже едкая улыбочка смотрится положительно обворожительно и, кажется, способна покорять бесповоротно сотни сердец.


Яна не хотела признаваться. Она ожидала и готовилась к тактике нахрапа от Ксюши. Желала.


Весь четверг две женщины стыковались урывками. Тот же режим продолжился сегодня.


Яна не хотела признаваться. Достичь кульминации лишь от проникновений пальцев был для неё скорее нонсенс, чем правило. Почему бы не с насилием? Если и жжёт, и колется. От блондинки, шибающей эйфорией закачательной страстности, оно в удовольствие.


Ночью снился жуткий сон с племянником. Яна проснулась в поту, резко дёрнувшись от кромешного ужаса. Она бы никогда и никому не озвучила вслух все детали кошмара. Спелёнатый комок развернулся — слишком мал для взрослого человека — отсечённая голова, из шеи которой пригоршнями валились черви. Широкоплечий палач, минуту назад проводивший «терапию» с тогда ещё живым племянником, френдли ухмылялся и смотрел на Яну так, что она ведь ничего ему не сделает. Горькая правда — её удел принять увиденное, сколько бы боли не нанесло. И лишь где-то далеко с глубокой подкорки раздавался тихий голос: «Я защищу тебя». Уделу смирения кое-кто не подвержен.


Яна не хотела признаваться. Она нарочно поддалась в борьбе в Ксюшином номере. И помышляла о сладкой мести.


Ксюша аккуратно постукивала ластиком карандаша о подоконник, словно отыгрывая внутреннюю мелодию. Подступы открыты, она на редкость без преследующих собеседников и не активничает сама. Обеденное время, перерыв конференции. Яна не успела подойти со своей тарелкой салата, как шум вибрации начал взывать из руки блондинки. Ксюша посмотрела на номер и нажала на сброс.


— Нет аппетита? — заронила Яна.


— Я имела плотный первый завтрак.


«В рот?» — едва не спросила Яна, но задала другое:


— Первый?


— Чёрт, привычка, — у Ксюши всё ещё сохранялся акцент, впрочем, менее заметный. Она улыбнулась краешком губ. — В смысле, я хорошо позавтракала.


В водопаде солнечного света, струящегося из окна, блондинка с манящей нагретой кожей. Янин взгляд, словно намагниченный, сам собой стремится в вырез блузки, лакомясь доступным участком. Сердцебиение учащённо фантазировало о том, чтобы отправить к чёрту и пиджак, и брюки.


Пауза неудобно замлевала. Про погоду показалось банально, темы сценарных спичей блондинку бы не захватили, — больше ничего не шло в голову. Снова раздалось тупое дребезжание. Что за навязчивость? Ксюша снова скинула вызов.


— Я не вовремя? — на всякий случай или вспомнив о вежливости, поинтересовалась Яна. — Может, нужно взять? Тебя оставить?


— Подожди. Нет. У меня другое предложение: давай отсюда сбе..? — Ксюшина рука завибрировала опять. — жим?.. Бл*дь!.. Ок, две минуты, хорошо? — она отошла на пару шагов, многозначительно цепко блюдя Янину согласную локацию. Меньше чем через полминуты её взор — в сторону, начал судорожно блуждать, а в речи сыпались приглушённые «fucking».


Яна сопротивлялась желанию вслушиваться в Ксюшин иноязычный разговор. Против воли и даже без особого знания английского ей хватило смекнуть, что о ком и к чему. Ревность вгрызалась несвойственно по-острому, словно в психике внезапно свинтили укромно спрятанный клапан. Безальтернативно. Жёстко. Грубо и глубоко.


— П*здец, — огласила Ксюша, вернувшись к Яне.


— Твои ирландцы?..


Видео мало? Решила их пригласить, чтобы повидала воочию?


Яна подразумевала, раздражённо хрустя остатками салата.


— Они не мои, сколько ещё повторить? — Ксюша глядела прямо. — Я не знала, что удумают посетить Москву. Они приехали, типа, буду их гидом на выходные и по вечерам на неделе. Да я не в городе вообще!..


— А ты? На жим отсюда — в Москву?.. — салат вероломно закончился.


— Gosh, что? — округлила глаза атаманка прилётных островитян. Заблудших и неприкаянных. — Похоже, что экскурсии — моя секретная стезя?


— Они в центре заселились?


— В х*ентре. В аэропорту тусят, отмахиваются от таксистов. Я сказала дать мне полчасика, что-то придумаю.


— Ты же не позовёшь их сюда?! — Яна прикусила язык, дабы не выдать емчуг ревности, а заодно не родить новых идей.


— Номера давно расписаны. Все вселяются-выселяются, но плотничкОм. Если только... — голубые глаза бесстыже осветились. — Нет, забудь.


— Не надейся, — отрицательно покачала головой Яна.


— Я же говорю «забудь».


— Хороший повод подселиться, попытка не удачна, — стараясь скрыть невольное разочарование, выразила Яна.


— Ну да, был бы у нас лишний номер, — пространно рассуждала леди Невинность, убирая карандаш вместе со смартфоном в небольшую сумочку, — а с администрацией можно бы договориться...


— Они Москву приехали смотреть, пусть по музеям ходят. — Яну посетило сумбурное соображение: — Ты, может, специально всё подстроила?


— Хотя я не против к тебе подселиться, но не настолько, чтобы создавать туристический бум, — блондинка радужно фыркнула, по всему виду за щепотку до того, чтобы рассмеяться. По лицу её шалили игривые мотивы.


— Сколько пафоса!


— Ладно, пару человек сложно назвать тури...


Яна прервала Ксюшину увёртку на полуслове:


— Хотела вызвать ревность?


— А ты ревнуешь? — госпожа Косничёва вмиг набралась внимательности, импульсивно-вопросительно коснувшись Яниной руки в районе запястья, будто за неожиданную добычу.


Признаться — было бы не сказать ничего. А если в зале постепенно рассасывался народ, это не говорило, что можно целовать, сломя голову, нервы и досаду. Яна готова была сама подселить Косничёву к себе, собственноручно перенеся все её пожитки, включая кондитерскую, лишь бы ирландцы стёрлись так же, как нарисовались. Но что будет после выходных? Упоминалась как минимум неделя?.. Там Яна даже не близко не сможет ничего контролировать.


Даже не близко она не могла контролировать не только ирландцев. А ведь Ксюша — очень привлекательная.


Ты предлагала побег? Как насчёт дистанции до номера?


— Ксюш, хватит, — выдавила Яна.


— Хватит что? Это, — молодая женщина выразительно повела глазами, ощутив с фронта подоконника под полой пиджака украдкой пробравшуюся на талию руку, — простой вопрос, — докончила тише.


— Хватит жарить меня морально.


~~

Туалетная кабинка тесная и, несмотря на новенькую отделку, явно не самая ортогигиеническая. Хотя кто знает: уборщица наяривает химией с регулярностью маньяка — чего стоит доплата. Так или иначе, дистанция до номера оказалась непреодолимо длинной. Пока конференция в разгаре, коридоры пустынны, и ничто не мешало завернуть за ближайший угол. Озираясь, женщины целовались, обтирая спинами химию на всех стенах, пока, задевая косяки, не заперлись в кабинке. Одежды их сплетались, цепляясь пуговицами и там же — шарфом. Ксюша закусывала стоны, звуки сопения и рычания сполошны-непростительны-глухо.


— Ты не ответила, — она держит между двух пятерней Янино лицо, страстно сжимая и смотря в глаза серым беспроглядным туманом. Внутри она такая горячая влажная, что гул души затмевает слух: — Ревнуешь? — в клочья звуков зыбко.


Яна хочет вжаться впритирку, впечатав в стену, но руки не пускают — сложный взгляд не пускает, отчаянный взаимный ребус лица не пускает, гомон двинутого по фазе дыхания не пускает.


— Если кто-то тебя тронет... или ты... — бормочет наконец, — просто вырви мне сердце.


— О,... хорошо, — блондинка налегает головой назад. Взъерошенные волосы образуют хаотичные изгибы, а какие-то узорами липнут ко лбу. Капелька пота на виске катит медленной струйкой. — Ещё, — беззвучно просит-выдыхает куда-то чуть ввысь Ксюша.


Яна настигает её своим распечённым телом, пытаясь догнать всюду везде.


— Давай, родная, — шепчет осоловевшим губам. — Поцелуй меня.


Ксюшин рот мучительно сладок в не-соображении, нежен-податлив, лишаясь дыхания. Она пытается отникнуть что-то сказать, но оказывается наполнена и поглощена. Оргазм пробивает её мягкой эластической судорогой, отдающей в истоме Яны каждым нервом. Под спад волны Ксюша обретает волю губ:


— Я люблю тебя, дура, — произносит хрупко и пьяно.


В воцарившейся тишине послышались отдалённые шорохи. Никак, маньячка клининга грянула на свои владения.



17. В ожидании твоего звонка

Ксюша едва держалась на ногах, стараясь концентрироваться, чтобы не закрыть глаза от наливающего наслаждения. Она так давно этого ждала — Яне не потребовалось усилий довести до пика почти в мгновение ока. Свет то мерк, то заполонял сознание яркостью вспышек. Бесконечностью до — серые мышиные бега. Бесконечностью до — кокон из шлейфа наянливых фантазий. Бесконечностью до — бредовая деревянная грусть. Цвет её счастья — болезненный, утробный, ненасытно скоротечный. Нега драпировала осязаемостью спектра. «Я люблю тебя, дура», — из ранимого внутреннего — краски и ноты вовне пересекались, сливаясь и совмещаясь, как шёлковый шарф впутался между скреплений пуговиц.


Янино лицо — чувственное, выразительное, мятежное. Напруженное аффектом. Его хочется трогать, ощупать каждую ложбинку и впадинку. Нос, скулы, лоб, прикрываемые перед веки её глаз — всё доступно Ксюшиным рукам, изучающим кончиками пальцев. Не длится и минуты. Посторонние звуки за дверью кощунственны непрошеной интервенцией. Момент, кричащий продолжением, обрушивается прахом. Ты боишься? Быть пойманной, уличённой? Подозрений? Ты беспокоишься прямо сейчас. В каждой ложбинке и впадинке. Пытаясь поправлять — и одежду. Ты боишься? Подмочить репутацию так же, как твои пальцы, торопливо поднимающие на мне трусы. Такая пугливая, суетишься выпутаться...


Всё же — конспиративно предприимчива.


— Держи прокладку, — нарочито громко вещает, аккуратно выскальзывая за дверь. «Да ладно?» — панически смехотворно безумием. Нужды непосредственного участия в кабинке заявление никак не ушивало, и Яна добавила с кудесным морганием: — Скверно, конечно. Но можно попробовать застирать в номере...


Ксюша не устрашена. Что ж, можно и так.


Как пыхтит караульная со шваброй — слышно даже здесь. Фокус не удался? Включен напор — Яна, похоже, усердно намывает руки.


— Выходи уже, — вздыхает она.


Ещё немного.


— Ты там долго? — по интонации Яна близка к ощущению, что блондинка впрямь меняет несуществующую прокладку.


— Кошмар, — Ксюшин выход с правдоподобным огорчением, — не знаю, что будет со штанами!..


— Да вроде не так чтобы слишком заметно, — машинально отзывается Яна.


— По-твоему, не слишком? — Ксюша повертелась задом, сдерживая ухмылку. — Дашь шарфик зашторить?


На Янином лице курьёзный шок. Не только от увиденного. Отдать шарфик — значило расшторить сине-багровые — Ксюша успела проверить цвет — следы страсти, оставленные со среды.


— Ты можешь повязать пиджак для этого, — к чести Яны, нашлась довольно быстро.


— Точно. И как я не догадалась?


Сказано — сделано.


Уборщица тем временем продолжала яро трудиться, не без молчаливого злорадства наверняка отметив драму дорогих брюк. Осуждающе пыхтеть, однако, перестала.


Знала бы, до какой степени без разницы.


***

— Ты носишь в сумочке гуашь? — поинтересовалась Яна. Женщины поднимались на свой этаж в гостинице. — Боюсь помыслить, что там ещё... Костюм не жалко?


Не такая художница. Или не по гуаши. Даже обидело. Скорее, колюще-режущие.


— Это не краска, — Ксюша качнула плечами. Приметив новый курьёз, опровергла: — Не переживай так, ты тут ни при чём. Маленький порез, сама сделала.


Ни при чём. Не совсем. Не будь Яны, она бы не сделала. Явно не для бабы, размахивающей тряпкой.


— Зачем?!..


— У тебя память, как у рыбки? — скосила Ксюша. — Никогда не спрашивай, зачем. Но сейчас мне действительно надо в номер. Застирать. Ты можешь идти в зал, ценные темы пропустишь.


— Спроваживаешь? — навострилась Яна. — Что ты решила с ирландцами?


«И это тоже».


— Посмотрю отели в Москве поближе к дому, — Ксюша не собиралась шифроваться. — Weekend как-нибудь переживут без меня.


— Если хочешь переселиться ко мне, — сквозь зубы и через недолгую паузу негромко регламентировала Яна, кивнув в сторону, — пусть займут твой номер.


Женщины как раз к нему подошли.


— М-м, соблазнительное предложение, — улыбнулась Ксюша, одаривая красноречивым взглядом. — А можно без них? Я просто переселюсь. Глупо, что мы до сих пор не сделали.


— Нельзя. Только так.


Упрямство на грани абсурда?


— Ян, ты недавно приводила уйму доводов против, — с лукавством политика маневрировала Ксюша, отпирая номер. Приглашение не обсуждалось, Яна вошла вслед. — Прежде всего, они приехали в Москву, а что здесь?.. Или ты хочешь что? Истерики, п*здец? — вопрос ребром. — Волнуешься, что в Москве я пойду с ними зажигать?.. Думаешь, я уехала из Ирландии, потому что там не трахалось?


Блондинка развязала рукава пиджака на животе. Откинула шмотку на кровать, начала снимать брюки.


— Причина прозаичная и логичная, — Яна не отводила взгляд от её манипуляций. — Здесь у тебя успешнее роль — фирма отца. А пока время шло, на место главы мог не сегодня-завтра сесть другой человек. Иногда стоит быть наглецом, иначе как потом смотреть в глаза судьбе. И у тебя получилось. Сколь ни удивительно. Но с каждым месяцем вернуть позиции было бы сложнее... Я тебя не обвиняю — напротив, ты поступила очень правильно и прозорливо... Не далеко ходить: буквально три недели назад Валера причитал о продаже бизнеса.


— С этого момента поподробнее, — заострилась вниманием Ксюша. — Всерьёз — продать?


— Он не поспевал, работал на износ. Центр искусств ему всегда больше импонировал, а на двух стульях не усидишь. Да ещё с рождением ребёнка прибавилось хлопот.


— Выходит, я вовремя.


— Да. Очень своевременно. Но пускать затравки про то, что ты вернулась якобы ради меня, а там тебе плохо «трахалось», наверное, ни к чему..? Ты в самом деле хочешь об этом сказать?


Ксюша разоблачилась до блузки. Она смотрит в зелёные глаза чуть сверху и не моргая.


— Можно заниматься множеством вещей, просто чтобы скоротать время, — звучала она. — Можно придумать себе десятки убеждений и увлечений, просто чтобы скоротать время. Они будут такие замечательные!.. — усмехнулась молодая женщина. — Превосходные!.. Можно завести горячих любовников, обманывать напропалую и плевать на предрассудки — просто чтобы скоротать время. Можно даже жить, год или больше, просто чтобы скоротать время. — Ксюша заключила.


Однажды ты сказала говорить о том, что внутри. Однажды ты сдвинула этот камень во мне. И теперь я не могу остановиться. Я не хочу коротать время. Стоять на горе изумрудного острова, в синеве чудно трансцендентного неба, и воображать весточку от тебя. Томные месседжи, которые ты не отправила. Твой голос, ждущий тепла. Твои одинокие глаза, которым так хочется показать всю эту палитру. Мечты — лучший художник.


Камень падает. Его не остановить. Свобода велика. Я глупо помышляла, что всё это время ты думаешь обо мне. И Голливуд не соткал бы такой красочности, сладости твоих переживаний. Когда зажигаются огни на побережье океана, и все эти люди идут гулять и дышать наркотиками, просто чтобы скоротать своё тщетное время, я только желаю, чтобы ты была рядом, обнимала и говорила со мной. Мне столько всего надо дать, рассказать тебе, даже молча. Потому что в тебе это поместится. Мне столько всего надо получить от тебя. У меня раздвоение личности. И я бормочу в ванной вслух, изнемогая разбить стены, потому что этого так много, ты далеко, а я больше нигде.


— Ты мне часто снилась... — сообщает Яна.


— И что я делала в твоих снах?.. — Ксюшу не отвлекает сквозняк из приоткрытого окна.


— В этом проблема. Я не помню.


— Ни одного сна? — обескуражено гложет любопытство. — Тогда почему ты знаешь, что там была я?


— Назовём это: жил-был Лоа, который воровал мои сны, — ввернула Яна в своей пасторальной манере загадками.


Взятки гладки с идиллических шуток о важном.


— Что за пёс Лоа, полагаю, непринципиально. — Ксюша решила переиграть: — В стране, где каждый второй хоть сколько-то, но верит в лепреконов и магические силы, я поняла одну штуку. За ними часто прячут реальные психологические мотивы. Продолжай, мне интересно.


На улице сильный ветер сгибал деревья, срывая в вертопляс единичные листья с узлов. Палящее солнце июльского дня терялось за нагоняемыми на небе облаками. Колебание в зелёных глазах сменяется ранимой смелостью.


— Я перестала любить людей и утратила веру, — делится Яна, не поправляя сбившийся и оголяющий шарф. — Лоа на прикорме забирал мои чувства и воспоминания. Ты права психологизмом: например, защита от стресса? «Лоа» исцелил мои раны: ведь их не может быть там, где сплошная чёрная дыра. С другой стороны, психика по своей сути феноменальна и абсурдична. Что же более противоестественно: видеть «мистику» или пытаться опираться на рацио — научную концепцию, которая ломает всё новые костыли, не выплывает? Море пробелов, несостыковок и неизвестности. У нас не может быть слов-определений для многих вещей. Просто потому что мы не знаем. — Яна подвела мудрёный итог и очень легко, подтрунивая без сожалений, самопроизвольно сворачивала ему шею: — Я называю Лоа, давай считать шуткой и метафорой. Но если бы я не поверила в этот юмор, никогда-бы-никогда его не увидела. Мы с тобой прошли бы мимо, потому что вместо меня жила и бодрствовала другая сущность... Жил-был Лоа и воровал мои сны.


— Так откуда ты знаешь, что снилась я? Часто.


— Обзовёшь рыбкой? — с мило-рисковой застыдчивостью. — Не так уж далека... Когда я начала вспоминать, не покидало ощущение, что просто знаю. И что долго. Но я действительно не отвечу, что именно тогда снилось. Знаю только, что ты.


Звонил телефон. Бесконечностью до — она ждала этого звука. И номер абонента, стоявшего сейчас во плоти перед ней. Цвет её счастья переплетался с тогда и теперь.


Ксюша единым порывом прижимается к Яне, телом к телу, лоб ко лбу, беспорядочно вороша её волосы и душевно бормоча:


— Жил-был Лоа... Мне нравится... — Мобильный всё вибрирует. Блондинка нехотя отрывается: — Дай мне минутку, ок?



18. Клеймо в ознобе

{Более полугода назад}


Декабрьское раннее утро снежное и мрачное. Прогулка с собакой. Душ. Фен. Костюм из чехла. Яна пьёт кофе на кухне. Предновогодняя мишура, украшающая город, не трогает. Холодно на улице — холодно на её душе.


Яна не помнит себя и своих чувств. Она не думает о прошлом. В зените её мыслей — текущие процессы. Этот цвет — сизый. Сегодня четверг. Пять минут на чёрный кофе — горячий. Вчера не давали спать. На трёх м*даков во дворе не хватало бомбы. Хотя такие выживут даже при ядерном взрыве.


Яна не помнит дуб из детства. С суровой корой, замурованное в проросшем облике существо — дракон с одеревеневшей чешуёй. Вместо крыльев у него — бессчётные листья, и всё же недостаточные, чтобы взлететь. Яна не думает о деревьях и драконах.


Яна как будто забыла, что у неё есть сестра. Она вспомнила о ней, лишь когда та позвонила. Яна не думает о людях и предпочла бы ни с кем не встречаться.


Яна не пишет картин. Она не помнит, зачем это делать. Полотна убраны. Без разбросанных красок легко поддерживать порядок. Так же, как в её голове.


Яна не помнит Ксюшу. Она не думает о блондинке, которую не готова прощать.


Яна сторонится всего, что может вызвать боль.


Вчера, стоя в безлюдном офисе, она обнаружила, что её личная воля прекратила существование. Не способна переучиться в одночасье, ни дать отпор. Ведь так лучше — так проще. В её одиночестве нет никого, кто бы сказал: «Ты отвернулась, чтобы не видеть, подобно лишённому волшебных волос, теперь вынуждена ходить по кругу в кандалах и с выколотыми глазами». Яна не помнит легенду о Самсоне и значений символов. Она не способна видеть или противостоять. У неё нет направления, идей и чувств. Лишь эта странная затяжная пустота внутри. Хотела бы открыть окно, чтобы выкричать её, но импульс сразу затирается. Секундой позже она уже не помнит своего желания. Нервно-паралитический яд, затмевающий здравым смыслом, копился месяцами, и кандалы железны. Молоть в жерновах, молоть в жерновах.


Яна стала правильной. Она уже не должна была и обнаружить. Несуразная абсурдная случайность — в полной темноте едва брезжащий последний лучик веры. Рука дрогнула, словно уколотая. Кофе расплёскивается по кухне, чашка вдребезги разлетается. Задачи чехардой зудящей программы в голове: собрать осколки, отмыть следы, немедленно. Кто их говорит и кто приказывает? Почему она так быстро слушается? Кровь на руке без боли удивляет, как мрачное сизое отражение в стекле.


Тысячный бес незримого легиона был со своим характером и особенностями. Бесы всегда конкретны и с именами собственными. В грешной попытке наотмашь нивелировать его силу, Яне хотелось величать проще и с маленькой буквы, как пишется тварь, апатия, змий-о-десяти-головах или иной зверь. Она не понимала, с кем имела дело.


«Ладно, лоа, — говорила внутри Яна, куря у дверей заведения. — Тебе это не понравится, но мы идём в клуб. Я буду чувствовать. Какие бы мысли ты в меня не подпихивал.»


Через несколько часов женщина в обесчещенно приличной одежде, стоя на коленях в грязном снегу за клубом, блевала с перепоя. Слёзы сыпались градом. Горькие, словно скипидар. «Глупость. Позор. Чувства все к этому ведут. Прекрати цепляться за веру. Будь разумной». Битва проиграна, Яна разгромлена.


С каким-то даже приятным смыслом в понедельник ступала в офис, успев за выходные смыть следы пятничной ночи и отоспаться от галдежа трёх м*даков. Мимолётная агония казалась призрачным ненужным сном. Минутное помутнение. В качестве поощрения за возврат на правильный путь Лоа позволил кратко полюбоваться небом за окном. Спокойно, стабильно, сухо. Минула рабочая неделя, всё вернулось на круги своя. Вот бы ещё стены не были тусклыми и молчаливыми... Но что если не Лоа «позволил», а именно «помутнение», затираемое в памяти, пробило брешь для эмоций?


— Ладно, Лоа. Этот п*здец тебе точно не понравится... — начинала Яна снова и снова.


Опять и опять Лоа наносил ответный удар. Яна собирала себя по частям, поднимаясь из праха. Всякий раз снедаемая пучиной сомнений, начинала снова.


Перелом пальца, сильные ушибы копчика и голени. Последняя раздулась вдвое, не помещалась в штанину и награждала хромотой — не шагнуть без боли.


— Слава Богу, перелом только пальца, — выслушав вердикт по рентгеновским снимкам, счастливо выдохнула Яна, будто где-то по заспанным ночным лабиринтам травмпункта словила кайф.


— Я бы не радовался даже ушибам, — хмуро скосил врач с дежурной щетиной. — В вашем случае они сами по себе серьёзные. Не знаю, какое чудо вас спасло, но чуть больше удар копчика — парализация.


Любое движение отдавалось прострелом то там, то здесь. Кое-как выковыляв из больницы, с гипсом на пол руки, Яна задумчиво курила. Она не понимала, с кем имела дело. Не пощупать и не доказать. С риском покалечиться, непоправимого... Сомнения вгрызаются в жилы: «Безалаберно. Безмозгло. Бестолково. Ты борешься с ветряной мельницей, испытывая судьбу и кости». Но Яна знала уже немалое. Его зовут Лоа.


Она его видит. И по крупице возвращается её память. Первым всполохом являются голубые глаза и опасный зигзаг. Столь отчётливо, точно бешеный олень, проскользнув мимо бдительного стража, всё время не покидал во снах. Почему Она? Зачем?!..


В общей сложности у Яны уйдёт около полугода в ожесточённых сражениях за каждый дюйм своих чувств.


В феврале воскресным вечером она созерцает букет цветов в вазе на своей кухне. Собирается и уже выкидывает в урну — тотчас вынимает. Опускает обратно, доливает воды и закидывает сахара. Они красивы. Яна приняла направление опасности, но цветы тут ни при чём. Или напротив, очень при том.


***

{Настоящее время}


Пока Ксюша со своими великолепными обнажёнными ногами сновала туда-сюда, застирывая брюки, переговариваясь под шум воды с прилётными ирландцами, а заодно снимая блузку, оставшись лишь в кружевном белье, Яна теряла голову. От блондинки штормило хлеще непогодной бучи за окном. Было мало, как строптиво отдавалась в туалетной кабинке, жарко источаясь на руку и ревностно требуя. Было мало её глаз, шума дыхания, мешающихся стонливых сообщений и междометий. Этого не достаточно.


— Всё никак не спрошу, — Ксюша перекинулась корпусом накось через косяк, держась за последний изящными длинными пальцами, как за любовника, — а где Монти?


Яна отвечала про передержку у сотрудницы.


— Судя по тому, как тебе нравится тусить со мной, ты уже не спешишь на конференцию? — Ксюша вильнула в проёме в переодетых трусах, намереваясь повесить на сушилку мокрые. Логично, пострадали не только штаны. — Поедем кататься на квадриках? Здесь недалеко прокат.


— Если ты поедешь в белье, — согласилась Яна.


Ксюша запустила выразительный взгляд.


— Чёрт, девочка моя, там холодно, я продрогну, — с толикой сожаления реяла она. — Ты видела, что творится за окном?


— Альтернативы? — обратилась Яна. Например. Не далеко ходить.


— Я поношу шарики, — вывела Ксюша. — Вообще-то предпочла бы вставить в тебя... Я и так слишком horny, — уклончиво признавалась, открывая «молнию» на довольно внушительном чёрном тряпичном и отливающим «сундучке». Примолкнув, Ксюша явно даже выбирала из вариаций. — ...Зато сможешь дразнить хоть весь день...


Яна от любопытства сделала шаг. Были крупнее и меньше, с колечками или с петлями. В уме витал вопрос о дюжих запасах. Откуда столько и всякого — задавать, пожалуй, бессмысленно. Спасибо, не надо лекцию про ассортимент секс-шопа, революции и технологии много прошлых веков — сама не вчера родилась.


— Хочешь, чтобы дразнила? — сипло вопросила Яна, у которой давно драконово скручивало низ живота, а взгляд мутнел. Похотливая девчонка сводила с ума.


— Я всё хочу, — запальчиво обернулась блондинка с бурей в глазах. Не была до конца рада тому, что предложила? Но Яне это нравилось. Ксюша остановилась на выборе, поднимая на пальце из «сундучка» и затравленно бормоча: — Gosh, я свихнусь.


— Вроде бы в этом весь смысл, — аккурат подцепленная по бокам пальцами, кружевная вещица замедленно минула окаты бёдер и вскоре свободно падала к ступням. — Но ты можешь взять поменьше.


— У меня не настолько развиты мышцы, и не смогу контролировать, — пока Ксюша рассуждала, Яна слушала её волнительный запах, наполнившийся призрачными пикантными нотами. — Не хочу, чтобы выпадали.


~~

Полутора часами позже они едут на одном квадроцикле по кочистым полям в облачных тенях. Шлемы не надели, сомнительная прелесть потом исчёсывать голову. Мужик из проката гневно сетовал. Решительно ясно, женщины могли снять в любой момент, едва покинув зону надзора, но шлемы стесняли бы несручной ношей. Вконец, не устояв перед очарованием блондинки, которая к тому же сулила доплату, мужик отпустил. Лишних денег не взял — взял обещание быть осторожными.


Яна в тёмных очках — солнце иногда мелькает. Она спереди на сиденье, но периодически рулит Ксюша. Перед въездом на очередную лесную дорогу Яна говорит сделать привал. Ксюша готова была гнать дальше — бесконечно гнать. В молчаливом родстве. Когда Яна закуривает, озираясь на природу, молодая женщина по-прежнему таинственно тиха. Присев задом на сидушку, она вытянула упором в землю одну ногу, другая слегка согнута в колене. Блондинка смотрит исподтишка, не заговаривая.


— Тут меньше ветра, — произносит Яна, — или он сам по себе убавился.


— Будет гроза, — Ксюша механически чуть проворачивает пятернёй на рукояти руля.


— Почему?


— Вон там, на горизонте, — лаконичное свидельство. Туча кренится в дали над домами.


— Мы далеко заехали? Успеем вернуться?


— Да. Если ты хочешь.


Яна вглядывается в лицо. Давно ли Ксюша заприметила тучу, идущую вслед? Не горит желанием возвращаться?


Кстати о хотелках.


— Попасть под ливень — мало удовольствия, — незатейливо выражает Яна, выдыхая финальную затяжку и затаптывая окурок. — Мне надо подобраться к одному человеку с конференции. Никак не удаётся. Видимо, ему больше нравятся блондинки, — Яна вскользь усмехается. — Ты его уже обворожила. Надеюсь на твою помощь, — в лёгкости звучит не просьбой, скорее, безапелляционным обращением.


— Кто конкретно? Я много с кем общалась.


Яна назвала. Это действительно была крупная рыба. Не проблема перекинуться на других, но Яну особенно интересовал именно он.


— Потенциальный клиент? — выявила Ксюша. — С чего я должна помогать конкуренту?


— Тривиально — постель, — мелодично оглашает Яна. — Ты же спишь со мной, — она проводит указательным пальцем по приоткрытым в недоумении Ксюшиным губам, вызывая вздрагивание. — Кроме того, у тебя уже есть депутат и «важная шишка». А с этим — ты даже не знаешь, что лучше делать.


Яна говорит правду. У Ксюши нет нужных идей, кроме стандартных предложений.


— Скажи прямо, что хочешь использовать меня, — черёд блондинки противоречиво усмехнуться.


— Я и не скрываю. Хотя не назвала бы таким словом. Мне кажется, просто проявление взаимопомощи. Ничего феноменального, тем более, чтобы строить такую мину, будто тебе пересолили овсянку. Но... не настаиваю. Думала, ты сама охотно...


— Да, — выпаливает Ксюша, прежде чем Яна успевает завершить фразу. — Я сведу вас.


Надрыв интонации. Яна восхищённо изучает, как женщина взведена, словно курок. Под её хипповыми одеждами, спецоблачением для езды по грязи, в нежности бархатистой кожи буйствует рельефный накал.


— Хорошая девочка, — момент похвалить. От любопытства Яна проникает руками под её толстовку и майку, а там и под лифчик. Обнаруживает тугое ощущаемое. Ксюша закусывает губу, рвано дыша и старательно не смыкая век. Взгляд у неё при таком усердии всегда бездонно болезнен. Крамольный. Эмоционально густой. Отчаянный. Отпечаток зримой боли пьянит, как недосталая доза. — Ладно. Что решилось с ирландцами? — Яна ласково нажимает, сатанея от собственной сдерживаемости. — Собираешься ко мне переселиться?


— Да, — клокочет хрипотцой, сплетая путающейся скороговоркой: — Они будут завтра... я договорюсь с администрацией... Пустишь сегодня?


Пауза осторожничает, не слишком быстра.


— Хорошо, я хочу сегодня, — признаётся Яна. Перед ней горячая, распалённая, манящая. — Надеюсь, ты не нарушишь планов.


— Что тебе надо? Поставить на мне клеймо? Что я твоя? Чтобы видели и поняли? — судя по всему, речь о прилётных экс-любовниках.


— Нам пора, — туча приближается, убраны руки. — Я поведу. Только направляй, я не так ориентируюсь в местности.


Через минуту Ксюша обнимает сзади, прилегая телом вплотную. В молчаливом ознобе. Сквозь пронизывающий ветер горячо.